Out of the tree of life I just picked me a plum

You came along and everything's startin' to hum[36].

– Ла-ла-ла. Это новая Элла Фицджеральд…

У Филиппо такая рожа, что столкнешься с ним лицом к лицу – испугаешься. Огромный носяра, выпуклый лоб, широченный рот. Даже поры на его коже как дырки – человек терпеливый смог бы их посчитать.

– Она же черная, – шепчет тип, сидящий рядом с ним на потертом кожаном диване.

– Че? – рассеянно спрашивает Филиппо, зачарованный движениями извивающейся девушки.

– Элла Фицджеральд черная.

– Да ну тебя, – отмахивается Филиппо, так хлопнув соседа по плечу, что тот сотрясается, будто коврик. И продолжает слушать, потряхивая головой, и бубнит что-то, пытаясь повторить английский текст. Улыбка не сходит с его лица.

Перед ними стена, верхнюю часть которой занимает шумоизоляционная стеклянная перегородка. За стеклом она, новая Элла Фицджеральд. Только она белая, как молоко.

– На-на-на-на туки… – напевает Филиппо, щелкая пальцами, – на-на-на-на-на-на…

Его напарник, однако, неподвижен. Можно даже сказать, чуть раздражен.

Справа от дивана – клетушка с открытой дверью. Внутри огромный микшер и другое оборудование. За микшером парень в майке, черные волосы собраны в хвост, щеки усеяны прыщами. Он неподвижен, стоит, склонив голову над микшерным пультом. Но взгляд его прикован к певице, которая то и дело проводит рукой по длинным светлым кудрям. На ней черная виниловая мини-юбка и голубая рубашка с пуговичками до талии.

– Красотка, – комментирует Филиппо. – Красотка!

Он шлепает себя по ляжке. Но девушка по ту сторону стекла не слышит его. Музыка продолжает играть – свингующий ритм, ударная установка звенит, точно колокол, контрабас торопится за ней. Аккорды фортепьяно настойчиво вступают в каждом такте, часто неуклюже, заглушая голос. Кажется, что пианист не очень-то представляет, что происходит в зале. Так и есть. Пианиста нет. Музыка в записи, девушка поет под минусовку.

– Нет, нет! – вдруг останавливается девушка.

Музыка продолжает звучать. Парень с хвостиком озадаченно смотрит на певицу.

– Нет! – кричит она. – Заново!

– Но… – разводит руками звукорежиссер.

– Эй! Ты ее слышал?! – орет Филиппо. Тип рядом с ним вздрагивает. – Давай снова, она сказала!

Второй тоже жестом просит включить минусовку заново.

– Поехали.

Недовольный звукорежиссер нажимает пару кнопок.

– Я тебе плачу или нет? – спрашивает Филиппо у сидящего справа от него. Тот энергично кивает. – И что?

– Ниче… Кто че сказал? Все путем.

Они смотрят на девушку, ударные снова звенят чуть не в такт.

– Вот же блин, – вздыхает Филиппо и переходит на сицилийский диалект: – Даже настоящих музыкантов нет. Херня какая-то.

– Настоящие музыканты других денег стоят.

Филиппо резко поворачивается. Тип инстинктивно отодвигается от него. Но Филиппо уже снова смотрит на девушку.

– Деньги я тебе добуду, – бормочет он. На его лицо возвращается гротескно-широкая улыбка. – Добуду.

Он посылает девушке воздушный поцелуй, она улыбается ему и продолжает петь.

Фрэнка Ролли уже целый месяц тошнит. Он провел последнюю неделю, блуждая между лугом Бридж-парка, под Бруклинским мостом, скамейками Форт-Грин-парка и Брайтон-Бич. Но он не находит покоя. А предыдущую неделю напивался в баре «У Бу», где итальянца даже за деньги не найдешь. Правило такое: держаться подальше от мест, где бывают итальянцы. Что для итальянца целая проблема.

Гамбино всегда настороже, наверняка они уже что-то пронюхали. На Элизабет-стрит он случайно столкнулся с парой ребят, и они поприветствовали его как ни в чем не бывало: «Фрэнки, красавчик! Давай мы тебя кофейком угостим!» – но он от них увернулся. Теперь он не сомневается, что это был фарс, игра, он должен был поверить, что все в порядке, беспокоиться не о чем, а потом они скопытят его, когда он ничего плохого ожидать не будет.

Фолви и Уилсон сказали ему расслабиться: мол, спи себе спокойно, твоей защитой занимается Управление по борьбе с наркотиками, за ним ты как за каменной стеной. Вот только он знает немало людей, которые в итоге оказались в деревянном ящике. Или замурованными в каменную стену. Или в бетонном фундаменте.

Ему сказали, что чем более естественно он будет себя вести, тем скорее ему поверят.

– Они чувствуют страх, – сказал Уилсон.

– Ты в полной безопасности, никто ничего не говорит, никто ничего не знает. Тебя не вычислили, – сказал Фолви.

Уилсон добавил:

– Вот именно. Тебя не вычислили. Ты чист. Парни пойдут в тюрьму, а ты нет. Такое бывает. Думаешь, это в первый раз?

Конечно, Управление по борьбе с наркотиками не в первый раз кого-то из банды ловит, а кого-то нет, но он в банде не совсем свой. Он не «человек чести», он даже не на самой низкой ступеньке в мафии. Так, не пойми кто, работает на складе «Алиталии» в аэропорту имени Джона Кеннеди и помогает парням провозить товар. Он пешка, которой ничего не стоит пожертвовать. Но, может, все же нет…

Фрэнк ни в чем не уверен. Хочется только блевать, но не получается. Поэтому приходится давиться проклятой тошнотой.

