Среди немногих (слишком немногих) писателей, творивших на границе грезы и объективной мысли, в той зыбкой области, где греза питается реальными формами и красками либо, наоборот, эстетическая реальность проникается необходимой для нее атмосферой грезы, один из самых глубоких и даровитых – Эдгар По.
Благодаря глубине грезы и мастерству рассказчика он сумел сочетать в своих произведениях два взаимоисключающих достоинства: искусство необычного и искусство дедукции. Сумел усмирить фантастические мысли. Если читать Эдгара По с необходимой для этого неторопливостью, стараясь соблюдать требования грезы и одновременно – требования повествования, можно научить грезить даже самый ясный разум, а также научить пробуждаться и следить за описываемым приключением даже самую невнимательную, самую непоследовательную грезу. К примеру, если вы хотите не просто читать «Приключения Артура Гордона Пима», а еще и размышлять, и грезить над ними, вы поймете, как, пусть и отчасти фантастическое, но основанное на реальных параметрах, путешествие может обладать всеми свойствами путешествия воображаемого, как, говоря о реальности, можно вызвать грезы. И тут читателя охватывает дух приключений. И чтение, само по себе, без постоянного приглашения к путешествию[216], становится приключением.
Ведь в чем, по сути, заключается психологическая функция путешествия? Мне скажут: мы путешествуем, чтобы увидеть мир; но можно ли по-настоящему видеть, если не восхищаешься, а как восхищаться чем-то новым в реальном мире, если встрече с ним не предшествует долгая череда знакомых грез? Великие путешественники – это люди, которые прежде, в своем затянувшемся отрочестве, были великими мечтателями. Чтобы отъезд мог стать радостью, надо уметь отрешаться от повседневности. Вкус к путешествиям развивается у обладателей развитого воображения. По-видимому, для пробуждения интереса к новым зрелищам необходима прелюдия из мира воображаемого.
Впрочем, именно посредством грезы рассказчик и читатель общаются теснее всего. Если надо передать какой-то новый опыт, сухое, сжатое описание окажется бесполезным. Даже строго ограничившись фактами, ни одну незнакомую страну нельзя вызвать в представлении, не прибегнув к силам воображения. Эдгар По инстинктивно понял это. Вот почему под его пером путешествие превращается в драму. Точнее, внимательный читатель скоро поймет, что в «Приключениях Артура Гордона Пима» перед ним разворачивается двойная драма. В самом деле, на многих страницах человеческой драме моряка, потерпевшего кораблекрушение, сопутствует драма бури, в которой участвуют неодушевленные предметы, окружающая обстановка, весь мир. В конце книги – мы это покажем – сама вселенная проникается драматизмом. Но и раньше, на всём протяжении романа, если ощущать в себе хотя бы малейший отзвук явлений космического порядка, станет очевидно, что мир страждет в родовых муках, что стихии испытывают непрестанное беспокойство. Безмятежность – несчастье, которое приходится скрывать, истина – это постоянно подавляемое фантастическое, реальность – иллюзия, которая долго не развеивается, чтобы обман был более убедительным. Но силы грезы, скрытые, сдерживаемые, подавляемые, накапливаются, не теряя своей мощи, и за фасадом реальных приключений подготавливаются приключения грезы, за рассказом о приключениях людей назревает драма мира. Этот заговор стихий заканчивается тем, что создается материально драматический мир, где космические силы снова будут играть роль, которую приписывала им первобытная мифология. Например, волна – это разновидность кошмара, элемент нашей личной грезы, тайное божество, глумливо хихикающее где-то у нас внутри.
