– А я тебе говорю, бумаги никогда не придут.

– Да лааадно! – Паоло тычет его кулаком в плечо. – А что с ними случится, исчезнут? Испарятся?

Джованни очень серьезно смотрит на него:

– А тебя это удивило бы?

Они курят. Здесь, на Азинаре, особо нечего делать, кроме как курить, смотреть с террасы на море или со скалы на осликов с пастухами, играть в карты с детьми или пинать мяч.

– Мы теряем время, Паоло. Нас хотят надуть. За этим нас сюда и отправили. Каждая минута, которую мы проводим здесь, ничего не делая, – это еще одна украденная у нас минута.

– И как? Мы такой на них материал собрали, что им уже не ускользнуть. У нас целая история палермских семей за подписью Томмазо Бушетты.

Джованни не отвечает.

– А кстати… где сейчас Бушетта? Уже в Америке?

– Да, да. В Америке.

Джованни не ошибся. Итальянские власти запросили экстрадицию Бушетты. А в Италии дон Мазино стал для Фальконе энциклопедией. Страница за страницей – детали ритуала вступления в мафию, убийства, родственные связи, вендетта между кланами, а ко всему этому вдобавок – материалы, собранные Нинни Кассарой и Калоджеро Дзуккетто, материалы Рокко Кинничи, следственное досье по процессу Спатолы, признания Ко Бак Кина, организовавшего трафик героина, а также показания сотрудничающих со следствием Гаспарини, Тотты, Кальцетты, Синагры, расшифровки перехваченных телефонных разговоров, допросы братьев Сальво и жены Ло Прести… Все это mare magnum[57] информации было душой и телом процесса, который уже называют самым большим процессом против мафии в истории.

А Джованни, Паоло и другие называют его просто «монстром». Над этим процессом они и работают, и поэтому из тюрьмы Уччардоне направили приказ устранить их. И поэтому же отряд полицейских в балаклавах вырвал их из дома и перевез в более безопасное место. Теперь уже все крутится вокруг «макси-процесса». Ни непредвиденных ситуаций, ни помех позволить себе нельзя. Но вот уже первая помеха. Без бумаг, без огромной горы папок со следственными материалами судьи Фальконе и Борселлино вынуждены чесать себе животы от безделья.

– Этот процесс провалится, Паоло. Братья Сальво, Сальво Лима… Андреотти! Политика же не поменялась в одночасье. Люди все те же.

– Но мэром сейчас Леолука Орландо. – Паоло смеется: – Видишь, о чем приходится тебе напоминать? А я ведь за него даже не голосовал! Но ясно, что Леолука – другой человек. Он даже хочет подать гражданский иск против «Коза ностры»! Неслыханное дело. И потом, Нино Капоннетто. Нино такого никогда не позволит. Ты что, Нино не доверяешь?

– Конечно, я ему доверяю. Нино – это лучшее, что могло с нами произойти после Рокко.

Несколько секунд оба молча смотрят на море.

– Вот только Нино не Господь Бог. Он Нино. Его тоже могут загнать в угол.

– Нино – кремень.

– Вы с Нино сразу спелись, да? Блаженный Августин, воскресные службы…

– Да ну тебя. Тебе бы это тоже не помешало.

– Ходить на службу по воскресеньям?

– Вот именно.

Солнце клонится к закату, из дома доносится скрип сдвигаемых стульев, по телевизору начинается «Команда „А“»[58]. Фьямметта что-то кричит братьям, но слов не разобрать.

– Моим сестрам это бы точно понравилось.

– Как у Марии дела?

Джованни вздыхает. Почему, какой бы вопрос ему ни задали, каждый раз ему на ум приходит слово «отсутствие»? Почему теперь, в то время как его лицо появляется на страницах газет, а о его расследованиях рассказывают в начале выпусков новостей по телевизору, его жизнь все больше и больше подчиняется неостановимому механизму вычитания?

Франческа очень кстати выходит на террасу. Здесь кажется, что и она попала в воронку вычитания. С тех пор как они приехали на Азинару, ей тоже только и остается, что смотреть на пейзаж. Бывает, купается в море, если хочется. Она взяла работу с собой, но, как и у Джованни, ее профессия требует присутствия в суде. Нужно сверяться с постановлениями, пролистывать документы, открывать папки, разговаривать с коллегами, а им запрещено пользоваться телефоном. Они совершенно изолированы, они в нигде. Они не могут даже отправиться в ближайшую деревню, потому что контакты с местными жителями запрещены. Не говоря уже о заключенных, которые работают на острове. В местной тюрьме содержится босс каморры Раффаэле Кутоло. Встречи такого рода сейчас не нужны.

