Свершись в своем астральном свете!

Возникни! Пресуществись! Вздымайся!

Стань своим собственным цветком!

В предисловии к переводу книги Мартина Ламма о Сведенборге Поль Валери писал: «Прекрасное имя „Сведенборг“ странно звучит для французского уха. Оно пробуждает во мне целый рой неясных мыслей, в центре которых – фантастический образ странного персонажа, не столько запечатленного историей, сколько созданного Литературой. Должен признаться: еще несколько дней назад я знал о нем только то, что осталось в памяти от очень давнего чтения. Серафитус-Серафита Бальзака и одна из глав книги Жерара де Нерваля были моими единственными источниками, из которых я не пил десятка три лет»[196]. То, что столь проницательный ум, как Валери, смог сохранить в памяти как незабываемый дар юности воспоминание о чтении «Серафиты», связанное с великим именем Сведенборга, – факт, ставящий перед нами во всей остроте проблему, каковую представляет собой это странное сочинение.

Конечно, когда в первый раз встречаешь у Бальзака упоминание о «Серафите», ничто не указывает на его увлечение идеями Сведенборга. В письме госпоже Ганской он пишет, что замысел романа возник у него в воскресенье, 17 ноября 1833 года, в мастерской скульптора Теофиля Бра, когда он любовался группой «Мария с младенцем Христом и ангелами»[197]. И далее: «Серафита – это две сущности в одном человеке, как Фраголетта[198], с той, однако, разницей, что я представляю себе это создание ангелом, который, подойдя к финальному преображению, разрывает свою оболочку, чтобы вознестись в небеса. Его любят и мужчина, и женщина, которым он, возносясь, говорит, что оба они любили любовь, которая их связывала, и оба видели ее в нем, чистом ангеле»[199]. Итак, изначально роман задумывался как исследование на тему андрогинии[200]. Андрогиния в «Серафите» – изощренный и необычный прием, позволяющий показать любовь во всей ее мощи, любовь в тотальном взаимопроникновении двух любящих. И Бальзак будет писать ее, нося на указательном пальце левой руки кольцо, подаренное госпожой Ганской. Разве он не говорит возлюбленной (письмо от января 1834 года): «Если бы ты знала, сколько у меня появилось суеверий, связанных с тобой. Перед тем как сесть за работу, я надеваю на палец талисман: это кольцо будет со мной всё время, пока я работаю. Я ношу его на указательном пальце левой руки, которым придерживаю бумагу, так что мысль о тебе обнимает меня. Ты здесь, со мной. Теперь, вместо того чтобы искать слова и мысли в воздухе, я спрашиваю их у этого чудесного кольца: так я нашел всю „Серафиту“»[201]. И письмо продолжается, как символ веры, веры в единственную, вечную, небесную любовь. Андрогинное существо Серафитус-Серафита – это воплощение духа любви, в котором соединяются любовь женская и любовь мужская.

Однако произведение, изначально задуманное как любовное письмо, письмо, которое охваченный любовью Бальзак намеревался написать за три недели[202], постепенно обретает совсем иное значение. Серафитус-Серафита не останется всего лишь двойной персонализацией диалектики анимус-анима, диалектики, хорошо знакомой тем, кто читает современных психоаналитиков. Теперь Серафитус-Серафита будет носить на себе знак более масштабного синтеза, синтеза существа земного и существа бессмертного. Центральной темой романа скоро станет трансцендентность человеческой судьбы.

И тут в творческий процесс вмешиваются давние грезы, мечты молодого человека, философские размышления одинокой юности, впечатления от книг, прочитанных в глубоком одиночестве. И Серафита отделяется от случайной страсти, Серафита становится произведением, написанным под влиянием идей Сведенборга. И разве ее нельзя считать своего рода компенсацией, которая вразумляет всех тех несчастных, кого угораздило влюбиться в светскую женщину? Возможно, это – яркий пример бегства в идеал. Но мы вышли бы за рамки, предназначенные для предисловия, если бы стали искать все доказательства компенсированной жизни у великого писателя. Нужно обратиться к центру медитации, который характеризует «Серафиту», к центру медитации, которая, как впоследствии укажет Бальзак, ставит под угрозу человеческий разум[203]. Центральная проблема здесь – сведенборгианство Бальзака.

Нам предстоит прояснить следующие вопросы: какое место занимает сведенборгианская Серафита среди бальзаковских персонажей? Можно ли считать ее порождением знания, почерпнутого Бальзаком из его запойного чтения, где она выкристаллизовалась из личных медитаций, в которые сгущаются основные грезы человека? Бальзак поместил это произведение в раздел «Философские этюды». Но о какой философии идет речь? Об определенной философской системе или о личном жизненном опыте?