Книга начинается с короткого и жестокого приключения: однажды вечером двое молодых людей, напившись, без всяких приготовлений на простой лодке выходят в море. Ветер крепчает, поднимается буря, приключение начинается внезапно, как свершается судьба. Человек за штурвалом пьян, пьян до бесчувствия. Но едва друг героя, отрезвев от трагического поворота, который приняли события, успел осознать грозящую опасность, как на лодку во мгле налетело большое китобойное судно. Объективная событийная канва повествования скудна. Но перечитайте первые страницы еще раз – и вы оцените талант рассказчика. Особенно если сумеете обнаружить факторы, которые помогли вообразить рассказанную историю. И мы сразу распознаем в ней черты кошмара – простого кошмара, порожденного алкоголизмом, молчаливым и без всякого кривляния. Автор описывает одно из тех состояний опьянения, когда человек по видимости сосредоточен, не утратил решительности и чувства ответственности. В таком состоянии алкоголь заменяет волю. Он помогает принимать решения. Он вселяет мужество, достаточное для того, чтобы выйти ночью одному в бескрайнее море. Он словно становится двойником человека. А потом он предает. Внезапно он превращает наше тело в рухлядь, которая больше не слушается руля. «Август честно признался, что ни разу в жизни не испытывал столь мучительного смятения, как в тот момент, когда на борту нашего утлого суденышка вдруг осознал, до какой степени пьян, и почувствовал, как под воздействием винных паров погружается куда-то в небытие». Удивительно, не правда ли, что старый, как мир, образ души, бодрствующей в инертном теле, словно рулевой на корабле, может вспомниться в алкогольном бреду?
На этом пока еще схематичном примере, использующем банальный образ, образ, утративший свою воображающую силу, мы предлагаем читателю Эдгара По испробовать принципы двойного чтения: одно чтение должно следовать линии фактов; другое – линии грез. Мы будем разворачивать оба чтения синхронно, перед каждым из воображаемых приключений задавая себе вопрос: «Под воздействием какой грезы воображение автора породило эти события?» Немного поупражнявшись, мы даже в таком по видимости наскоро написанном романе, как «Приключения Артура Гордона Пима», обнаружим весьма необычные грезы, кошмары и галлюцинации, которые разверзнут для нас бездонные психологические глубины. И тогда роман, обещающий открыть мир, в то же самое время откроет нам тайны человеческой души. Всё, что глубоко скрыто, и в мире, и в человеке, в равной степени сулит необычайные открытия. Путешествие раскрывает путешественника. Если прочитать «Приключения Артура Гордона Пима» с двойным интересом – как трактат о вымышленной космогонии и как руководство по психологии разоблачения, эта книга окажется на удивление цельной. И тогда мы будем вынуждены со всем вниманием отнестись к тезисам литературной критики, основанной на психоанализе, – в самом деле, существует ли цельность сама по себе в царстве художественного вымысла? Разве грезы человека не обеспечивают его внутреннюю цельность надежнее, чем реальный жизненный опыт? Разве логика грезы, на которой основан вымысел, не является той самой канвой, на которой рассказчик вышивает узоры своего повествования? Разве детерминизм грезы – не самый мощный из детерминизмов человека? Вне зависимости от этих тезисов (многочисленные доказательства коих мы увидим в книге Мари Бонапарт об Эдгаре По[217]), читатель не сможет не оценить пользу двойного чтения, которое под очевидным смыслом ищет другой, скрытый, смысл грезы.
Краткий пересказ предшествующих событий был нужен всего лишь как приобщение к духу приключений. Если бы судьбой человека управляли разумные силы, первого опыта было бы достаточно, чтобы отбить у героя охоту к приключениям на море. Но грезы сильнее разума, и океанская драма теперь уже запечатлелась в душе у юной жертвы кораблекрушения. Выбор сделан, судьба решена, жизнь Артура Гордона Пима – во власти бури и голода, неотделима от жизни океана, от драмы, в которой космические силы будут играть главную роль. Наша литература, почти полностью поглощенная социальными драмами, заслонила от нас драму природы, драму человека перед лицом мироздания. Даже в рассказах о путешествиях помыслы героев зачастую заняты другими людьми, другими обществами. Они пересекают океаны, но не живут там, не живут жизнью стихий, враждебных либо покровительствующих им. Описание фантастического путешествия, столь популярное в XVIII веке, – это в большинстве случаев просто художественный прием, за которым скрывается очередная социальная утопия[218]. Тональность воображаемого путешествия Эдгара По – более глубокая, более космическая. Этот писатель – авантюрист одиночества. Он слышит зов океана, потому что это зов самого драматического из одиночеств, того, в котором человек должен постоянно бороться с целой вселенной. Человек – один в своей ни с чем не сравнимой беспомощности, один против чудовищных вселенских сил. На самом деле, перед тем как выйти в море, Артур Гордон Пим грезит не о сияющих берегах с их дивными ароматами, а о кораблекрушении и невыразимых страданиях: «Все мои видения были о кораблекрушении и о голоде, о рабстве у варварских племен, о жизни, полной лишений и слез… в неприступном, неведомом океане. Подобные грезы, подобные желания – а у меня порой это разрасталось до желаний – весьма распространены среди большого числа людей меланхолического склада; но в то время я смотрел на них как на пророческие озарения об участи, на которую, как мне казалось, я обречен».
