– Can we go there? Is it dangerous?[59]

Американские журналисты, которые кружат вокруг тюрьмы Уччардоне, одеты словно военные корреспонденты. Все в бронежилетах, все настороже, и каждый раз, когда мимо проезжает «веспа» или с улицы вдруг доносится какой-то шум, они резко поворачиваются. Журналист Франческо Ла Ликата тоже расхаживает по прилегающим к тюрьме улицам, вместе с коллегой из «Унита» Саверио Лодато и корреспондентом «Репубблика» Аттилио Больцони. В руках все трое, словно скипетры, сжимают надкушенные огромные бутерброды в фольге. Они здесь с самого рассвета.

– Go, go[60], – говорит Чиччо Ла Ликата.

– Really? – спрашивает один из американцев, высокий блондин, похожий на испуганного Патрика Суэйзи. – Are you sure?[61]

– Go! – повторяет Ла Ликата, показывая на дорогу.

– This is not Saigon. Relax[62], – говорит Больцони, откусывая от бутерброда.

– Хмм… – Лодато обеспокоенно смотрит на коллегу. – Not dangerous? Are you sure? I don't know…[63]

– Да ну тебя! – Больцони хлопает его по плечу. – Прекрати! Видишь, в каком они состоянии?

– Go, go… – смеется Лодато. – It's ok, I'm joking. Want some?[64]

Он машет бутербродом.

Вокруг тюрьмы кишмя кишат бронированные автомобили и фургоны съемочных групп, толпятся зеваки, ко входу в бункер зала суда тянется очередь. Телеканал RAI организовал выездную редакцию в домике напротив тюрьмы. Через каждые несколько метров стоит фургон со спутниковой антенной – наглядное доказательство того, какой международной сенсацией стал Макси-процесс, который в Палермо называют просто «Макси».

Рабочие под руководством техников и инженеров трудились каждый день, включая воскресенье, с шести утра до десяти вечера, чтобы построить гигантскую конструкцию стоимостью тридцать шесть миллиардов лир, для которой потребовалось установить восемьсот пятьдесят квадратных метров бронированного стекла. Журналисты окрестили ее «зеленая ракета». Она выросла рядом с тюрьмой, и, похоже, другой возможности разместить всех не было: в процессе участвуют 475 обвиняемых – кого судят за убийство, кого за наркотрафик, кого за вымогательство, а кого за связь с мафией – и 200 адвокатов. Впервые в истории сам факт принадлежности к мафии, даже без других обвинений, уже считается преступлением. А людей, связанных с мафией, в Прекрасной Италии полно.

Все сложно, если речь о Макси-процессе. Все мастодонтских размеров. Все становится целым предприятием.

Даже найти председателя суда. Никто не хотел возглавлять этот процесс. Пришлось забросить удочку в Гражданский суд, чтобы найти достаточно смелого или достаточно безумного человека, им оказался Альфонсо Джордано. А потом надо было найти присяжных. Потребовались огромные усилия, чтобы набрать их. Если судьи в мантиях располагают хоть какой-то защитой, пусть и эфемерной, то у обычных граждан и такой нет. Но в конце концов все получилось. Присяжных набрали. В их числе три женщины. И председатель коллегии присяжных тоже женщина. Заместитель председателя суда – Пьетро Грассо, а государственное обвинение представляют Джузеппе Айяла и Доменико Синьорино.

Сегодня, 10 февраля 1986 года, начинается первое слушание Макси-процесса.

Но для Джованни Фальконе – по крайней мере, внешне – это день как день. Небо серое, скопление облаков угрожает, что вот-вот начнется дождь. Джованни сидит в своем кресле у себя в кабинете. То и дело он что-то пишет карандашом на листке, полном заметок, но потом отбрасывает карандаш и поворачивается к окну. Из-за этого невротического ритуала, который Фальконе повторял десятки раз с тех пор, как вошел в кабинет, он уже два раза сломал карандаш. В пепельнице, как и обычно, полно окурков.

– Волнуешься? – спрашивает Нино, входя без стука.

Эта маленькая привилегия предоставлена только ему, Борселлино и другим участникам пула.

– Ничего не получится.

– Мадонна мия! Да ну тебя… Немного позитива.