В качестве ответа на эти вопросы мы в этом кратком предисловии хотели бы показать, что сведенборгианство Бальзака – позитивный психический опыт и что читатель получит пользу от этого опыта, если согласится принять поток бальзаковских образов как динамическую индукцию.

Чтобы читать самого Сведенборга, чтобы читать его с искренним интересом, чтобы продолжить начатое чтение, надо быть потенциальным сведенборгианцем еще до того, как открыть книгу. И в этом случае не будет иметь значения, насколько малую часть огромного наследия скандинавского провидца вы успели прочесть – одну книгу, две или двадцать. Для того чтобы реализовать врожденную предрасположенность к сведенборгианству, довериться природному импульсу, без задержек и сомнений возносящему человека ввысь, вам хватит нескольких страниц. В самом Бальзаке, как «остаточное явление» всякого воображаемого вознесения, есть этот сведенборгианский динамизм. Вероятно, когда он был еще совсем юным, ему в руки попали книги великого шведского мыслителя. Доказательство – признания, которые можно найти в романе «Луи Ламбер». Книга Сведенборга «О Последнем cуде и о разрушенном Вавилоне» вышла во Франции в 1787 году[204]. В 1829-м, за четыре года до того, как Бальзак начал «Серафиту», вышла во французском переводе одна из главных книг сведенборгианства: «О небесах, о мире духов и об аде»[205]. В одной этой книге можно найти всё, чтобы опровергнуть с помощью точных аргументов образы, содержащиеся в «Серафите». Но, как нам кажется, следует сделать прямо противоположное. Надо представить эти образы в их первичной сущности, в их первозданном динамизме. Как только нам удастся уловить этот динамизм, мы поймем, что в видениях Сведенборга небесные создания находятся как бы в «застывшем виде». В этом отношении Бальзак – бергсонианец до Бергсона. Он хочет ощутить динамику вознесения в ее непрерывности, ему недостаточно простого описания тех или иных состояний. Поэтому чуткий читатель должен будет воспринять все эти образы в их изначальной особенности – стремящимися ввысь, отзывающимися на постоянное приглашение в воздушное будущее.

Среди текста читателю будут встречаться утяжеляющие рассказ философские, а порой и научные дискуссии между сторонником учения Ньютона и сторонником учения Сведенборга. Но Бальзаку необходимо было вывести на заднем плане какого-нибудь сверхэрудита. В романе есть персонаж, который прочел «всего Сведенборга». Это пастор Беккер. Он атеист. Он ни во что не верит. Он читает сочинения Провидца, попыхивая трубкой и потягивая пиво, между тем как его дочь Минна подшивает тряпки при свете лампы, заправленной ворванью. Пастор читает Сведенборга, словно какой-нибудь предшественник психиатра Жильбера Балле[206], страшно довольный, что ему попался «такой интересный случай», и со знанием дела улыбающийся навязчивым идеям больного. Но когда речь заходит обо всех этих премудростях, динамическая насыщенность повествования выдыхается. Повторяем: «Серафиту» следует воспринимать как некое динамическое переживание. Здесь наиболее полно раскрывается волюнтаризм Бальзака – не в жестоких битвах общественной жизни, не в столкновении личных страстей, а именно здесь, в образе индивида, которому надо не просто продлить свое существование, а найти путь к своему будущему в качестве сверхчеловеческого существа. Чтобы человек мог стать духом, он должен превратиться в чистую волю, устремленную к своей судьбе, в юную волю, волю к возрождению. Читая Сведенборга, Бальзак, конечно же, долго размышлял над страницами, посвященными духовному возрождению. Он превратил их в надежду для собственной воли. В некоторых аспектах «Серафита» – рассказ о возрождении через божественное, точный антипод сатанинскому возрождению, которое Бальзак описал в раннем романе «Столетний»[207].

Такая медитация о возрождении человеческого бытия через волю не имеет ничего общего с медитативными практиками, распространенными на Востоке. В странах с богатой растительностью не найдешь примеры мощных импульсов, если будешь следить за неторопливым развитием растений[208]. Чтобы ощутить сведенборгианскую тягу ввысь, нужна металлическая зима, нужен холод, от которого горы кажутся еще выше, потому что они заостряются и сверкают, нужно очутиться в краю горных пиков, «от названий которых веет стужей», как говорит Бальзак. Но именно поэтому вершины бросают вызов героической воле человека. Серафитус, несущий на руках земную девушку Минну, врывается в повествование словно стрела, пролетающая над расселинами ледника. Весь рассказ, говоря языком современной психологии, «обусловлен» темой единоборства с пропастью, в диалектике образов падения и греха. Осмысление морали с помощью физики придает материальность всем моральным принципам. И самое что ни на есть физическое движение вверх становится подготовительным этапом к финальному вознесению.