Как мы видим, все эти детали вполне вписываются в психологический портрет «жертвы кораблекрушения до кораблекрушения»; они проливают свет на мазохистские настроения великого борца, который знал, что несчастье происходит в душе, еще до того как произойти в жизни. Горести, которые предстоит испытать человеку, порождены изначальной драматической грезой, а затем, вдохновленный этой драматической грезой, автор повествования начинает воображать какие-то сверхчеловеческие страдания. А жизнь с ее пошлостью дала бы нам только человеческое, слишком человеческое. В этом отношении совершенно прав Эухенио д’Орс[219], когда проводит параллель между Ницше и Эдгаром По: «В каком-то смысле Эдгар По дополняет Фридриха Ницше. ‹…› Первый своим экзальтированным рассказом о ясных и прозрачных видениях затуманивает их. Второй своим повествованием о таинственных приключениях проясняет их».
Именно такой и должна быть задача романа о морских приключениях, скажете вы; но вряд ли вы сможете представить себе выполнимость этой задачи, если забудете, что сначала она была пережита в грезе и лишь затем превратилась в четкий и ясный план. И здесь мы возвращаемся к нюансу, который кажется малозначимым, но кто не заметит его, рискует упустить весь психологический интерес романа: надо ли усматривать в эпизоде, где Пим рассказывает о своем пребывании в трюме корабля, всего лишь впечатления нелегального пассажира? А в рассказчике – всего лишь узника в тесном пространстве, среди груды всевозможных ящиков, бочонков и коробок? Нет, при всей точности деталей повествование в этом эпизоде не принадлежит к миру фактов. Оно принадлежит к миру грез. Это греза о лабиринте**. Мы увидим здесь еще и другие грезы. Впрочем, Эдгар По, в своей потребности суммировать грезы сознательные и бессознательные, намеренно примешивает к тревогам пленника кошмары тяжелого и нездорового сна. И в результате сновидения и картины реальной жизни растворяются друг в друге. Читатель, знакомый с поэтикой Эдгара По, узнаёт персонажи сновидений, которые обычно встречаются в поэмах и сказках: «…гигантские стволы серых голых деревьев корнями уходили в обширные болота с густо-черной мертвой отвратительной водой». Какую власть над воображением Эдгара По должно было иметь это видение, если оно появляется у него в романе о морских приключениях! Попробуем представить его себе наглядно: это столб воды, медленно движущийся смерч, похожий на искривленное дерево. Он ввинчивается в глубь болота, в глубь моря; его корни перемещаются подобно рептилиям, их ничто не удерживает. У Эдгара По деревья ходят, деревья скользят. Марио Прассинос*** выбрал эту глубокую грезу как образ для одной из своих иллюстраций. Взгляните на нее – и вы получите возможность отличить дерево, растущее из земли, от дерева, возникшего из воды. Благодаря своему глубокому динамизму художник сумел воспроизвести это исчадие болота. Он отозвался на образ, обладающий особой активностью в воображении Эдгара По.
Если мы внимательно проследим за онирической последовательностью повествования, то убедимся, что этот жуткий, пугающий образ дерева – просто один из знаков. Он иллюстрирует состояние «отвратительной тошноты», которое ощущается на всем протяжении рассказа о путешествии в трюме. Некое «единство тошноты», связующее все эти кошмары, придает ужасающую мощь подспудному страху – страху быть «погребенным заживо». То, что Эдгар По в рассказе о морских приключениях счел необходимым упомянуть о погребении заживо, лишний раз доказывает, что рассказчик остается верен своим кошмарам.