Кто знает, сколько времени они за ним наблюдали, эти суки Фолви и Уилсон. Они все про него знают. Знают, что он мошенник, пусть ни разу и не попадался. Хотя бы пока что. Он никогда звезд с неба не хватал, вот и думал, что его дело сторона, его не заметут, а тут они завалились на аэропортовый склад и конфисковали весь груз. Потом взяли парней. Ему удалось втихую свалить со склада, вроде его никто не видел, но они пришли к нему прямо домой.

– Смотри, у меня и для тебя браслеты есть, – сказал Уилсон и позвенел наручниками. – Вот, гляди.

Фрэнк знал, что они не блефуют. Уже некоторое время УБН работает с этими блядскими копами из Палермо, которые, похоже, без ума от самолетов. Ни страха у них перед дальними полетами, ни тоски по солнечному Палермо, таскаются сюда как заведенные. Особенно этот Фальконе, который в аэропорту Кеннеди уже как у себя дома – и вечно нагруженный сумками с папками. Вбили себе в голову, что работать нужно командой. И, к сожалению для Фрэнка и его итало-американских друзей, результаты не заставили себя ждать.

– Знаешь, сколько тебе дадут за международный трафик героина?

– Прорвы героина, – подбавил жару Фолви.

Потом они выложили на стол – в буквальном смысле – все обвинения во всех преступлениях, которые он совершил, считай, с рождения. Достаточно, чтобы засадить его на много лет, выйдет он со вставными зубами и волосами в ушах.

– Окей. Какого хера вам надо?

– Фрэнки, красавчик ты наш.

Фолви вздохнул, кивнул и, откинувшись на спинку стула, посмотрел на закопченную кофеварку на конфорке:

– Говорят, итальянцы хорошо кофе варят…

– Эй! Фрэнки, ты жив? Или подох там?

– Эм… Эман… – мямлит он.

На электронном будильнике 04:47.

– Мать моя! Ты что, ничего не соображаешь, а?

– Еще пяти утра нет…

– И когда же я, блин, тебя застану, если не в пять утра? Я тебя уже два дня ищу-свищу. Ты даже на работу не выходишь.

– Нет. Изви… изви…

– Мэ-ма-му. Да пошел ты нахер. Эй, красавчик, так ты живой? Все в порядке?

Этого звонка он и ждал. То есть Фолви и Уилсон ждали. Звонка, который, по их словам, его спасет, освободит. От всего освободит. Но, по его мнению, это звонок могильщика, который заставил бы его написать завещание, если бы у него еще что-то осталось, если бы УБН не конфисковало у него даже десятицентовые монеты.

– Все в порядке, Эмануэле. Я немного испугался, не знал, застукали меня тоже или…

– По-моему, нет, а по-твоему?

– И по-моему тоже. Я чист. Чище некуда. А у тебя как дела?

– Да все путем. Только небольшая простуда, знаешь… Но мы крутые, ничего они нам не сделают.

Ага, та еще простуда. Агенты УБН конфисковали партию героина, прибывшую из Палермо, и маленькую организацию это подкосило бы. Да что там – срубило бы просто. Но Гамбино – это вам не маленькая организация. Они семья, большая и богатая семья.

– Но нужны перемены, Фрэнки. Больше никаких ошибок. Нам с тобой надо встретиться. Когда?

– Э… я не знаю. Где?

– В моей пиццерии.

– Окей. Можно…

– Сегодня вечером. Пока, красавчик. Припаркуйся перед пиццерией.

– Все же мне хотелось бы когда-нибудь записаться не под минусовку… – Розария макает бриошь в миндальную граниту[40]. Она насупилась, как обиженная девочка. Вяло кусает бриошь. – С настоящими музыкантами…

– Моя, но мы ведь уже об этом говорили, нет?

Вот как ее называет Филиппо, «моя». Простое притяжательное местоимение.

– Да, но…

– Че «но»? – пододвигается он к ней. – Че «но»? – повторяет он, гладя ее по затылку. – Ты умница, ты королева, лучше этой жирняйки Эллы Фицджеральд, даже лучше…

Филиппо размахивает руками, он не знает, какое еще имя назвать.

– Что ты такое говоришь. Мне только и нужен-то аккомпанемент.

– И он у тебя был. Или нет? Красавица, ты прекрасно пела. – Он целует указательный и средний пальцы.

– Да, но…

– Эй! – Филиппо ударяет рукой по столу. – Че ты заладила, все «но» да «но»… И так клево, я тебе сказал. Пока что денег столько, потом, если бабла подвалит, я тебе найму живых лабухов.

Розария снова макает бриошь в граниту. Глаза у нее блестят.

– Ты же знаешь, что все это бизнес, что сейчас, пока тебя никто не знает, мы можем потратить только эту сумму. Но если ты и дальше будешь так петь…

Он громко смеется, и посетители, сидящие за столиками, поворачиваются, но он бросает пару взглядов, и все утыкаются в свои стаканы. Все знают, кто такой Филиппо Рагуза.

– Если ты и дальше будешь так петь… – говорит он, размахивая руками, как мельница, – мы отправимся в рай!

Он целует ее в лоб. Она кивает, но убежденной не выглядит. Молча доедает бриошь, оставив на тарелке только маленький кусочек. Время обеда, но она захотела бриошь и граниту. Захотела сладкого.

– Сколько пластинок мы напечатаем?

– Кучу.

– Да, но сколько?

– Не меньше сотни.

– Всего сто?

– Видишь как, моя, сейчас ты отправишься в Америку. Пара человек должны тебя послушать, и потом бум! Только, когда попадешь на телевидение, не делай вид, что мы незнакомы! – Филиппо снова громко смеется и опять целует ее, на этот раз в макушку.