Так всё оживает в «соответствиях» неба и земли. Тема «соответствий», которой предстояло сыграть такую важную роль в бодлеровской поэзии[209], – одна из основ бальзаковской космологии. Но если у Бодлера речь идет только о соответствиях на уровне чувств, так сказать, горизонтальных соответствиях, когда разные чувства таинственным образом усиливают друг друга, у Бальзака «соответствия» вертикальные; здесь проявляется влияние Сведенборга. Их принцип – это принцип царства небесного. «Царство небесное, – говорит Бальзак, цитируя Сведенборга, – есть царство причин. Действие происходит в небе, затем распространяется оттуда по миру, а потом, в несопоставимо меньших размерах, по земле; поскольку земные следствия связаны с их небесными причинами, это приводит к тому, что всё здесь имеет свои соответствия и значения. Человек – это звено, связывающее природное и духовное». Философ призван ощутить «пророческое дуновение соответствий». Именно это «дуновение», «провеяв» внутреннего человека, подтверждает его способность к вертикальности**. «Только у человека, – говорит Бальзак, – есть чувство вертикальности, помещенное в особый орган». По линии этой динамизированной вертикали и следует выстраивать все соответствия, которыми изобилует бальзаковский текст. Эти образы подготавливают рождение мыслей. И переживая их, как их переживал Бальзак, мы получаем убедительное доказательство того, что воображение способно мыслить.

Но классическая литературная критика отрицает фундаментальный характер динамических образов вертикальности, а потому не видит самого главного. Например, Ипполит Тэн словно бы вообще не подозревает о важном и таком позитивном опыте вертикализирующих образов. Процитировав отрывок из «Серафиты», в котором прямо говорится о вертикализирующих образах, Тэн замечает: «Не так открывают законы психологии»[210]. Значит ли это, что, по мнению Тэна, изучение законов воображения не входит в сферу психологии?*** Тэн видит в «Серафите» всего лишь «нечто вроде фантасмагории, написанной легко и блестяще»[211]. Правда, несколькими страницами далее он соглашается, что «финал „Серафиты“ напоминает одну из песней „Божественной комедии“ Данте»[212]. Заметим: когда в другом романе «Философских этюдов», «Изгнанники», Бальзак сделает Данте одним из действующих лиц, он не станет при этом опираться на наследие Данте, так же, как по сути не опирался на наследие Сведенборга, когда писал «Серафиту». Здесь, как и там, Бальзак будет заново переживать свой собственный опыт, который был также опытом Данте и опытом Сведенборга, и Бальзак будет побуждать сочувствующего читателя найти неизгладимый след этого опыта в самом себе. До чего же несправедливо в таком случае утверждать, будто Бальзак, «задыхаясь под грузом различных теорий, напустил в свои романы политику, психологию, метафизику и всех законных и незаконных детей философии!»[213] «Многих это утомляет, – продолжает Тэн, – и они отбрасывают „Серафиту“ и „Луи Ламбера“ как пустые измышления, которые к тому же трудно читаются»[214].

Нет, не уроки психологии в духе Тэна мы усвоим, размышляя над «Серафитой». И читатель, хоть немного знакомый с современной панпсихологией, читатель, знающий, что чисто психический лиризм способен вознести человека в вышние сферы грезы и мысли, – такой читатель не отбросит «Серафиту». Он прочтет «Серафиту» с постоянным ощущением, что Бальзак, казалось бы, всецело занятый посюсторонним миром, так мучительно запутавшийся в комплексах современного ему общества, всё же инстинктивно понимал, что удел человеческий неотделим от стремления к трансцендентности. И ему покажутся поразительными внезапные озарения, которые содержит этот недолгий рассказ, если только он примет как данность, что мораль и поэзия существуют во взаимопроникновении.

В общем, когда лиризм показывает нам человеческие судьбы в их моральном и религиозном аспектах, возникает динамизм, который скоро уже не вмещается в рамки художественной выразительности. Он захватывает душу всю целиком. Если читатель сумеет прочувствовать краткие моменты динамического опыта, которые, накапливаясь, реализуются потом в вознесении Серафитуса-Серафиты, он поймет, что такое психический лиризм, лиризм, наделяющий душу человека способностью к движению ввысь.