После этих долгих и разнообразных снов человека, оказавшегося взаперти, автор вносит в повествование элемент рационального – у затянувшегося пребывания героя в лабиринте набитого грузами трюма, во чреве корабля, оказывается, была причина: команда взбунтовалась. Об этом Пиму сообщает друг, который должен был вызволить его из укрытия. Пятьдесят страниц этого рассказа (главы IV–IX) представляют собой отдельный рассказ, увлекательный и волнующий. Но именно потому что в этом рассказе речь идет только о социальной драме, в нем не срабатывают принципы двойного чтения, которые мы предлагаем для драмы природы. Удивительная инверсия: похоже, для Эдгара По человек в своих отношениях с обществом менее сложен, чем в своих отношениях с природой. Первопричина глубины в человеке – одиночество. Первопричина развития нашей личности вглубь – это всё более глубокая общность с природой.
Так, в сценах бунта на корабле действия иногда бывают труднообъяснимы, хитрости и обман встречаются на каждом шагу, но сами действующие лица крайне упрощены тем, что участвуют в столкновениях. Они не дотягивают до уровня зверств, которые видятся в кошмарах. Они захвачены борьбой с людьми, борьбой «с инструментами». И в конечном счете все их действия – часть жизни наяву, жизни, для которой не требуются комментарии психолога.
И всё же в конце этой вставной новеллы находится место для эпизода, над которым интересно будет поразмышлять знатокам Эдгара По. В игре используется новое оружие – призрак. В действие вступает новый страх: не страх смерти, как раньше, а страх мертвеца, мертвеца, вернувшегося с того света, чтобы отомстить живым. Сразу становится очевидным одиночество человека, изолированного своим испугом, человека, терзаемого своими одинокими ночными кошмарами и одновременно участвующего в дневных событиях. И в человеческой душе, оказавшейся между днем и ночью, между реальностью и сном, начинают происходить трагические недоразумения, сбои во времени, которые нарушают как последовательность снов, так и связность мыслей, разрывая саму сущность человека: «Леденящий ужас, возникающий при явлении призрака, должно отнести скорее за счет опасения, как бы видéние и в самом деле не оказалось реальностью, нежели непоколебимой верой в его реальность».
Размышляя над этим тезисом, мы поймем, почему Эдгар По в своих историях о призраках с такой тщательностью описывал предчувствие их появления. По его мнению, ужас, который они внушают, целиком заключается в этом предварительном этапе. Сомнение в реальности устрашающего объекта усугубляет страх, наделяет его мощью, которая приводит в трепет самую отважную душу. Перед лицом ужасной реальности дух борьбы и инстинкт самозащиты могли бы вернуть мужество человеку, оказавшемуся в опасности. А при явлении призрака человек, если он еще способен усомниться в реальности увиденного, не ощущает для себя никакой опасности. Он находится в состоянии осознанной галлюцинации, логичной галлюцинации. Мы не поймем до конца психологию внушенного страха, если не представим себе это чередование разумного сомнения и безрассудного страха. В описаниях галлюцинаций в психиатрии не упоминается об этом мучительном состоянии, когда человек то подавляет свой страх, то воскрешает его. Итак, понятие неясного ужаса, в который вклинивается сомнение в реальности ужасающего объекта, онтологически более впечатляюще, чем сознание очевидной и реальной опасности. Эта страница «Приключений Артура Гордона Пима» дает нам ключ ко многим новеллам Эдгара По.
Когда бунт подавлен, когда четверо выживших оказываются на остове судна, лишенного мачт и руля, начинаются классические сцены кораблекрушения. Они описаны с таким разнообразием обстоятельств, с такой последовательностью несчастий, что могут служить образцом жанра. Самые жуткие главы, как, например, глава XII, свидетельствуют о безупречном мастерстве автора, которому удалось передать беспредельный ужас, не вызвав отвращения. Вместе с тем, и здесь своеобразное дарование Эдгара По проявилось в выборе некоторых странных тем. В главе X «Приключений Артура Гордона Пима» есть описание зрелища, которое мы находим также в новелле «Рукопись, найденная в бутылке». Таинственный бриг – это корабль мертвых. Он носит по океанским волнам свой экипаж, погибший от желтой лихорадки. Рулевой всё еще на посту. Его труп, пожираемый огромной чайкой, до сих пор смеется всеми своими белыми зубами… В «Рукописи, найденной в бутылке» ситуация еще нереальнее – мертвые сохраняют подобие жизни, которую поддерживают в них тяжелые испарения тропиков. Жизнь есть и в самом корабле, в его мачтах, его снастях; он разбухает, впитав в себя океанскую воду. Вселенная – это, по-видимому, расширяющаяся вселенная снов… После «Рукописи, найденной в бутылке» интересно прочитать в «Приключениях Артура Гордона Пима» версию, безусловно, менее фантастичную, но явно содержащую, хоть и в смягченной форме, зародыши любимых кошмаров великого мечтателя. В самом деле, разве мы располагаем документами, позволяющими проследить связь между онирическим опытом и литературной деятельностью? Литература, соединяющая в себе фантастику**** и реальность, чистый вымысел и тщательное описание, слишком часто пренебрегает промежуточными формами – но именно в эти формы облекается живое воображение. «Приключения Артура Гордона Пима» в их сближении с новеллами Эдгара По позволяют нам при рассмотрении многих тем связать реальное и воображаемое.