– Джордано испугается, бросит процесс, или кто-нибудь его заставит. Все знают, что эти могут добраться до кого угодно. Они добрались до Рокко, до Террановы, до Нинни… Им ничего не стоит прихлопнуть судью, присяжного.

– Ты же знаешь, что и запасные уже готовы.

Нино садится напротив него. Благодаря только что принятому декрету теперь официально оформлено использование «заместителей»: в случае отказа от участия в процессе или еще какого несчастья судью, заместителя председателя суда, секретарей суда и даже присяжных можно заменить без каких-либо осложнений. Потому что адвокаты только этого и ждут. Некоторые из них защищают целые «пакеты» задержанных, по двадцать или даже больше человек, и все они готовы к войне, нюхая землю, словно собаки в поисках трюфелей, выискивая малейшую деталь, малейший предлог, чтобы объявить о недействительности процесса или хотя бы замедлить его ход. Они прекрасно знают, что юридический аппарат, на котором держится Макси, невероятно хрупкий именно из-за его мастодонтских размеров.

– Они притворяются сумасшедшими, – вздыхает Джованни. – Пеппино Айяла мне сказал, что они притворяются сумасшедшими.

– В каком смысле?

Сегодня на Нино странная серо-черная кепка, сдвинутая набок. Он похож на мальчишку из другой эпохи.

– Ну, эти… в клетках. Они требуют то воды, то еды. Каждые две секунды им что-то нужно.

– И что же им теперь, не пить?

Вздохнув, Джованни достает из пачки очередную сигарету и выкуривает добрую половину за пять-шесть затяжек.

– Ты дымишь как паровоз, Джованни. Вы с Паоло – две дымовых трубы.

– От чего-то же надо помереть.

– А ты торопишься?

– Меня не сигареты убьют, Нино… Я здесь один, как собака, что мне делать?

– Ты же знаешь, что можешь прийти туда когда захочешь.

Взгляд Нино Капоннетто падает на листок бумаги на углу письменного стола. Нино смеется. Это чек за вынужденное пребывание на Азинаре, которое ревностный чиновник отправил Фальконе и Борселлино, указав стоимость питания и проживания. Когда Джованни рассказал об этом Нино, тот даже не поверил.

– Нельзя мне туда. Ты и сам это знаешь. Они только этого и ждут. Это был бы… – Он затягивается, выдыхает, и облако дыма попадает прямо в лицо начальнику. – Извини. Этот был бы саботаж. Это означало бы, что я саботирую процесс.

Присутствие следственного судьи в зале суда не предусмотрено. Это не входит в его обязанности. Следственный судья должен именно что провести следствие по процессу, а потом пусть идет дальше своими ножками. Его дело – собирать доказательства, координировать следственную работу полиции, карабинеров, финансовой гвардии, но в прениях сторон его голос звучать не должен. В зале суда может быть кто угодно. Колбасники, школьные учителя, пенсионеры, родственники обвиняемых и даже их друзья – те, кто каким-то чудом не попал в сети правосудия. И только следователь, являясь отцом этого огромного творения под названием «Макси-процесс», должен держаться в стороне от зала суда. Это его гигантский монумент, посвященный борьбе с мафией, и монумент этот не должен рассыпаться. Бюрократических осложнений и так уже предостаточно. Но есть и другая причина: лицо Джованни Фальконе в последние месяцы появилось в газетах почти всего мира, и при малейшем поводе кто-нибудь непременно скажет: «Фальконе хочет использовать процесс в своих целях, хочет позировать в лучах прожекторов, хочет превратить его в свое шоу». Но это не так. Джованни уже сотни раз отказал и продолжает отказывать в просьбах дать интервью, вот и теперь он сидит один в своем кабинете, тише воды ниже травы.

– Читал? – протягивает он Нино пачку газет.

– Некоторые.

– Эти, – Джованни тычет в одну из газет, – пишут, что процесс слишком дорого стоит. То есть, по их мнению, процессы против мафии «слишком дорого стоят». Зачем деньги на это тратить, да?

– Да брось ты…

– А эти, – подталкивает он к Нино другую ежедневную газету, – пишут, что мы хотим стать «звездами», что я хочу стать «звездой» за государственные деньги. Смотри…

Джованни разводит руками, словно обнимая задымленный кабинет, разбросанные повсюду папки, исписанные бумажки и игрушечных уточек, которые стоят там и сям.