– Но мы же в Милане встречаемся с кем-то важным.

Он задумчиво кивает.

– Мне нужно надеть что-то…

– Я этим займусь, куплю тебе две-три классные шмотки, точно, я уже решил. Шубу. Шубу хочешь? Поедем в Милан, и я тебе куплю. Шубу! – Он ослепительно улыбается ей. Лоб масляно поблескивает, большие зубы сверкают.

– Шубу?

– Ну, шубу? Не хочешь шубу? Все женщины хотят шубу…

– У тебя есть деньги на шубу и нет денег на музыкантов?

– Но при чем тут это! При чем тут… – Он ударяет рукой по столу, кусает губы. – Да блин… Ты понимаешь или нет, что это не мои деньги? Деньги на шубу – да, мои, а гроши на музыку – нет. Ты это понимаешь или нет? Это инвестиция, я же не могу поехать, такой, в Америку и сказать: «Дядя Джозеф, денежек не хватает, Розария спрашивает, не можешь ли ты дать еще? – Он размахивает руками. – И он мне, такой, ответит: „Да иди ты нахер со своей Розарией, иди ты нахер со своей дурой Розарией“».

Нахмурившись, она бросает на него обиженный взгляд.

– Как это у тебя получается? – Сжав воображаемый микрофон, он скалится всеми своими большими и белыми зубами. – На-на-на-на тукам… На-на-на-на тукам…

В первый раз Фрэнк Ролли проезжает мимо ресторана, не паркуясь. Он хочет только спрогнозировать собственное будущее. Станет ли кладовка пиццерии «Тиффани» его могилой?

Он еще раз объезжает дом и на этот раз паркуется напротив входа, однако на другой стороне улицы.

На Эмануэле белое поло и, как и на Фрэнке, джинсы. Завидев Фрэнка у входа, он проводит рукой по коротким волосам и раскрывает объятия:

– Фрэнки, красавчик! Аминь! Чего только не сделаешь, чтобы с тобой встретиться!

Фрэнк, улыбаясь, позволяет себя обнять.

– Пойдем, садись, скушай вкусную пиццу. Кармело! – кричит Эмануэле.

– Нет-нет… Спасибо, Эмануэле, но я не хочу, совсем нет аппетита.

– Что? – Эмануэле смотрит на него с легким отвращением. – Аппетита нет? Ты что, баба? Ладно, ладно. Ладно, красавчик, можем мы хотя бы поговорить?

Он трогает себя за колено. Фрэнк видит только, что его правая рука исчезла под столом. Уже во второй раз с тех пор, как они сели.

– Что это ты прячешься? А?

– Эмануэле, я… Не знаю я ничего, Эмануэле, не хочу пургу гнать.

– Только правду, красавчик Фрэнки. Мы говорим только правду, такие уж мы люди. И ты тоже такой? Тоже говоришь только правду?

– Да, да, и поэтому…

Фрэнк понимает, что вспотел. Рубашка прилипла к спине. Он прижимается к спинке стула. Так что если это и заметят, то только когда он встанет.

Эмануэле внимательно на него смотрит. Не отрывает от него взгляда. И снова рука его ныряет под стол.

– Я пургу гнать не умею, тем более тебе… Так что скажу все начистоту, положа руку на сердце. – Фрэнк прижимает руку к груди. Делает маленькую паузу, опустив взгляд, будто стыдясь того, что ему предстоит сказать. – Я испугался. Эмануэле…

Сейчас он хотел бы и в самом деле его обнять. Найти убежище в объятиях Эмануэле Адамиты, великого Эмануэле, короля наркотрафика между Нью-Йорком и Сицилией, любимчика Джозефа Гамбино.

– Страсть как испугался.

Впрочем, он ведь чистую правду говорит. Но кого он боялся – и продолжает бояться – это уже другой разговор. Эмануэле пристально смотрит на него. Щурится. Изучает его. Правая рука по-прежнему под столом.

– Испугался?

– До смерти. Я думал, что легавые и меня спалили. Ходил и оглядывался, казалось, они у меня прямо за спиной, я видел их повсюду…

– Хм. И ты их видел взаправду или только в воображении?..

Эмануэле наклоняется через стол и стучит ему пальцем по виску, бросив при этом взгляд на улицу, где двое его ребят курят, контролируя ситуацию. Палец у виска Фрэнку не нравится, но, по крайней мере, Адамита вытащил руку из-под стола.

– Нет-нет, не взаправду. Только в воображении.

Эмануэле достает из кармана штанов мятую пачку «Кэмел» и закуривает. Кладет локти на стол и пристально смотрит на Фрэнка сквозь облако дыма. Так он выкуривает полсигареты, выдыхая дым и глядя на Фрэнка.

Вечность спустя он прерывает молчание:

– Фрэнки, красавчик. Я тебе сказал, что нам надо поговорить.

Фрэнк кивает. Наконец-то он может немного расслабить плечи.

– В общем, произошла… херня какая-то. Из-за каких-то мудаков. Но мы-то не мудаки. Мы же не позволим этим рогоносцам из Управления по борьбе с наркотиками спиздить наши деньги и наш товар? Послушай меня, красавчик, нужно это менять. И ты должен нам помочь.

– Блядь, Эмануэле, это понятно. Понятно.

Фрэнк так расслабился, что боится обоссаться, боится, что мочевой пузырь не выдержит и ширинка намокнет.

– Тогда скажи мне, что нам делать, чтобы избавиться от этих рогоносцев. Они общаются с палермцами, передают им документы, щебечут друг другу на ушко, – он изображает пальцами клюв, – а значит, нам нужно найти идеальный метод. Отыметь их в жопу – вот что нам надо.