Заключительная часть «Приключений Артура Гордона Пима» еще более необычна. Она поднимает психологические темы, в которых с особой ясностью проявляется дарование Эдгара По. Заключительные главы надо читать с более глубоким онирическим сопереживанием, чтобы уловить все постоянно встречающиеся мотивы.
В главе XIV выжившие в кораблекрушении герои, которых подобрала шхуна «Джейн Гай», отправляются в новое путешествие по Южным морям, в страну холода. Легко ли вообразить холод? Достаточно ли для этого показаний термометра, упоминания окоченевших рук и ног, ледяных глыб? Или даже попытки вжиться в мир бескрайней белизны? Гений Эдгара По не может удовлетвориться бесстрастными описаниями. Ему нужна более активная сопричастность. Но здесь мы встречаемся с некоей психической аномалией – Эдгар По отталкивает от себя образы холода, представление о смерти от холода; он отталкивает от себя образ белой пустыни. Поэтому не стоит удивляться, что на уровне образов его грезы о Южном полюсе принимают совершенно фантастический облик.
После географического экскурса со множеством сведений о морской и прибрежной фауне Пим начинает путешествие вглубь неизвестного материка, населенного неизвестными племенами. Символом этого края можно считать неизвестное животное с белой шерстью и когтями алого цвета, напоминающими кораллы, любопытный синтез коварства и верности: «Голова напоминала кошачью, с той только разницей, что уши висели, словно у собаки. Клыки у животного были такие же алые, как и когти». Алые клыки – деталь, которая опровергает белизну шерсти. В царстве воображения частное без промедления маскирует общее. Упоминанием о коралловых зубах и когтях греза уже начала борьбу с белизной… По ту сторону белого мечтатель жаждет достигнуть полюса, окрашенного в желто-красный цвет.
И тут начинаются самые удивительные онирические синтезы. Впору сказать, что эти онирические синтезы вводят нас в приключение, героями которого выступают стихии. Материальный мир, земля с ее растительностью, ярко окрашенное море обретают драматизм. В дальнейшем путешественник должен будет бороться с предательством людей, но до этого ему предстоит борьба с предательством вещей, с материей-предательницей. Вначале будет материальное предательство; чтобы ощутить его, как его ощутил автор, читателю придется перевернуть перспективу метафор. В мире Эдгара По, этого великого творца образов несчастья, есть вещества-предатели; они привносят подлость в само бытие.
В одной из наших недавних книг[220] мы попытались охарактеризовать материальные грезы Эдгара По как грезы о тяжелой воде. Убедительное подтверждение этого мы найдем в «Приключениях Артура Гордона Пима», где текучая вода ручейка «по плотности напоминает гуммиарабик» и расслаивается на множество струящихся прожилок разных оттенков, которые можно отделить друг от друга ножом. «Скалы и те по составу, строению и цвету были не такие, как обыкновенно». Земля здесь жирная и черная, такая же липкая, как вода; даже гранит какой-то особенный, с зернистыми металлическими вкраплениями.
Среди этой обманчивой природы, в этой динамически неспокойной обстановке туземцы устроят путешественникам западню, которая примет форму вселенской катастрофы. Туземцы не пожелают воспользоваться своим обычным оружием; они совершат убийство с помощью стихий, спровоцировав обрушение склонов в горной расселине. В грезе Эдгара По людская жестокость и жестокость вселенной сливаются в единое целое. В этом эпизоде страх быть погребенным заживо, который, по наблюдению Мари Бонапарт, проходит через всё творчество Эдгара По[221], в каком-то смысле уже переходит на иной, космический, уровень; вереница белых, зашедшая в узкое горное ущелье, оказывается погребенной заживо под обвалом, который подстроил трусливейший из врагов.