– Ну, что касается уточек, они правы.

Некоторое время назад Джованни начал коллекционировать уточек. У него их уже несколько дюжин всех цветов и размеров, из разных материалов. Больше всего ему нравятся уточки с опущенными головами.

– Я их покупаю на свои деньги, мне их дарят…

– Да шучу я!

– А эти… – Джованни передает Нино еще одну газету, – объясняют мне, каким должен быть представитель судебной власти. Винченцо Витале в «Джорнале ди Сичилия». И это пишет магистрат, знаешь ли. Молодая надежда магистратуры.

– Ну да, ну да…

– Ну да, мать твою, Нино. Извини. Если даже коллеги – коллеги в кавычках, – если даже коллеги настроены против меня… Это конец. Мне это кажется безумием. Чистым безумием. – Он тушит окурок в пепельнице. – А тебе нет?

Нино поудобнее устраивается в кресле. Смотрит на него по-отечески.

– Джованни, Джованни… – он качает головой, – ну а чего ты ожидал?

– Достоинства. Вот чего я ожидал. Соблюдения приличий. Глянь-ка, смеется даже «Иль Джорнале» Монтанелли[65]. Вот это новости. Смотри.

Он передает ему очередную газету. Нино кладет ее поверх других в углу письменного стола.

– Все найдут над чем посмеяться, Джованни. Но поверь мне, многие делают это без злого умысла. Не думай, что они непременно нечестные или имеют своекорыстные интересы. Многие… еще не знают, что такое мафия! – смеется Нино. – Это так. Именно так. – Покачивая головой, он пролистывает пару газет, по-прежнему улыбаясь. Бросает на стол – никчемная макулатура. – Мы здесь день и ночь сидим взаперти с этими документами, а этот город… этот остров… Мы здесь выросли. К тебе и Паоло это, по правде сказать, больше, чем ко мне, относится. Я не говорю, что это невежество извинительно, но о нем нужно сказать. И знаешь, часто его нужно именно так воспринимать, и никак иначе. Очень часто именно невежеством это и называется. И неважно, кто находится в его власти. Монтанелли? Да что он знает о мафии? Что он понимает в этой проблеме? А следовательно, он ни черта не понимает, как с ней бороться.

– А Винченцо Витале? Он же магистрат.

– Ну, в этом случае, может быть… – неприятно улыбается Нино.

Он встает и маленькими шажками, очень медленно, подходит к Джованни. Дает ему легкий подзатыльник, треплет волосы. В голове Джованни проносятся образы отца, Рокко Кинничи, и ему вдруг хочется плакать, плакать, и больше ничего. Он не знает почему, или, может, причин слишком много, но ему просто хочется плакать, не сдерживая слез, плакать целый день, плакать до завтрашнего утра, не скрывая своей слабости, хочется забыться, а потом проснуться на холодном полу и чтобы рядом никого, только он один – изнуренный долгими слезами, готовый умыться и начать все с нуля. Может быть, в другом месте. В другом городе. С новым именем и новым лицом. Как Бушетта.

Нино все видит, но он слишком мудр и опытен, чтобы задавать вопросы или пытаться утешить. Он отходит к окну, смотрит на улицу.

– Своди Франческу поужинать. Свози ее в Монделло[66], поешьте спагетти с морскими ежами.

– Не сомневаюсь, это тебе Нино посоветовал. Иначе ты так и сидел бы, закрывшись в кабинете.

– Да ладно тебе!

– Но я рада.

На Франческе темный костюм и колье из кораллов и черных камней, которое подчеркивает ее светлую кожу. Перед ними полдюжины тарелок с брускеттами и закусками из морских гадов. В центре стола – только что распакованная керамическая уточка величиной с кулак.

– Послушай, я тебя прекрасно понимаю. Я бы тоже на твоем месте заперлась в кабинете. Я только хочу сказать…

– М-м-м? – мычит Джованни, рот у него набит спагетти с сардинами.

– Я только хочу сказать, что ты мог бы попытаться иначе относиться к происходящему. Такое ощущение, что судят тебя, а не мафию. Если бы тебя арестовали за международный трафик наркотиков, выражение лица у тебя было бы точно таким же.

– Ничего не получится, – говорит Джованни с набитым ртом. – Спорим?

