Видно, что дом он обставил сам. Но никто ему этого не говорит – отчасти из-за хорошего отношения, отчасти потому, что он гордится этой квартирой, обставленной «по всем правилам» без помощи женщины (если не считать Лилианы Ферраро, но и об этом ему стараются не напоминать). Он даже повесил на стены картины и иногда поправляет их, будто если нижний край картины строго параллелен полу, то порядок идеальный.

– Ну вот, – говорит он, поправляя пару картин, дабы мир обрел совершенную гармонию. Он уже пару раз показывал квартиру своему коллеге Синизи, еще пару раз Ферраро и вот теперь снова показывает.

Они только что вошли. Он уронил кожаную сумку на пол и гордо сказал:

– Вуаля.

– Очень впечатляет. Да ты молодец, – говорит Франческа.

– Не издевайся.

– Нет, правда. Эта квартирка молодого холостяка просто очаровательна.

– Сколько иронии.

– Ты про «молодого»? Если не считать вот этого, – она тычет его в живот, – ты в хорошей форме.

Джованни встретил ее в аэропорту – на этот раз на бронированном автомобиле – и отвез в свое новое жилище на виа дель Какко. Программа такая: провести вместе полдня в качестве целительной паузы для них обоих, но в особенности для него, учитывая, как начался день.

Сегодня утром министр Мартелли отловил его в коридоре, у входа в кабинет, и показал письмо, только что прибывшее на виа Аренула. Две страницы официального заявления, разосланного во все судебные структуры Италии. Шестьдесят три магистрата выступили против создания Суперпрокуратуры по борьбе с мафией. Кто-то назвал новую институцию «не соответствующей ситуации, опасной и контрпродуктивной», кто-то – «сумасбродной», кто-то выразил беспокойство из-за «попыток политического вмешательства в судебную систему». Наконец, кое-кто упомянул «серьезное нападение на демократию».

Мы никоим образом не желаем ввязываться в пустую полемику, мы лишь хотим, чтобы вся страна получила аргументированные ответы, и мы надеемся, что ради этого правительство откажется от принятия законодательного декрета и немедленно объявит парламентское обсуждение.

На самом деле обсуждение уже прошло, но только не в парламенте, а в зале кассационного суда. Здесь, в ходе собрания Национальной ассоциации магистратов, Раффаэле Бертони, который еще несколько месяцев назад возглавлял ассоциацию, сказал коллегам, что «новая прокуратура для магистратуры станет тем, чем Купол является для мафии, только хуже: Куполом, по словам Фальконе, управляют не чужаки, а Суперпрокуратурой, безусловно, будут управлять органы, не относящиеся к судебной системе». Слова Бертони – как и Джакомо Кальендо, вице-президента Национальной ассоциации магистратов, советницы Высшего совета магистратуры Елены Пачотти и многих других – были направлены лично против Фальконе, которого считали карьеристом, стремящимся быть в центре внимания прессы. Другая причина крылась в том, что Фальконе был очевидным кандидатом на роль суперпрокурора – наряду с немногими другими: Пьеро-Луиджи Виньей, Паоло Борселлино, Франческо Саверио Боррелли.

Но причина, по которой сегодня утром Джованни так и застыл в коридоре, глядя на второй листок заявления – со списком подписантов, – состояла совсем в другом. Расстроило его не само письмо и даже не забастовка Национальной ассоциации магистратов, объявленная в том числе из-за учреждения Суперпрокуратуры. Он замер посреди коридора, глядя на список подписавших. В числе шестидесяти трех магистратов, которые подписали обращение к Андреотти и председателю межпарламентской комиссии по уголовному кодексу Марчелло Галло, а также к самому министру Мартелли, Джованни увидел имена Паоло Борселлино, Джузеппе Ди Лелло, Джоаккино Натоли, Джакомо Конте. А еще Антонино Капоннетто. И Марио Альмериги, Джан-Карло Казелли, Либеро Манкузо. И конечно же, Винченцо Джерачи.

– Странно… – пробормотал Фальконе, – странно видеть Паоло, Нино, Марио… Джузеппе… в списке подписавших письмо против меня рядом с подписью Джерачи.

– Это письмо не против тебя, – возразил Мартелли.

– Да что ты говоришь.

– Правду говорю. Ты прекрасно знаешь, что Борселлино, Капоннетто, Ди Лелло, Альмериги… Так, давай пройдем в кабинет.

Они вошли в кабинет Фальконе.