– Идеальный метод, Эмануэле… Если бы он был, я бы его знал. Но его нет. – Фрэнк массирует кончик носа костяшками. Размышляет. – Но я могу тебе сказать, как свести риски к минимуму.

– Валяй. Неплохо для начала. Слушаю тебя. – Эмануэле разводит руками и откидывается на спинку кресла.

– Ну так вот…

– Пива хочешь? Выпей пивка, Франкуццо, давай. Два пива! – кричит он пиццайоло, который праздно стоит, прислонившись к печи. – Даже три налей! Я выпью парочку.

– Посылки не надо отправлять как «личные вещи». И не надо их отправлять несуществующим людям. Раньше все было просто, а теперь эти мудозвоны… – Он думает о лицах агентов Фолви и Уилсона, радуясь, что наконец-то может отдать им должное. – Эти мудозвоны просекли нашу игру. Раньше просто было – посылки, отправленные каким-то левым получателям, поступали на склад «Алиталии», а там я их подменял другими посылками со всяким говном, а вам отдавал те, что пришли из Палермо. Больше так делать не получится.

Подходит пиццайоло с тремя полными до краев кружками пива. Эмануэле поднимает свою, они чокаются.

– За перемены.

– За перемены.

Фрэнк делает глоток и вытирает рот тыльной стороной ладони.

– Значит, проблем две: сейчас все посылки, отправленные как «личные вещи», проверяют, особенно из Палермо. И особенно если получателя не существует.

– Санта Розалия…

– Ага… Нужно отправлять коммерческими посылками, Эмануэле. Декларировать, что за товар. И отправлять не из Палермо. Пусть отправляют… ну не знаю… из Милана. И получатель должен существовать на самом деле, иначе сигнализация зазвонит.

– И этого достаточно?

– Нет. Коммерческая стоимость пакетов не должна превышать двухсот пятидесяти долларов, иначе при растаможке потребуется присутствие комиссара…

– Вот же хрень…

Эмануэле допивает первое пиво, сдерживает отрыжку и отпивает из второй кружки.

– Хрень, – повторяет он. – Двести пятьдесят? А что я положу в эти посылки, жареные хуи? Жопу судьи Фальконе? Что еще стоит меньше двухсот пятидесяти долларов?

– На самом деле все просто. Нужно отправить несколько посылок с одинаковым содержимым, распределить стоимость. Но… – Опершись на стол, Фрэнк подается к Эмануэле. Теперь вожжи в его руках, он это знает и хочет воспользоваться моментом. – В одной посылке должен быть только легальный товар, – он поднимает указательный палец, – в одной. В той, что я отдам на проверку. Остальные я отнесу на склад, и поступим как обычно.

Эмануэле хмыкает и кивает. Снова зажигает сигарету. Он перестал постоянно засовывать руку под стол. Фрэнк этим доволен.

– Молодец, Фрэнки. Молодец. Могу я тебя обнять?

Не ожидая ответа, Эмануэле встает и обнимает его. Фрэнк чувствует скулой холодный пинок пистолета.

– Я говорил, что ты серия А. Даже Джозефу так сказал: «Он серия А».

– Это моя работа.

Вообще-то его работа – агент на складе «Алиталия» в аэропорту имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. За это ему платит национальная итальянская авиакомпания, а, конечно же, не за трафик героина для Гамбино. Но это уже детали.

– Фрэнки, красавчик, давай-ка выслушаем тебя. Что мы решим насчет твоего… скажем так, твоего гонорара. Гонорара, как говорит адвокат, – повторяет он, будто речь идет об изысканном термине.

– Что касается моего… – он хочет сказать «вознаграждения», но поправляется, чтобы угодить Эмануэле, – гонорара, то… – Если он хочет жить дальше, нужно вести себя естественно. А для этого нужно поднять планку. – Это тонкая работа, Эмануэле…

Эмануэле так смотрит на него, будто сейчас опрокинет на него стол. Но Фрэнк держится.

– И, учитывая, что меня, считай, засекли, я рискую в двойном размере.

«Считай» можно было и не говорить.

– Ну так, Франкуццо, сколько ты хочешь?

– Тридцать тысяч.

– Тридцать тысяч долларов? – Эмануэле изумленно смотрит на него.

– Тридцать тысяч. Вне зависимости от количества товара, который поступит. Даже если всего три грамма – тридцать тысяч.

– Нихера ж себе, Фрэнки. – Эмануэле потирает подбородок. – Нихера ж себе…

Фрэнк пожимает плечами.

– Мне нужно это будет обговорить.

– Да, конечно, не проблема.

– Нужно это обсудить, Фрэнки. До встречи в воскресенье.

Фрэнк, не дыша, едет до Брайтон-Бич, уставившись в лобовое стекло. Паркуется двумя колесами на тротуаре, хлопает дверью и направляется к набережной. Несколько минут прогуливается, потом заходит в бар и просит двойной бурбон со льдом и стакан воды. Пока бармен готовит заказ, подходит к телефону и нервно вставляет в аппарат два жетона.

– Фолви слушает.

– Я встретился с Эмануэле. Сказал ему, что отправлять нужно по новым правилам, и попросил тридцать тысяч.

– Что он тебе сказал?

– Назначил встречу в воскресенье в обед, в кафе «Миллелучи». Думаю, придет он не один.

Фрэнк входит в кафе «Миллелучи» – ничем не примечательное, но с неплохим интерьером, на стенах итальянские пейзажи, свечи зажжены даже в полдень – и видит Эмануэле, сидящего с другим мужчиной.