Вернуться к жизни после такой катастрофы – не значит ли это повторить судьбу некоторых мифологических героев? Мечтатель, исследователь, человек, бредущий во тьме, оказывается в лабиринте, в ситуации, у которой может быть только один исход. Заключительные страницы романа могли бы служить иллюстрацией для грезы о лабиринте: ее психоаналитические глубины нам известны[222]. Не покажется ли странным, что в произведении, которое стремится быть объективным, которое готово следовать простым и ясным правилам приключенческого романа, воображение Эдгара По сохранило верность своим глубинным онирическим ценностям? Впрочем, мы можем получить любопытные доказательства того, что здесь мы обнаружили глубинные психологические центры творчества писателя. В его грезе о лабиринте есть описание странных иероглифических знаков[223]. Очертания шахт (длина некоторых из них составляет более трехсот метров), если их сложить вместе, воспроизводят эфиопский глагольный корень, означающий «быть темным». Иероглифы на стенах лабиринта представляют собой арабский глагольный корень «быть белым». Знаки, выбитые в граните пещер, – это символы. У сообразительного человека, которому удастся расшифровать их, в душе таится немало загадок. Интерес Эдгара По к шарадам связан с глубокими психологическими тайнами. Так «Приключения Артура Гордона Пима» – роман, который, если его просто читать, не размышляя над ним, может показаться незаконченным, – завершается синтезом грезы о психологических глубинах и осмыслении криптографических конструкций. Внешний мир, описываемый во всём его разнообразии, как приглашение к удивительным путешествиям, участвует в этом синтезе грезы и мысли. Мечтатель и вселенная вместе трудятся над одним и тем же творением.
Поняв это, можно уяснить себе, почему книга, на первый взгляд обращенная лишь к объективному восприятию, обладает такой онирической мощью. Леон Лемонье[224] в полной мере оценил ее значение. «Приключения Артура Гордона Пима, – пишет он, – это роман о морских путешествиях, не похожий на другие. Вместо правдоподобного финала, когда герой мирно возвращается к своему домашнему очагу, книга внезапно завершается самым поэтическим и самым безумным из видений; разум остается неудовлетворенным, но воображение получает заряд для гигантского взлета». Удовлетворить разум так часто означает поглумиться над воображением! Традиционная литературная критика, скованная своим интеллектуализмом, который легко удовлетворяется наивными очевидностями, так часто не замечает онирической критики! А вот Леон Лемонье, восприимчивый к онирической канве произведений литературы, видит в последних страницах «Приключений Артура Гордона Пима» нечто вроде прелюдии к «Пьяному кораблю» Рембо. Гиперболизированные видения американского автора, говорит он, дают почувствовать «хмельное безумие корабля», ощутить некое превращение, которое позволяет нам заглянуть по ту сторону нашего бытия, по ту сторону нашего мира, как сказано у Рембо: «И видел то, что мнится морякам». С этой гениальной строкой Леон Лемонье сближает слова Эдгара По: «Тем, кто видит сны наяву, открыто многое, что ускользает от тех, кто грезит лишь ночью во сне. В туманных видениях мелькают им проблески вечности, и, пробудясь, они трепещут, помня, что были на грани великой тайны» («Элеонора»)[225].
Когда мы закрываем «Приключения Артура Гордона Пима», нам кажется, будто мы забирались так далеко, побывали в мире, где бродят такие странные тени, что в глубине нашей грезы сохраняется ощущение, будто мы еще не вернулись оттуда, и в сумеречном свете всё еще обитают призраки.
Последние страницы книги остаются неразгаданными: они словно скрывают в себе некую тайну. Хочется перечитать их заново, хочется еще раз взглянуть на уже виденное. Ведь грезы всегда хотят повторяться. Во время чтения «Приключений Артура Гордона Пима» мы думали, что просто развлекаемся, и только теперь заметили, что автор передал нам свою способность к бесконечным грезам. И еще мы думали, что увидим вселенную, а в центре всего оказалось человеческое сердце с его тайнами и его страданиями. «Приключения Артура Гордона Пима» – одна из великих книг о человеческом сердце.