– По-моему, это не покушение на убийство, а предупреждение. Если бы они хотели попасть, они бы попали. Они хотят дать понять, что могут прикончить тебя в любой момент.

– Спасибо, Джованни. Ты меня очень утешил.

– Пожалуйста. Но я должен говорить тебе правду. Впрочем, не могли же мы рассчитывать на то, что отправим обратно в тюрьму кучу только что освобожденных мафиози, а в ответ получим корзины с подарками, как на Рождество.

Клаудио Мартелли морщит лоб. Слова Фальконе разумны.

Министр рассматривает дыры от пуль в стене своего гаража. Так пристально, будто они могут раскрыть ему какой-то темный замысел или намекнуть на следующие шаги боссов мафии и их подручных.

Вчера поздно вечером, когда Мартелли находился на террасе своего дома на Аппиевой дороге вместе с несколькими коллегами, внизу раздались выстрелы. Как только агенты из эскорта дали разрешение, все спустились посмотреть, что произошло. Кто-то несколько раз выстрелил и убежал. Агенты бросились в погоню, им удалось схватить стрелявших. Проверили документы и судимости. Оказалось, что это два брата из Алькамо, недалеко от Трапани, оба привлекались за связи с мафией. А старший также фигурировал в деле об убийстве. «Да мы просто охотились», – сказали братья.

– Под виллой министра юстиции?

– Ага. Стаю птиц увидали.

– Ночью. Ну у вас и зрение.

Если судить по отметинам в стене, «стая птиц», очевидно, летела на уровне человеческого роста. Похоже, что эти двое гостили на расположенной по соседству вилле «Ла Корнаккьола» адвоката Ганчи из Палермо. И похоже, что адвокат – который на последних региональных выборах баллотировался от Социалистической партии Италии, членом которой является и министр Мартелли, но не был избран, – нанял их в качестве охранников.

– Есть повод для беспокойства? – спрашивает министр.

Фальконе задумывается.

– Пока нет.

Хотя ему и не хочется этого признавать, это скорее пожелание, чем оценка. Ему совсем не хочется представлять, что темная тень проследовала за ним из Палермо, пересекла пролив и оказалась в Риме, чтобы накрыть не только его самого, но и коллег. Здесь, в Риме, ему хорошо. Вчера он вместе с Джанниколой Синизи побывал в ресторане «Джованни Ар галлетто» на Кампо-деи-Фьори: карбонара не помещалась на тарелке, они выпили бутылку красного вина. Нормальная жизнь кажется ему теперь не безрассудством, а нормой. Он уже чувствует эту нормальность. Он даже сходил на пару концертов классической музыки в академии Святой Цецилии. Недавно на вечере у коллеги он познакомился с Ренцо Арборе[91] и его другом, неаполитанским певцом Витторио Марсильей, который специально для него исполнил песню под гитару. И неважно, что в полночь ему пришлось уехать, как Золушке, на побитом синем «фиате» вместо кареты, потому что в пять утра уже надо начинать новый рабочий день. В ответ на озадаченный взгляд Синизи, провожавшего его, Джованни объяснил:

– Это самое безопасное транспортное средство в мире. Кто меня ожидает увидеть в этом драндулете? Меня ищут в бронированных автомобилях!

Он бы хотел, чтобы эта нормальность продолжалась. Чтобы жизнь стала нормальной.

Кабинет судьи Карневале, председателя первого уголовного отдела, находится на первом этаже кассационного суда. Из его окна, как из окна министра Мартелли, виден Тибр.

– Фальконе – кретин, – говорит судья Карневале по телефону, глядя на реку, подернутую сегодня странной пеной.

«Убийца приговоров» сидит, закинув ноги в черных сияющих ботинках на угол стола. По тону и позе понятно, что разговор личный.