Джозеф Гамбино сияет, лицо у него не красивое, но располагающее. Длинный тонкий нос, слегка оттопыренные уши, спокойная улыбка и морщинки в уголках карих глаз.

Фрэнк в растерянности. Глупо с его стороны, но он совсем не подготовился. Что говорить? Он догадывался, что на встречу придет кто-нибудь из «шишек», но подумать не мог, что внук его величества Карло Гамбино захочет присутствовать лично.

– Это Фрэнки, – представляет его Эмануэле.

– Приятно познакомиться.

Фрэнк подает руку боссу, тот пожимает ее не вставая.

– О тебе много хорошего говорят, – замечает Гамбино, слегка кивнув.

– Это по доброте душевной.

– А еще говорят, что возникла проблема.

Улыбка уже не такая сияющая. Она сползает с лица очень медленно, и Фрэнк уже и не знает, осталась ли она еще или только воспоминание о ней.

– Ну да… мне очень жаль. Но вы могли бы организовать работу получше. Внести некоторые улучшения. – Теперь он уверен, что улыбка совершенно сошла с лица босса, хуже того, на нем проступает нечто другое… Гнев? Очевидно, что использование второго лица множественного числа вызвало его раздражение. Он как бы сказал: «Вы можете организовать работу лучше. Не я. В произошедшем я не виноват».

Сердце бьется в груди Фрэнка, как военный барабан. Интересно, слышат ли Эмануэле Адамита и Джозеф Гамбино, как оно стучит?

Эмануэле нарушает тишину, которая тянется целую вечность:

– Ну, Франкуццо, так…

– Послушаем. Как же нам организовать работу получше? – спрашивает босс.

– В общем, как я говорил Эмануэле…

– Да, но можешь и мне повторить?

Странная у него интонация, у Джозефа Гамбино, он говорит очень быстро, не разделяя слова. Итало-американцы называют эмигрантов последнего поколения с Сицилии, таких, как он, что собираются в кафе «Джардино» и меняют свои имена на американский лад, «молниями», потому что говорят они быстро и часто непонятно.

– Конечно.

Фрэнк шаг за шагом повторяет Джозефу Гамбино то, что сказал Эмануэле несколько дней назад.

– Важно не отправлять из Палермо, – настаивает он. – Это самое главное.

– Не беспокойся, Фрэнки, красавчик, – отвечает Эмануэле, – мы уже решили, что отправлять будем из Милана.

– И имена получателей…

– Да-да… – отмахивается Эмануэле, – мы поняли. Отправлять будем в настоящую компанию, «Итальянскую радугу». Это компания моего друга. Его зовут Чезаре, и ему похер, что в посылках. Но он будет сообщать мне о получении. Надежный человек.

Фрэнк доволен, что Эмануэле уже подумал об этом. Значит, они уже планируют будущее и его требование заплатить тридцать тысяч принято.

– И посылки должны быть запечатаны.

– Запечатаны, запечатаны… Все в порядке. Мы их намертво приварим. Хочу я посмотреть, что эти блядские твари делать будут. Франкуццо… – Эмануэле перегибается через стол, – Франкуццо, красавчик… – он еще ближе наклоняется к нему, теперь они почти касаются носами, – хочешь поехать со мной?

Эмануэле отправляет ему воздушный поцелуйчик и хохочет. Но Джозеф сидит с каменным лицом, и Эмануэле перестает смеяться.

– Ну? Ты тоже поедешь?

Фрэнка сейчас удар хватит. Что это еще за новости?

– В каком смысле?

– Нам нужен консультант, в общем… эксперт.

– Но как же с работой?

– Э, работа, работа… А это что? Не работа? Разве работа здесь лучше, чем работа там? А?

– Нет, но… Просто…

– Правильно, – говорит Гамбино. – И ты тоже поедешь с Эмануэле. Нам нужна твоя… консультация на месте, с момента отправления.

Босс встает, и Эмануэле вслед за ним.

– Да, Фрэнк, – говорит Гамбино, – по поводу твоего вознаграждения. Не получится.

Фрэнк вытаращивает глаза.

– Ну…

– Это перебор. Тридцать тысяч – это перебор.

Гамбино ждет стоя, не двигаясь, его взгляд прикован к черепу складского агента по имени Фрэнк Ролли. Который, однако, предпринимает последнюю, отчаянную попытку сблефовать.

– Извините, – говорит Фрэнк, – при всем уважении, риск слишком велик, дон Джузеппе.

Впервые он называет босса по имени, напоминая, что тот итальянец, и употребляет обращение «дон». Может, он не по чину берет. Но чтобы его слова казались правдоподобными, Фрэнк продолжает гнуть свою линию:

– И потом, вы же знаете, что я номер один.

За одно мгновение на шее Эмануэле выступают жилы.

– Ты хочешь сказать, Франкуццо, что если ты не работаешь на нас, ты можешь работать на кого-нибудь другого?

– Нет-нет… – торопится разуверить его Фрэнк, – такого я себе никогда бы не позволил. – Однако смотрит он не на Эмануэле, а на Джозефа. – Если вы не хотите со мной работать, я просто отойду в сторону. Что еще мне остается? Значит, буду вне игры. Стану делать то, что всегда делал: работать на складе, получать зарплату, и все.

Джозеф смотрит на Эмануэле, тот пожимает плечами, ждет решения босса. А тот снова переводит взгляд на Фрэнка.

– При всем моем уважении, – повторяет Фрэнк.

Гамбино вздыхает. Проводит рукой по лбу, поправляет волосы. Размышляет. Через несколько секунд, когда Фрэнку кажется, что прошло уже лет пятьдесят, Гамбино снова садится.

