И не поймешь, куда направляются эти двое, нагруженные ведрами, тряпками и швабрами. Мужчина тащит под мышкой гладильную доску, она торчит, словно парус. Женщина неловко волочит швабру по брусчатке. Наверное, кто-то на виа Санто-Стефано дель Какко, расположенной недалеко от Пантеона, нанял уборщиков. А может, это просто двое старых коллег-магистратов, он из Палермо, она из Салерно, которые работали вместе на Сицилии и вот теперь снова вместе, но в Риме.

– Когда министр мне позвонил, я на такую тяжесть не рассчитывал, – задыхаясь, говорит Джованни.

– Держись, мы уже почти пришли.

С правой руки Лилианы Ферраро свисает большой пакет, полный моющих средств.

– А вообще-то мог и ты это взять, если уж…

– Но у меня же гладильная доска!

Они проходят еще пятьдесят метров и останавливаются у тяжелой деревянной двери.

– Пришли, – выдыхает Лилиана.

Они стоят у небольшого дома, где министерство выделило Фальконе квартиру. Там есть все. Квартира полностью меблирована. Нет только самого необходимого.

Они заходят в дом, роняют поклажу на пол, озираются. Джованни нанял ту же домработницу, что помогает Лилиане. Она даже приходила пару раз. В последний раз увидела на столе пистолет и до смерти перепугалась. Джованни надеется, что она вернется, иначе быть беде.

Джованни достает из кладовки кофе. Скоро им возвращаться на работу.

Он уставший, но довольный. В Риме он не так переживает за свою безопасность, как в Палермо, а значит, может позволить себе видимость нормальной жизни. Например, пройтись по улице без эскорта, с гладильной доской под мышкой. А вторая мысль, которая вдруг приходит ему в голову, пока он попивает кофе, заключается в том, что, как это ни странно, он хоть и находится в малознакомом городе, где говор у людей другой, нравы другие, ритм жизни другой, улицы другие, но здесь он больше чувствует себя дома, чем в последнее время в Палермо. Там у него было ощущение, что его выставили из дома с чемоданами и сказали убираться на все четыре стороны. В конце концов, дом – это там, где нас принимают.

– Добрый день, синьор Фальконе.

– Мы родились для страданий, – улыбаясь, говорит Фальконе, выходя из автомобиля.

Полицейский из эскорта, который открыл ему дверцу, смотрит озадаченно.

– Это временно, – неуверенно отвечает он.

Синьор Фальконе обычно к откровениям не склонен. Может, сегодня ему захотелось поболтать.

– Я имел в виду ваши страдания, а не мои, – говорит Джованни, забирая сумку с сиденья. Смеется, хлопает полицейского по плечу. – Я как вклад до востребования. Я знаю.

– Не надо так шутить, – отвечает полицейский.

Он смущен, взволнован, а может, то и другое сразу. Топтаться у автомобиля – совершенно не по протоколу. Он показывает Фальконе на вход в здание, намекая, что с улицы надо уйти, что здесь он – мишень.

– А кто тут шутит, – говорит Джованни, направляясь ко входу. – Кто тут шутит, – шепчет он себе под нос.

Машет полицейским рукой и входит в здание.

Кабинет Фальконе, расположенный на четвертом этаже в здании на виа Аренула, в нескольких минутах пешком от дома, не похож на другие. Тут бронированные двери. Агенты полиции охраняют здание все время, пока Джованни внутри.

Обедать он часто ходит к Лилиане, которая живет недалеко от министерства. Даже когда ее нет дома. Консьерж уже так хорошо его знает, что отдает ему ключи от квартиры. Если еды у Лилианы нет, то ему что-нибудь готовит жена консьержа, и Джованни поглощает это блюдо в доме коллеги.

Странно работать в правительственном учреждении. Сидеть в кресле правительства под председательством Джулио Андреотти, будучи рекрутированным в Управление по уголовным делам социалистом – преемником Беттино Кракси. Он размышляет об этом всякий раз, когда входит в здание с массивными колоннами, когда его приветствует охрана, когда усаживается за письменный стол в кабинете. Нельзя сказать, что он согласился занять эту должность с легким сердцем, но у него есть планы. Уж конечно, он ни от кого не прячется. Он знает, что некоторые именно так и думают, что кто-нибудь поставит это ему в укор, что его обвинят в том, будто он оставил поле боя, укрыл в тепле свою задницу. Что он захотел благосклонности властителей мира сего. Но это не так. Он не дезертир, он просто сменил окоп, потому что оставаться в первом стало невозможно. И конечно, сменил оружие. Если уж приходится воевать, так лучше делать это с пушками, чем с пращой.

И в самом деле, Фальконе готовит нечто колоссальное. Он заряжает свое лучшее оружие, и в идеале оно пробьет преграды, что возводят местные прокуратуры, пробьет щит из покровительства, потворства преступникам, лени. Его новое оружие называется Национальная дирекция по борьбе с мафией. Он обсудил этот вопрос с министром Мартелли, и тот проявил большой энтузиазм. Законодательный декрет, закрепляющий создание органа, уже готов. Он будет координировать следствия по делам мафии на национальном уровне. Суперпрокурор и двадцать его заместителей станут работать в центральном отделении в Риме. Также учреждаются двадцать шесть окружных прокуратур, единственная задача которых – расследование дел по организованной преступности. Суперпрокуратура также будет осуществлять связь с правительством Республики, определять стратегию следствия на национальном уровне, препятствовать тому, чтобы следствия распадались на множество бесполезных, не связанных друг с другом фрагментов и заканчивались ничем. Но это еще не все. Если окружные прокуратуры выкажут некомпетентность или инертность, Суперпрокуратура вправе затребовать дела себе и вести следствие самостоятельно. Что-то вроде внешнего управления для вялых, неподготовленных или «забывчивых» прокуратур.

