Грезить и видеть – два действия, которые плохо совмещаются друг с другом; кто слишком свободен в мечтах, теряет остроту взгляда; кто слишком точно зарисовывает увиденное, теряет грезы глубины. Книга Жака Бросса – о непрекращающемся противоборстве этих двух состояний. Жаку Броссу нравится видеть, и он дает нам почувствовать, какое удовольствие испытывает от этого. Его самым сильным желанием было стать прозорливым свидетелем происходящего в мире. Чтобы противостоять искушению побега, он надежно привязал себя к самым близким из окружающих его вещей. Но несмотря на его твердое решение отказаться от грез, скрытые поэмы, пробиваясь из-под рисунка с натуры, рассказывают нам о глубинах бытия. И тут даже самые прочные вещи не могут оставаться в своей скорлупе. Самые обычные вещи сбрасывают с себя изношенное платье обыденности. И, внезапно представ обнаженными, они становятся самими собой. Самые незначительные вещи становятся зародышами мироздания. С этого момента любой предмет может стать центром медитации о вселенной. А еще любой предмет может стать, как выражаются философы, «открытой дверью в мир». Любое существо на земле может подарить нам, как говорит Жак Бросс, «постепенное осознание мира»[283].

Чтобы решиться на такую медитацию о разрозненных предметах, Жак Бросс вначале попытался забыть о привычных ценностях. Всё свое существо он сосредоточил во взгляде. Думал, что сможет превратиться в чистый взгляд на мир. Но тот, кто увлечен описаниями, слишком жадно впивается взглядом в предметы, чтобы не наделить их частицей собственной жизни. И напряжение между ним и этими вещами возрастает настолько, что ему кажется, будто вещам нравится быть видимыми, будто они желают, чтобы на них смотрели. И раздвоенность исчезает. Человек, которого хотели отстранить от происходящего, «рвется на сцену», «наш силуэт, тень человека, еще не ставшая бесплотной, врывается в пейзаж, сливаясь с окружающим миром, в котором ей нечего делать»[284].

Здесь перед нами раскрывается главная тема книги: Жак Бросс доверительно рассказывает нам о драме метода. Он хотел видеть, видеть и только, хотел быть надменным свидетелем из другой, чуждой человеку, вселенной – но вот он грезит. Хотел быть равнодушным, готовым видеть всё что угодно – но вот он целиком захвачен наблюдением за существами низшего порядка, частичками здешнего мира! И в итоге эти существа, на которых он смотрит так пристально, пробуждают в нем необычные грезы. Толкователи снов** при помощи своих ключей к сновидениям быстро выделяют в особую группу сны, в которых присутствует определенное животное***. Кто видит во сне кошку, тому никогда не приснится лошадь. Но Жак Бросс не ищет разгадки в «Ключах к сновидениям». Повторим еще раз: он хочет видеть, а не грезить. Если ему встречаются объекты-грезы, необычные объекты и необычные грезы, это происходит при свете дня, в полях или в его плодовом саду. Именно эти объекты-грезы и придают такую самобытность его книге.

Драма метода не ограничивается одними только общими планами. Мы знаем: она происходит перед каждым объектом внимательного разглядывания, особенно если этот объект – живое существо. За колоритностью отдельного индивида проступает мощь – а порой и гротескное всемогущество – всего рода человеческого. Высокая судьба этого племени словно бы укрупняет даже ничтожнейшего из его представителей. В его лице всё племя являет свою неповторимость. Человечество пребывает на своих вершинах, откуда, как ему мнится, правит миром, и созерцает других существ. И каждое животное кажется ему проявлением уродливости жизни, похожим на сбывшийся ночной кошмар. Тут нет места слишком простой философии. Каждая порода неопровержимо свидетельствует о существовании какой-то другой жизни. Каждая порода – демонстрация жизни, не желающей, чтобы ее сравнивали с какой-то другой жизнью. Иногда кажется, что Жак Бросс, большой друг животных и растений, страдает от того, что каждая порода существует сама по себе, вне контактов с другими. Не забудем: это человек смотрящий, он целиком захвачен актуальностью того, что видит. Он не станет обращаться за советом к научным или псевдонаучным философиям жизни. Живые существа – то, что они есть. Даже когда они не притягивают взгляд, мы, чтобы их узнать, должны заставить себя на них смотреть. Подобный созерцательный мазохизм проявляется у Жака Бросса, когда он заставляет нас разглядывать устрицу или бегемота, мягкую уродливость или жирную уродливость.