– Ну так вот, – он постукивает по столу подушечкой указательного пальца и говорит, не глядя Фрэнку в глаза, как будто он этого не заслуживает: – дело в том, дорогой… Фрэнк, что я должен получить четыре-пять кило товара.

Эмануэле качает головой, продолжая стоять. Он недоволен, что босс рассказывает Фрэнку все эти детали. Может быть, в его глазах читается зависть?

– И я не могу заплатить тебе тридцать тысяч долларов за четыре-пять кило. Ты согласен? Мне очень жаль, – разводит босс руками. – Мне очень жаль, – повторяет он и снова вздыхает. – А значит, дорогой Фрэнк, – Гамбино произносит его имя почти с величественным презрением, – у нас два варианта. Первый: ты делаешь то, что я тебе говорю, или я тебя убью. Своими собственными руками. Ты мне веришь?

Фрэнк сглатывает.

– Второй вариант, – говорит босс после долгой паузы, – увеличить количество товара. Намного увеличить. Тогда твои тридцать тысяч окупятся.

– Ну… – тянет Фрэнк, точно имбецил.

– Мы с тобой свяжемся. Не исчезай.

Эмануэле бросает на него ледяной взгляд. Этот взгляд дает Фрэнку понять, что он останется жив и что его условия приняты. Фрэнк дожидается, когда они выйдут из кафе «Миллелучи», а потом мчится в бар «У Бу», чтобы напиться так, как еще никогда в жизни не напивался.

В Милане свой круг музыкантов мирового уровня, Филиппо прав.

В городе около двадцати джаз-клубов – Capolinea, Club 2, Studio 7, Le Scimmie, Swing и так далее, – и там играет весь цвет мировой музыкальной сцены: Чет Бейкер, Билл Эванс, Чарлз Мингус, Фил Вудс и итальянцы Франко Черри, Ренато Селлани… Розария уже подготовила маленький репертуар из трех песен, записанных на диск, которые она сможет спеть вживую, если кто-нибудь – например, в ходе джем-сейшна – вдруг пригласит ее на сцену.

Она поет, крася ногти. Она хочет верить в эту весну. Ей до смерти надоели прогулки по Корсо Умберто, надоело слышать, как за полуприкрытыми окнами стучат по натертым до зеркального блеска полам деревянные подошвы, а телевизор, включенный на полную громкость, вещает о других местах – тех местах, где происходят события, настоящие события, а не просто пускают пулю за пулей, устраивая вендетту, или поют традиционные сицилийские песни, или отмечают праздник Богоматери Скорбящей. Именно поэтому, когда Филиппо подъехал на своей новенькой «ланче» к тротуару и спросил, не хочет ли она прокатиться, она ответила «нет», имея в виду «может быть». Она надеялась, что «ланча» Филиппо такая быстрая, поднимет такое облако пыли, что исчезнут и Корсо Умберто, и полуприкрытые окна, и натертые до блеска полы, и праздник Богоматери Скорбящей.

Но, чтобы уехать далеко, недостаточно быстрого автомобиля. Нужен еще хороший водитель.

Она берет помаду и проводит по губам. Теперь она уже не поет, а мычит.

Скоро она его увидит. Сможет прижать его к груди, рассмотреть со всех сторон, и… Нет, не о Филиппо она думает.

Она надевает замшевые сапоги на молнии, собираясь снять их, как только сядет в машину. Из Палермо в Милан ехать целую вечность. Кладет в холщовую сумку десяток кассет с записями Эллы Фицджеральд, Ната Кинга Коула, Билли Холидэй, Сары Воэн, Бетти Картер, Тони Беннета. Кладет и Sultans of Swing группы Dire Straits, потому что Филиппо начинает подпрыгивать, заслышав эту музыку. Слов он не понимает, но следует ритму и коверкает слова, как и в The Best Is Yet to Come, но это нисколько не трогает ее за живое. Если уж ему непременно нужно что-нибудь коверкать…

Розария слышит в переулке рев мотора «ланчи». Она тысячу раз просила Филиппо так не шуметь, соседей это раздражает, но лучше бы ничего ему не говорила, потому что с того дня (она в этом уверена) он принялся газовать нарочно.

– Филиппо приехал! – кричит мать из другой комнаты.

Он сидит за рулем в больших зеркальных солнечных очках, на зеркальце заднего вида болтается медальон с изображением Святого Джузеппе.

– Моя! Ты что, решила весь гардероб с собой взять? – кричит он из окошка.

Розария медленно подходит к автомобилю, оставив чемодан на тротуаре, наклоняется и заглядывает в заднее окошко.

– Ну?

– Что «ну»? – Он притворяется, что не понимает.

– Покажи мне его!

– Что показать? Что ты хочешь увидеть?

– Ну давай! – стучит она кулаком по крыше автомобиля.

– Эй, успокойся… положи сначала чемодан в багажник.

– Давай!

Филиппо качает головой:

– Не-а, сначала чемодан убери.

Розария тяжело вздыхает, поворачивается к тротуару и вцепляется в чемодан обеими руками. Только сейчас она понимает, какой он тяжелый.

– А ты мне не поможешь?

– Не-а.

Он нажимает на рычаг под рулем, и багажник с щелчком открывается. Пыхтя, Розария подтаскивает чемодан, поднимает крышку багажника и сразу их замечает. Это ее диски в трех больших, наполовину заполненных коробках. На синем фоне изображена она, сидящая за роялем. Ее черные туфли на таких высоких и острых каблучках, будто она, напевая красивую песню, хочет проткнуть кожуру мира и смотреть, как он истекает кровью.

Название альбома – The Best Is Yet to Come. «Лучшее впереди».