Фальконе изучает документы по новой организации, когда в дверь стучит секретарша:

– Пришел синьор Борселлино, попросить его подождать или…

– Нет-нет, пусть сразу заходит.

Фальконе снимает очки, встает и улыбается, даже еще не заслышав приближающиеся по коридору шаги друга.

Вот почему еще он чувствует себя как дома: Паоло приехал из Марсалы, чтобы встретиться с ним. Было бы идеально, если бы приехала и Франческа. Но Франчески нет.

– Скучаешь по спагетти с морскими ежами? Говорят, ты на диету сел, – с места в карьер говорит Паоло.

– Да, но только когда ем у себя дома.

– То есть никогда.

– Это ты говоришь.

– Не только я. – Паоло с улыбкой смотрит на живот Фальконе, который и вправду выпирает поболее обычного.

Занятия спортом сократились практически до нуля. Из-за мер безопасности, которые он вынужден соблюдать, Джованни больше не ходит в общественный бассейн и в спортзал. Он сознает, что появление в многолюдных местах в сопровождении агентов полиции нежелательно. Никому не хочется, чтобы за тобой следовала целая толпа вооруженных людей.

– Ну что поделать, Лилиана такие рестораны знает…

Паоло отмечает, что Джованни не так напряжен, как в дни Аддауры. После попытки покушения они несколько раз виделись, и взгляд у Джованни был затравленный. Паоло боялся, что он вот-вот сорвется. А теперь к нему, похоже, вернулись душевный покой и прежний энтузиазм. Так что можно только поприветствовать несколько лишних килограммов.

Они устраиваются в креслах в центре кабинета, и Борселлино высказывает свое мнение. Конечно, Фальконе представлял, что думает друг, но его слова ему все равно неприятны.

– Я не согласен с твоим решением.

– Я знаю, но это потому что ты не понимаешь ситуацию.

– Напротив, понимаю яснее ясного.

– Ты думаешь, что…

– Я думаю, что ты решил работать на Мартелли, который еще недавно выступал против Макси-процессов. Того самого, который не упускал случая выступить против нас. Я думаю, что ты теперь работаешь на Андреотти. А кто такой Андреотти, нам с тобой обоим хорошо известно.

– Значит, по-твоему, я переметнулся на сторону врага?

Борселлино молчит. Качает головой:

– Нет, ты на такое неспособен. Только… не знаю, Джованни. Не знаю. Скажи мне сам, потому что я уже ничего не понимаю.

– Вот что, – тихо говорит Джованни, подавшись к Паоло, – определенные связи были. Мы это прекрасно знаем. Это доказано. Есть даже фото.

– Почему ты говоришь «были»? По-твоему, что-то изменилось?

– Потому что с тех пор много воды утекло. Бонтате, Индзерилло… это уже закрытая книга. А с теперешними такой связи нет. Он и правда хочет от них избавиться. И правда хочет побороться с ними. Потому что теперь ему это выгодно. Или потому что он хочет достать из шкафа парочку скелетов, или потому что в шкафу уже нет места, а новые скелеты ему не нужны. Не знаю. Я могу только строить предположения. Но для меня очевидно, что желание бороться сегодня у него есть. Это реальность. Как у него, так и у Мартелли. И я не могу не воспользоваться этой возможностью. Как закончится война, все пойдут по домам, но пока что… пока что мне дали танки и сказали «Действуй», и я не могу отказаться. В том числе и потому, что ты прекрасно знаешь, какая альтернатива.

– Но ты серьезно веришь, что тебе развяжут руки?

– Им придется это сделать, Паоло. Придется.

Джованни берет стопку бумаг, скрепленных скрепкой.

– Вот обязанности национального прокурора по борьбе с мафией. – Лизнув палец, он пролистывает бумаги и читает: – Определяет темы расследования и планы следствия на территории страны… Дает конкретные указания окружным прокурорам, чтобы обеспечить наиболее эффективное использование ресурсов магистратов в окружных управлениях по борьбе с мафией и в полиции… Дает окружным прокурорам конкретные указания по предотвращению или разрешению конфликтов, касающихся координации следственной деятельности… Но не только, послушай-ка: Проводит собрания окружных прокуроров с целью разрешения конфликтов, которые возникли, несмотря на полученные конкретные указания, и мешают эффективной координации работы… Располагает правом затребовать документы предварительного следствия в отношении преступлений, указанных в статье 51, пункт 3–bis, в случае продолжительного и немотивированного бездействия по делу…

– Да, да… – Борселлино разгоняет облако дыма, поднявшееся от его сигареты. – Все это прекрасно…

– Но?

– Но я не согласен. Извини. Я не согласен.