Франческа садится между Паоло и Джованни.

– Сегодня на ужин карбонара.

– Вау, – хмыкает Паоло. – Какая неожиданность.

Питание им поставляет тюремная столовая Азинары. Пару раз директор тюрьмы предлагал покататься на лодке в сопровождении тюремной охраны, но Джованни предложение отклонил. Нет настроения.

Будто прочитав его мысли, Паоло говорит:

– По крайней мере, здесь журналистов нет. Признайся, ты скучаешь по Ла Ликате.

Джованни смотрит на него, нахмурившись.

– Он написал на тебя заявление? – спрашивает Франческа.

– Да какое там. Он шутил.

Сразу же после первых признаний Бушетты следовательский пул организовал большую облаву, выписав сотни ордеров на арест. И вся эта операция чуть не провалилась из-за предприимчивости Франческо Ла Ликаты, корреспондента еженедельного журнала «Л'Эспрессо», который однажды явился весь такой полный энтузиазма в кабинет Джованни – уже превратившийся в бункер, с системой телекамер, следящих за входами, и сейфами для папок с документами – и принялся задавать странные, скользкие вопросы, так что создавалось впечатление, будто он хотя бы отчасти знает, что произойдет. Сначала Фальконе пытался все отрицать, но потом не выдержал и как с цепи сорвался.

– Ты будешь сидеть со мной, пока я не закончу одно дело, – сказал он журналисту и заперся с ним в кабинете. – Ты мне операцию сорвешь!

Хотя блиц был запланирован на середину октября, Джованни уведомил остальных членов пула, и Ди Лелло подняли с постели посреди ночи и отправили в суд подписывать все необходимые документы. Журналист все это время сидел взаперти.

Когда дверь в кабинет открылась и журналист смог выйти, он сказал:

– Я на тебя заявление напишу за похищение.

Джованни, глядя на носки своих ботинок, ответил лишь:

– Извини.

По большинству ордеров произвели аресты, и тюрьмы с распростертыми объятиями приняли около двухсот мафиози.

– А, так он шутил? – спрашивает Паоло. – А мне казалось, он говорит совершенно серьезно.

– Мы с Чиччо друзья.

Солнце уже село, темноту вдали прорезают фары патрульной лодки, курсирующей по водной глади вокруг гостевого помещения тюрьмы, где поселились Джованни, Франческа и семья Борселлино. Охранники и даже полицейские из Отдела общих расследований и специальных операций также ходят дозором вокруг здания. В любом случае незаметно причалить к Азинаре почти невозможно, но осторожность не помешает. Воздушное пространство над Азинарой закрыли. В общем, если наемному убийце удастся высадиться на острове и явиться к ним, он либо маг, либо кто-то его сюда провел.

Лючия, старшая дочь Паоло, отодвигает спагетти вилкой, будто ищет что-то на дне тарелки. По телевизору показывают вечерние новости.

– Золотце мое, тебе не нравится? – Ее мать Аньезе встревожена.

У нее длинные русые волосы, острые, суровые черты лица, но на дочь она смотрит с большой нежностью. У Лючии светлые волосы, а нос почти орлиный. Ее лицо, освещенное люстрой в центре потолка, отбрасывает тень на тарелку уже остывших спагетти. Она на мгновение задумывается, потом качает головой.

– А что? – Аньезе, сидящая напротив, наклоняется, чтобы погладить дочь по голове. Та отодвигается. Аньезе медленно убирает руку. – Что-то не так?

– Нет. Все хорошо. Просто отлично, – бурчит девочка.

Паоло проводит рукой по волосам и бросает взгляд на Джованни.

– Она заболела? – спрашивает Фьямметта.

– Нет, не заболела, – отвечает мать.

– У нее температура?

– Нет, нет, нет. Ничего у нее нет.

Фьямметта энергично кивает, продолжая есть спагетти. Личико у нее все перепачкано яйцом.

– А ей тоже поперчили? – спрашивает Паоло.

– А что… можно было попросить не перчить? – отвечает Аньезе.

Паоло закатывает глаза и бьет кулаком по столу.

– Ну… – Манфреди хочет что-то сказать, но останавливается. Потом снова начинает. – Тут все какое-то не такое.

– Понятно, Манфреди, – отвечает Паоло сыну. – Спасибо, что обратил на это мое внимание.

– Пожалуйста.

– Я пойду. – Лючия встает и идет в свою комнату.

– Лючия, – говорит ей вслед Паоло.

– Оставь ее, – просит Аньезе. – Я потом с ней поговорю.