Шмыгнув носом, Розария разражается слезами.

– Знаешь, что мне нравится в Италии, Франкуццо?

– Женщины?

– Ай-ай-ай… Женщины, блин, конечно, тоже. – Эмануэле хлопает его по плечу. – И семья. Но больше всего мне нравится то, что она такая… даже не знаю… такая мясистая, понимаешь?

– Чего?

– Мясистая, крепкая… – он сжимает кулак, – она существует на самом деле, понимаешь? Я не могу объяснить…

– Я, наверное, понял.

– Здесь, в Америке, мы зарабатываем деньги, занимаемся бизнесом, я не говорю, что мы плохо живем, но тут офис, а там дом. Понимаешь?

– Да, все понятно.

– Иногда нужно припадать к родной земле, да?

Фрэнк кивает:

– К родной земле.

Рейс 603 авиакомпании «Алиталия» в аэропорт Милана «Мальпенса» из аэропорта имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. Самолет вот-вот взлетит. Семь тридцать вечера. Эмануэле и Фрэнк ждут не дождутся стюардессы, они знают, что скоро им предложат ужин. Они весь день готовились. Что там день, всю неделю. И еще не все сделали. Только позавчера Фрэнку сообщили, что самолетами теперь нужно будет переправлять не четыре-пять килограммов героина, а двенадцать. Его ответственность растет. Растет ущерб, но растет и возмещение, которое получит семья, если Управление по борьбе с наркотиками его сцапает. Растет и страховая премия за его жизнь. Жаль, что никакой страховки у него нет.

– Что такое, Фрэнки, красавчик, ты устал?

– Блин. – Вздыхая, он смотрит вверх, глаза слепят лампочки, вделанные в потолок над рядами кресел. – Мало сказать «устал». Я на части разваливаюсь. Работал в две смены, чтобы мне этот отпуск дали.

– Э, я тоже без сил, – Эмануэле шлепает его рукой по бедру, – но теперь мы расслабимся.

Эмануэле опускает спинку кресла, и та резко отскакивает назад. Он поворачивается, извиняется перед сидящим за ним мужчиной в бело-зеленом худи баскетбольного клуба «Бостон Селтикс».

– Ничего страшного, – отвечает мужчина.

– Извините, – говорит Эмануэле и его соседу, сидящему за Фрэнком у окошка, на нем белая водолазка и твидовый пиджак.

Тот жестом показывает, что все в порядке. Эмануэле резко поднимает спинку кресла.

– Черт. Их как будто для детей делают.

Глаза Фрэнка закрыты. Он не спит, только притворяется, что спит или, по крайней мере, засыпает. Лишь бы Эмануэле угомонился.

– Фрэнки… – Эмануэле пихает его в плечо. – Фрэнки…

Фрэнк вздыхает и открывает глаза.

– Пока ты не заснул, Франкуццо, должен сказать тебе кое-что важное.

Фрэнк трет глаза.

– Я весь внимание.

– Ты уже наш, Фрэнки. – Эмануэле внимательно смотрит на него, ожидая ответа. Но ответа нет. – Ты понял, что я сказал?

– Да, то есть…

– Ты наш. Ребята сказали передать тебе привет. Даже Саро. Вот что они дословно мне сказали: «Передай привет Фрэнки и скажи, что он уже наш. Что мы его любим». – И продолжает смотреть на Фрэнки. Морщит лоб. – Ты понял?

– Да, да. Я понял, Эмануэле. Я… Спасибо, не знаю, что и сказать. Передай ребятам, Саро… Это большая честь для меня. – Фрэнки прижимает руку к сердцу. – Большая честь.

Эмануэле с силой хлопает его по колену:

– Теперь спи. Нет, погоди. Последнее.

– Я не сплю, только глаза закрыл.

– В Милане… – Эмануэле осознает, что говорит слишком громко, и переходит на шепот: – В Милане будет встреча. Тебе участвовать нельзя. Знаю, тебе это покажется странным после того, что я только что сказал, но уж поверь мне. Там будут ребята с Никербокер-авеню[42], ты их уже знаешь.

– А, да.

– Ты не заморачивайся. Но я заночую у мамы, а ты в гостинице. Если тебе что понадобится, вот домашний номер мамы.

Он передает ему мятую салфетку, на которой ручкой написан номер. Фрэнк берет ее и кладет в карман. Снова закрывает глаза.

Через пару минут он чувствует, как что-то давит на его локоть. Это рука мужчины в белой водолазке, сидящего за ним. Фрэнк приоткрывает левый глаз и видит, что Эмануэле заснул, откинув голову на спинку кресла. Он достает из кармана салфетку с номером телефона и передает ее агенту Фолви, который, в свою очередь, передает ее Уилсону, сидящему рядом с ним. Уилсон поднимает капюшон и тоже закрывает глаза.

Когда самолет приземляется в аэропорту «Мальпенса», небо над Миланом ясное, согретое теплым светом. Весна пришла и на эту широту. Кажется, даже асфальт пахнет ландышами.

Эмануэле и Фрэнк доезжают до Ванзагелло, пятитысячного городка к северу от Милана, на такси. Высаживаются они у дома матери Эмануэле – низенькой, грациозной синьоры, которая обнимает и целует сына, пожимает руку Фрэнку и тут же ставит вариться кофе. Они только успевают сесть, сказать несколько общих слов, съесть пару печений на сливочном масле, как звонит домофон. Это Доменико и Антонио, братья Эмануэле.

На Доменико и Антонио рабочая одежда. Они приветствуют друг друга до странности формально, немного болтают. Потом звонит телефон. Спрашивают Эмануэле.