– Ты знаешь, что они никогда бы не подписали письмо против тебя. Тебе-то они всецело доверяют, но они не могут быть уверены в человеке, который придет после тебя. С теми же полномочиями и той же свободой… вставлять палки в колеса. В тебе, в Джованни Фальконе, они нисколько не сомневаются. Это скорее мне они не доверяют. Мне и правительству.

Джованни достал из пачки сигарету и выкурил половину, не делая пауз между затяжками. И пока он молчал, Мартелли озадаченно смотрел на него. Наконец Джованни спросил министра:

– Клаудио, ты уверен, что мне нужно выставить свою кандидатуру на эту должность?

– Более чем.

– Я вот очень сомневаюсь.

– А я нисколько.

– Хорошо. В общем… здесь я тебе не нужна, – говорит Франческа, осмотревшись. – Ты прекрасно справляешься.

– Только тебя не хватает.

– Хм. Все так говорят.

– Твои любовники?

– Вот именно, мои многочисленные любовники.

Они лежат на диване голова к голове. Смотрят в потолок. Джованни пытается не драматизировать, но в душе у него бушует ад. И Франческа по дороге из аэропорта сказала, что он не должен воспринимать эти действия как личные нападки. А он ответил: «Конечно, я так не думаю». Эти слова у него вырвались настолько быстро, что было очевидно: на самом деле думает он именно так.

– Джованни… – Франческе не хочется возвращаться к этой теме, но без этого не обойтись. Иначе можно запутаться в недопонимании.

– Мне никто не нужен, – говорит Джованни, будто зная, что она собирается сказать.

– Я знаю.

– Кроме тебя.

– Джованни, Паоло твой друг. И Нино. И Марио.

– Давай пустимся во все тяжкие – сходим в кино.

– Джованни…

– Пешком! И эскорту ничего не скажем.

– Нельзя все воспринимать как нападки лично на тебя. Ты и сам это знаешь. Ты это знаешь, потому что уважаешь Паоло, Нино и остальных. Ты знаешь, что они не протестуют против тебя, но защищают свою идею.

– Направленную против меня.

– Нет! Выслушай меня. Ты уважаешь этих людей, потому что они честные. Некоррумпированные. Если бы они действовали по принципу «ты мне, я тебе», если бы они были карьеристами, они бы тебя как раз поддержали. Они же твои лучшие друзья, и если ты станешь суперпрокурором, им это только выгодно, правда? Они бы сделали так, чтобы ты был доволен ими, и все. Конец истории. Они бы сделали тогда то, чего ты ждешь от них, чего ждут от них твои истинные противники, правда?

Джованни не отвечает.

– Но тогда это была бы обычная корпоративная солидарность. Свой круг. А вы всегда боролись против такого. Принимать решение нужно на основании идей, в которые ты веришь, а не идей твоих друзей. Не по причине личных отношений.

Франческа говорит гладко. Паоло Борселлино не виноват, что мир обернулся против Джованни Фальконе. Как и Капоннетто с Альмериги. Но когда стрелы сыплются на тебя со всех сторон, трудно понять, кто их выпустил. Трудно даже понять, нацелены они на тебя или же на того, кто стоит за тобой.

– А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что ты не обижаешься на Паоло.

– Я и так смотрю тебе в глаза.

– Хорошо. Но скажи!

– Я не обижаюсь на Паоло. Как я могу обижаться на Паоло? Паоло мой брат. И даже если бы я на него обиделся, он бы все равно остался мне братом.

– Но ты на него не обижаешься.

– Нет.

– Хорошо, – она целует его, – очень хорошо.

Это правда. Джованни не обижается ни на Паоло, ни на Нино с Марио. Но кое на кого он обижен. Увидев имена подписавших письмо, он испытал сомнения. И сомнения эти касались лично его. Он больше не уверен в том, что сделал правильный выбор. Да, он уверен, что альтернативы нет, что в Палермо оставаться больше нельзя, что место в министерстве позволит ему…

Нет, он больше не знает, в чем он уверен, а в чем нет. Выдвигать ли свою кандидатуру на должность суперпрокурора или нет.

– Ты же знаешь, насколько я одержим желанием стать суперпрокурором. Настолько одержим, что мне плевать на должность, ведь я знаю, что меня…

– Не говори. – Она закрывает ему рот рукой. – Ничего не говори.

Он ничего не говорит. Молчит. Потом обнимает ее.

– Хочешь переехать сюда? – спрашивает он, пристроив подбородок на ее плечо.

Они не смотрят друг на друга, потому что оба знают, что другой плачет, и если в слезах они могут признаться, то в их глубинной причине – нет.

– Да.

Он крепче обнимает ее.

– Отлично. А теперь пойдем в кино.