– «Ничего не получится, ничего не получится…» – передразнивает его Франческа. – Да сколько можно. Даже Паоло говорит, что тебе нужно успокоиться. А он вложился в процесс не меньше тебя.

– Он верит в Бога.

– А ты не веришь?

– Верю! – отвечает Джованни. – Конечно, верю. Бог есть, только он злой.

– И по-твоему, Бог хочет саботировать Макси.

– Вот именно. Ты видела, что Ди Марко натворил?

– Кто?

– Ди Марко, тот тип, что участвовал в ограблении поезда.

– А, да. И что… тебе это кажется серьезным?

– Да. Сначала он решил сотрудничать, и его посадили в клетку, отделенную от остальных девятью пустыми клетками.

– Какое ужасное слово. Можешь называть их боксами, а не клетками?

– Но в зале суда их именно так и называют. В любом случае, – продолжает Джованни, – теперь он потребовал, чтобы его вернули в Уччардоне. Это однозначный сигнал: он хочет отказаться от договоренностей.

– Он только один из многих.

– Он первый из многих.

– Один из многих.

– Пеппино сказал, что у адвокатов были такие лица, будто они только что выиграли в лотерею. Вечером компания адвокатов, похоже, пошла праздновать.

– А ты не обращай на них внимания, – советует Франческа. – В мире полно трусов, но Бушетта, Конторно… они не трусы. Все что угодно плохое можно о них сказать, но трусами не назовешь. Конторно, если бы мог, убил бы их всех своими руками.

– Он вполне на такое способен.

– Мой брат спрашивает, почему мы до сих пор не поженились.

Джованни перестает жевать.

– Альфредино прекрасно знает, что я бы на тебе хоть завтра женился.

– Я не это имею в виду! – обиженно говорит Франческа. – Просто сообщаю, что он спрашивает. Ему интересно, вот и все.

– А ты что ему ответила?

– Что у нас пока нет на это времени.

– Правильно.

Джованни каждый день думает о том, чтобы сделать ей предложение. Но дело в том, что он сказал ей не всю правду, а только часть. Как он сказал ей, что сирот не рожают, так же нужно было сказать слова, которые красной лампочкой вспыхивают у него в мозгу, когда он думает, как было бы прекрасно жениться. Женятся не для того, чтобы сделать жену вдовой. Он знает, что Франческа сочтет эти слова слишком драматичными, слишком театральными. Но Джованни уверен, что умрет не от старости, уверен настолько, что с этой мыслью у него сложились отношения, полные если не безмятежности, то уж точно искренности и отсутствия иллюзий. Все его планы проникнуты ощущением скоротечности жизни, и от этого ощущения не избавиться, он будто арендовал дом на короткий срок, а от него требуют выбирать цвет краски для стен и покупать мебель. Жизнь для него – это временная раковина, место, которое не следует считать по-настоящему своим, поскольку оно дано в пользование на короткий срок. А потому сама природа радостей, предполагающих если не вечность, то, по крайней мере, какую-то протяженность во времени, лишает радость радости. Это так и для него, и для тех, кто рядом с ним, – он передает им эту болезнь.

Франческа кладет ладонь на его руку, целует его в лоб. Несколько минут они молча жуют и смотрят на море.

Франческа искоса, незаметно для Джованни поглядывает на него. А он смотрит на море, но видит что-то другое. Зал суда. Франческа знает, что он вовсе не рисуется. Это навязчивая идея. Но, в конце концов, историю всегда творили люди, горящие какой-то идеей, а Франческа абсолютно убеждена, что Макси-процесс войдет в историю. Что Джованни, Паоло и все их коллеги из пула войдут в историю. Она давно работает в прокуратуре и прекрасно понимает масштаб процесса.

Что ж, в последние месяцы с Джованни и разговаривать о чем-то другом бессмысленно.

– Нужно взять Микеле Греко, – говорит она, наматывая на вилку последние спагетти.

Джованни резко поворачивается к ней, будто она сказала что-то безумное. Будто бы он не слышал, не читал, не произносил, не писал это имя, имя «папы», тысячи раз. Будто ему даже в голову не приходило, что надо наконец взять крестного отца из Чакулли[67]. И все же в этот миг ощущение как от укола булавкой.

Он смотрит на свою руку. Она вся в пупырышках гусиной кожи.