– Уровень профессионализма там почти на нуле. И у него, и у Борселлино. Да, да… – он проводит рукой по темным волосам, – если бы в Высшем совете просмотрели следственные документы, составленные этими Диоскурами… Как кем? Фальконе и Борселлино. Да нет, я не это хочу сказать, амбиции – это нормально. Это свойственно людям. Но некоторые магистраты ведут судебные битвы исключительно ради карьеры, правда ведь? Так вот Фальконе как раз из таких. Но смотри… я могу даже уважать его как человека, однако в профессиональном смысле уровень у него очень скромный. Да, он кретин, повторяю тебе. И это еще мягко сказано, если принимать во внимание то, что он порой несет. И потом, он же вечно скачет от одного покровителя к другому. От коммунистов к Андреотти, от Андреотти к Мартелли…

Секретарша осторожно просовывает голову в кабинет.

– Синьор судья, – шепчет она, – тут профессор…

Но Карневале жестом показывает, чтобы она вышла и закрыла за собой дверь. Разговор продолжается уже минут двадцать и, похоже, еще не скоро закончится.

Уже несколько недель о Карневале много говорят. С тех пор как освободили сорок три мафиози, которых потом вернули в камеры благодаря вмешательству Совета министров в последний момент. О нем много говорят еще и потому, что он, похоже, будет председателем судейской коллегии, принимающей решение по кассационному приговору по Макси-процессу в Палермо.

– Когда ему покровительствовал Андреотти, судить Сальво Лиму было нельзя. Знаешь, в чем правда? В том, что Фальконе организовал кампанию по борьбе с мафией из мести. Он перевелся из Трапани в Палермо по не совсем ясным личным причинам. Полагаю, он хотел отыграться. Там он присоединился к свите Кинничи, и оба они флиртовали с левыми, которым нужны были боевые магистраты, борющиеся с «Коза нострой» и, как следствие, с христианскими демократами и другими правительственными партиями, близкими мафии. После смерти Кинничи его начальником стал Капоннетто из Флоренции, который, уезжая, обозначил Фальконе как своего преемника. Фальконе стал искать поддержки у коммунистов, но не получил ее, и ему предпочли Антонино Мели. Тогда Фальконе сделал ставку на Андреотти. А от Андреотти переметнулся к Мартелли. Картина яснее ясного, правда?

– Макси уйдет в отдел Карневале. Мы больше ничего не можем сделать.

Мартелли сидит у себя в кабинете с Лилианой Ферраро, Джованни Фальконе и Ливией Помодоро, управляющей делами министерства.

– А судейская коллегия? – спрашивает Фальконе.

– Состав еще не определен, и неизвестно, кто будет судьей.

Фальконе трет лоб. Лилиана Ферраро и Ливия Помодоро обмениваются долгими взглядами.

– Но есть ведь и хорошие новости, правда? – спрашивает Помодоро.

– Бранкаччо сказал, что он уже думал о ротации, – говорит министр Мартелли.

– Хотя бы это, – вздыхает Джованни.

Страх, что судья Карневале «убьет» очередной приговор, сведя на нет всю работу пула по Макси-процессу в Палермо, змеится не только в кабинетах министерства. Он пробирается наружу, достигая кассационного суда и его председателя, Антонио Бранкаччо.

В дверь председателя кассационного суда постучались Ферраро, Фальконе и сам министр Мартелли. Ситуация щекотливая, есть реальный риск, что председатель суда воспримет беспокойство министра как вмешательство в собственную работу. Как реален, впрочем, и риск, что последнее слово по Макси-процессу скажет судья, прославившийся тем, что неоднократно признавал недействительными приговоры по тяжким преступлениям. Министерство юстиции только что составило рапорт о работе этого судьи: доля аннулированных приговоров в его отделе гораздо выше, чем в остальных. Состав коллегий, председателем которых является Карневале, почти никогда не меняется, и самые обсуждаемые приговоры вынесены одной и той же группой судей. Кроме того, необычным кажется то, что по делам об организованной преступности, что находятся в ведении Карневале, работают одни и те же адвокаты.

Поэтому министр Мартелли обсудил с Бранкаччо ротацию между разными отделами уголовного суда при рассмотрении процессов против мафии.

– Но есть еще одна новость. И она тоже плохая, – говорит министр.

– Ты сегодня беспощаден, – жалуется Джованни.

– К сожалению, принцип ротации вступит в силу только в следующем году. Так что пока…

– Не-е-ет… – тянет Ферраро.

– Мы ничего сделать не можем.

– Карневале? – спрашивает Фальконе.