Но есть и объекты, сами по себе располагающие к разглядыванию: разве цветы – это не картинки в большой книге мира? Жак Бросс знает цветы, любит их, разводит. Умеет помочь весенним цветам расцвести в неблагоприятное для них время года. Он превратил свою кухню в теплицу, где подготавливает к цветению гиацинты. Когда в его книге заходит речь о цветке, перед читателем открываются неведомые глубины. Например, страницы, которые Бросс посвящает рождению ириса, явно свидетельствуют, что он – преданный союзник цветочного царства. Эта преданность проявляется по-разному, и, отслеживая ее в деталях, мы получаем нечто вроде бодлеровских «соответствий» в миниатюре. Удовольствия, которые доставляет цветок, взаимосвязаны, они перекликаются, поддерживают друг друга, сливаются друг с другом, создавая чувственную гармонию. «Из всех цветов ирис, пожалуй, больше всех напоминает живую плоть: мы видим здесь и нежные изгибы языка, и четкие очертания губ, и сладострастные выпуклости; под этой полупрозрачной кожей просматривается тончайшая сетка сосудов, по которой циркулирует жизнь; но эта плоть так слабо защищена, так уязвима, что ей можно причинить раздражение или ущерб даже взглядом; кажется, это одна из вещей, созданных для наслаждения чистым созерцанием, в котором не решаешься признаться самому себе»[285]. Проницательный взгляд, которым так гордился наблюдатель, вдруг становится робким: эта нерешимость свидетельствует о целомудрии.

Ароматы, которые соответствуют нежности форм и красок ириса, ненавязчивы: «Форма цветка является прототипом курильницы; весь его аромат – неуловимое сладковатое дуновение, которое можно назвать тенью запаха»[286]. Можно ли лучше сказать о радостях утонченного созерцания, способного наслаждаться даже тем, что мгновенно улетучивается?

Наблюдение за неживыми предметами, казалось бы, не должно вызывать такого же чувства единения и сопричастности. Однако в книге Жака Бросса есть глава, посвященная скале, и глава, посвященная горному хрусталю. Так он открывает путь к одинокой медитации о неодушевленных предметах. Значительность этих описаний – в их прямоте. Зачем штудировать трактаты по магии, если мы располагаем точными данными о минерале? Зачем вчитываться в средневековые лапидарии? Грезе ни к чему традиции – она еще слишком молода. У драгоценных камней, когда они оказываются на нашем столе, нет истории. Они рассказывают нам всё о своей вечности. «В сердце кроваво-красной яшмы оранжевое пламя кружится вокруг незатухающей алой жаровни»[287]. Каждому читателю захочется по примеру Жака Бросса собрать свой собственный лапидарий. И тогда в царство камня проникнет нечто человеческое. Горный хрусталь может помочь нам грезить.

Впрочем, книга не содержит никаких рекомендаций – читателю предоставляется право самому сделать выбор. Он может выбрать свое животное, свое растение, свой камень. Ему предлагается собрание прекрасных вещей, откуда он может забрать вещь, которую ему захочется видеть снова и снова, трогать, ощупывать, – иначе говоря, ту вещь в окружающем мире, которая когда-то подарила ему радость чувствовать. Разве Гёте в одном из писем Шиллеру не говорил о «вещах, которые приносят счастье»?..[288] Чтобы услышать от вещи призыв наслаждаться жизнью, пожелание стать счастливым в мире вещей, перечитаем страницы, где Жак Бросс размышляет о самом красивом из плодов – о персике.

Он круглый. Вещи, которые приносят счастье, – круглые****. Счастье округляет всё, что им пронизано. Но, разумеется, круглота персика – плотная, ощутимая, уютная. Это не простое воплощение какой-то платоновской формы в геометрии идей – персик никогда не превратится в «сферу». Его совершенство происходит от неровностей: «Персик неровный, как человеческая плоть, и, подобно плоти, сопротивляется любому геометрическому синтезу»[289]. В сонме образов, волнующих воображение нашего писателя, персик превращается (возможно, слишком быстро) в щеку и в женскую грудь. Но чтобы добраться от щеки до груди, надо преодолеть столько препятствий! Я умышленно увеличиваю расстояние между этими образами, чтобы оттянуть момент наивысшего, «острого и завершающего»[290], как говорит Жак Бросс, наслаждения персиком – момент, когда можно будет впиться в него зубами. Для Жака Бросса всё ясно: наслаждение получено, искушение одержало победу. Впрочем, эту победу мы предчувствовали с самого начала. Перед искушением съесть яблоко еще можно устоять. Но кто устоит перед персиком?[291]

И какая диалектика скрыта под этой бархатистой кожей, под этой сочной мякотью! В центре – твердая косточка, изборожденная глубокими морщинами. Жак Бросс изумленно останавливается, наткнувшись на эту враждебную массу. Но о причинах такой враждебности не говорит ничего. Быть может, он не знает, наивная душа, что из ядра персиковой косточки готовят настой, которым ревнивец может отравить неверную подругу? Как говорил мой преподаватель философии, во всём есть всё. Внутри бальзама притаился яд, в сердце счастья – зародыш преступления. Ах! Персик был бы куда более выразительным символом, чем яблоко.

Я сам добавляю эту капельку дьявольской грезы к эпизоду, где Жак Бросс описывает свою идиллию гурманства, свою грезу невинной чувственности. Ведь прелесть книги – в том, что она вызывает у читателя желание добавить к описаниям автора образы из собственных грез. Жак Бросс вначале думал, что сумеет быть объективным, но грезы увлекли его за собой. Так не будем удивляться, что мы не смогли сохранить объективность, читая его книгу. Читатель, которому близки образы Жака Бросса, прибавляет к ним свои. И это одно из самых больших удовольствий чтения.