Манфреди берет тарелку сестры и сгребает ее содержимое в свою. Все молча едят. Несколько минут слышно только звяканье вилок по фарфору. Потом, повернувшись к окну, Франческа видит, как свет прорезает тьму. Она встает и подходит к окну. К ней присоединяются остальные. К причалу приближается военный корабль.

– Ты посмотри на них… Будто им рождественские подарки принесли.

Франческа и Аньезе смотрят, как их мужчины снуют на судно и обратно, сопровождаемые директором тюрьмы, коренастым коротышкой с темными волосами.

– Видел? – говорит Паоло, притворяясь, будто от избытка чувств хочет дать Джованни пинка под зад.

Двое мужчин в форме помогают им таскать большие коробки.

– Еще много? – пыхтит директор тюрьмы.

– Много! – в восторге кричит Джованни.

– А, – задыхаясь, говорит директор, – очень хорошо.

На берегу уже громоздятся стопки папок – две дюжины, не меньше. Паоло тоже улыбается, хотя в его улыбке тень беспокойства. Лючия уже второй день ничего не ест. Сейчас Аньезе, должно быть, с ней. Если Лючия впустила мать.

Полчаса спустя Паоло и Джованни, окутанные облаком сигаретного дыма, который клубится в искусственном свете, сидят в комнатке с двумя столами и двумя стульями, на полу – море из папок. В столовой Аньезе и Франческа играют в города с Манфреди и Фьямметтой, которая, похоже, изобретает новые столицы, вызывая всеобщий хохот.

– Сколько же тут всего, Джованни!

– Иногда я спрашиваю себя, не слишком ли много мы всего собрали.

– Угу. – Паоло тушит очередную сигарету в полной до краев пепельнице. – Но здесь столько, сколько нужно. Это будет не просто процесс, а картина. Полная картина.

– Панорама! Потому что все процессы и процессики терпят крушение, заканчиваясь оправданием в связи с отсутствием доказательств или потому что адвокат…

– Мы прекрасно знаем почему.

– Да, конечно, я понял, что ты хочешь сказать, но главное в другом. Нашим правилом всегда было показывать детали: дерево, холм, улочку… А здесь у нас полная панорама. Дерево само по себе ничего не значит – а вот что это за город? Какой период? По какой причине…

– Да, да, понятно.

– Теперь у всего есть смысл: детали, те детали, которые сами по себе мало значат, так что достаточно одного бессовестного адвоката, который скажет, что все это полная херня, все эти детали связаны друг с другом. Героин, кровная месть, деньги на подряды, политики, организации… И они еще сомневаются в существовании мафии! А мы им говорим, что она существует, что это вертикальная структура, организованная по строгим правилам, что у нее даже есть название. «Коза ностра». Корлеонцы, палермцы, восхождение Риины, Провенцано, роль Лиджо, роль Микеле Греко…

Джованни машет руками, они так и мелькают в сером тумане сигарет, которые закуривали одну за другой. Он взволнован. Можно сказать, на взводе. Паоло он напоминает Франкенштейна, который создал своего монстра и ждет не дождется, как тот выйдет из лаборатории на собственных ногах, переворачивая все представления, известные науке до тех пор. Только на этот раз Франкенштейнов два. И два монстра вот-вот переступят порог и обратно вернуться уже не смогут. Никто не сможет их вернуть. Даже государство не сможет, со всем своим государственным аппаратом. Каким окажется мир, после того как они выпустят своих чудищ? Будет ли это новый, более свободный мир? Или, может быть, он обратится в крошечный остров, отрезанный от всего человечества, и они окажутся на обочине мира, в ссылке, в изгнании, окруженные одиночеством и насмешками?

– Теперь все связано, – продолжает Джованни. – У всего есть смысл. Если падает одна деталька, падает и все остальное, но если материал исчерпывающий – а он исчерпывающий, Паоло, потому что Бушетта говорит правду, Конторно говорит правду, – то вся эта картина обладает сокрушительной силой. Никто не сможет ее уничтожить. На ней броня. Я надеюсь.

– И я тоже надеюсь.

– И Нино надеется. И Леонардо, Джузеппе, Пеппино Айяла… Мы все надеемся. Даже мертвые надеются, Паоло. Даже Рокко, Чезаре, даже Нинни, Борис, Гаэтано… Все мы надеемся. Все мы вместе надеемся. – Джованни откидывается на спинку стула и смотрит на завитки дыма, почти скрывающие потолок. – Что еще мы можем сделать? Разве что перекреститься, вот и все.

– Ты не можешь.

– Ну так ты перекрестись два раза, один за меня.