– Карневале.

– Поверь, я бы отказался, только чтобы не становиться объектом полемики.

Судья Карневале разговаривает по телефону уже более получаса. Дверь он запер на ключ, чтобы никто не мешал его беседе.

К берегу Тибра сероватой каймой прибилась пена. Над водой кружат чайки, судья смотрит, как они лениво садятся на противоположном берегу, где выше по течению реки находится министерство юстиции. Смотрит, как птицы снова взлетают и устремляются к поверхности воды, где плавает то ли мусор, то ли дохлая рыба.

– Эта последняя история с освобождениями из тюрем меня убивает. Журналисты теперь заделались профессорами права. Ты верно говоришь, лучше всего было бы отказаться от председательства, назначить другого председателя коллегии, но представляешь, что скажут газеты? Меня обвинят в малодушии, в трусости. В общем, это все равно что сдаться, показать этим, что они правы, да? Не знаю, не знаю. И как бы я потом мог… А, очно. Это идея. Я подумаю. А пока что прощаюсь.

Судья убирает ноги со стола, пододвигает кресло и кладет локти на стол. Опускает подбородок на кулаки и смотрит в пустоту. И в самом деле, есть способ выйти из этой ситуации с достоинством. Соскочить с горящих углей, да так, чтобы Макси-процесс не вышел полностью из-под контроля. Так ему будет спокойнее. И так он покажет этому Фальконе и прочим, что он вовсе не заинтересован в управлении этим балаганом. Что он может спокойно обойтись без этого, сделав шаг не назад, а в сторону. С аристократическим равнодушием.

Судья Карневале уже некоторое время занят мыслью стать председателем Римского апелляционного суда. Если его заявлению на должность дадут ход, он уже не сможет возглавлять коллегию по Макси-процессу. И в таком случае ему не нужно будет оправдываться. Но при этом именно он должен будет назначить председателя коллегии на свое место.

Он берет ручку и не глядя начинает тыкать ей в белый лист бумаги. Взгляд его по-прежнему устремлен в никуда. Так продолжается несколько минут. Наконец он встает, открывает дверь и говорит секретарше:

– Вызовите ко мне синьора Молинари.

Теперь в кабинете Карневале два человека. Председатель суда сидит за столом. Перед ним – пожилой человек в элегантном костюме, который потерянно оглядывается по сторонам, будто ему досаждает сквозняк.

– Но вы знаете, синьор председатель… То есть я…

– Что, синьор Молинари? Вы не уверены? Вам надо подумать?

– Нет, мне не нужно время на размышления. Я воспринимаю это как свой долг.

– И правильно. Если бы речь не шла о важном процессе, я бы к вам не обратился.

– Я вас благодарю… но…

– Что?

– Я не уверен, что мы успеем закончить. Есть риск, что все провалится.

– Закончить до чего?

– До моей пенсии.

Паскуале Винченцо Молинари, уважаемый судья первого уголовного отдела, и в самом деле уходит на пенсию. Служить ему осталось несколько месяцев. Месяцы, в течение которых ему придется изучить все документы по одному из самых масштабных процессов в истории борьбы с мафией. И есть риск, что план не удастся из-за бюрократических осложнений. На что он и обратил внимание начальника.

– Ммм… А скажи-ка мне, когда ты выходишь на пенсию?

– Шестого января. Через полгода.

– Не проблема. Назначим обсуждение на ноябрь. И все будет в порядке.

Вот только обоснование апелляционного приговора еще не представлено, а значит, работу по кассации начинать нельзя. Не считая времени на жалобы, которые еще отодвинут начало обсуждения. До начала осени работать попросту не над чем.

– Вот материалы дела, – говорит Карневале, указывая на книжный шкаф у себя за спиной. На полках ряды толстых папок. – Можешь начинать знакомиться.

Молинари встает, вздыхает:

– Значит, возьму их с собой в отпуск. (Он едет на родину, в Калабрию.) Там и почитаю.

– Спасибо.

Карневале встает и пожимает ему руку. Уважительно провожает до двери, снова прощается. Возвращается в кресло и смотрит на Тибр. Всю пену унесло течением. Чайки дерутся за какую-то падаль.