– Сегодня вечером в «Веккьо 400», – говорит он, вернувшись в гостиную.

Братья кивают.

– Но Фрэнки туда не пойдет. Отвези его в гостиницу, – говорит Эмануэле Антонио.

– В какую?

– В «Асторию» в Бусто-Арсицио. Я тебе напишу адрес.

– Они встречаются сегодня вечером в ресторане «Веккьо 400». Это, видимо, в Милане.

Фрэнк Ролли в одних трусах лежит на кровати в номере отеля «Астория». Он обожает гостиницы.

Все было бы идеально, если бы двое агентов Управления по борьбе с наркотиками на том конце провода не напоминали ему о долге перед государством – долге огромном, словно дом, причем после его выплаты у него образуется новый – перед другими людьми, куда более опасными.

Он получил указания ни с кем не контактировать. Ни с друзьями, ни с бывшими девушками, ни с путанами. Ни с кем. Поэтому он добрый час осушает бутылочки с водкой, бурбоном и джином, развалившись на кровати перед телевизором. На региональном телеканале девушки в бикини участвуют в пошлом конкурсе, а конкуренты с соседнего канала принимают звонки от желающих выиграть автомобиль, который предлагает местный автодилер, спонсор передачи. По RAI 1 показывают «Маппет-шоу». Фрэнк бросает пульт на матрас и достает из холодильника банку пива. Ненадолго он забывает, зачем он здесь, в Бусто-Арсицио, в номере гостиницы. Забывает и о том, что скоро произойдет. Он засыпает тяжелым сном человека, который оказался в другом часовом поясе.

– Фрэнки, на тебя смотреть противно…

Эмануэле, не церемонясь, плюхается на кровать. Антонио и Доменико следуют его примеру. Они оглядываются и морщат носы. Наверное, воздух в закрытом помещении затхлый. Да и кладбище бутылочек не способствует свежести воздуха.

– А ну, соберись, – говорит Антонио.

Фрэнки, вылупив глаза, пытается вспомнить, где он находится. Эмануэле недовольно смотрит на брата: только он может себе позволить так обращаться с Фрэнком. Это его собственность. Его и Джозефа Гамбино.

– Да, Франкуццо, соберись, – повторяет Эмануэле.

Они какие-то напряженные. Видимо, за ужином что-то пошло не так. Фрэнк поднимает штаны с пола, надевает их.

– В чем дела, ребята? – наконец произносит он.

– Ни в чем… Все в порядке.

– Вам нужно что-то мне сказать?

– Ничего такого… – пожимает плечами Эмануэле.

Но Фрэнк знает, что это не так. Они бы не вломились втроем в его номер в такой час… Кстати, который час? Полночь? Он и не рассчитывал увидеть их после ужина.

– Небольшое изменение. В остальном все так же.

Но, судя по лицу Эмануэле, это не просто небольшое изменение. И у братьев его такое же выражение лица. Доменико нервно потирает подбородок, Антонио, кажется, очень интересуют собственные колени. Фрэнк ждет, ничего не говоря. Эмануэле вздыхает:

– Груз. Немного поменялся груз. Но для тебя ничего не меняется. Свои тридцать тысяч ты получишь.

– Груз… в каком смысле?

– Ну…

– В каком смысле он поменялся?

Три брата Адамита обмениваются взглядами. Отвечать придется Эмануэле.

– Не двенадцать кило, а чуть больше.

– То есть? Сколько надо будет привезти?

– На несколько килограммов больше.

– Сколько?

– Сорок.

– Сорок килограммов?

– Yes.

– Да мать же… – Фрэнк ищет взглядом уцелевшую бутылку, но тщетно.

– Ты же сказал, что для тебя в любом случае тридцать тысяч, так?

– Ну…

– Так или нет? – Эмануэле наклоняется к Фрэнку.

– Да.

– Тогда все окей. До завтра. Пошли.

Он встает, и все трое выходят из комнаты.

– Но когда мы приедем в Милан?

– Скоро. Сначала нам нужно заехать к Джино.

– Джино?

– Это мой друг. У него магазин пластинок. Просто фантастика, сама увидишь.

– А он не в Милане?

– Нет, но рядом. В Галларате.

Розария фыркает и закуривает очередную сигарету. Все равно завтра ей петь не надо, ее голос заключен в пластинках, которые едут с ними на север. Ее уже все достало. Они так давно в пути, и, похоже, им еще ехать и ехать. Огни автострады каждые несколько метров освещают профиль Филиппо. Он тоже устал, но что-то поддерживает его энергию. Он как будто более взволнован, чем она.

– Потом поедем в гостиницу, а завтра утром… Дуомо!

– И шуба.

– Конечно, шуба, шуба. Ты что, думаешь, Филиппо Рагуза зря базарит? А?

Розария затягивается. Филиппо забирает у нее сигарету, делает пару затяжек и возвращает – в темноте мерцает красный уголек, длинный, словно бенгальский огонь.

– А этот Джино, что, в ночную смену работает?

– Что? В каком смысле… А, понял. Он меня ждет. Что я тебе сказал? Он мой друг!

Уже за полночь. Этот Джино, видать, очень его любит.

– Я думала, он в Милане.

– А он в Галларате! Тебе что, Галларате не нравится? А?

Он поворачивается к ней. Розария кивком показывает, чтобы смотрел вперед.

Джино стоит, прислонившись к стене низкого серого строения рядом с закрытыми рольставнями с вывеской Magic Music. Не доезжая до Галларате, Филиппо и Розария остановились в придорожном кафе и позвонили ему – предупредить, что подъезжают.

Он лениво подходит к машине, сутулясь под потертой джинсовой курткой. Филиппо выходит из автомобиля, пожимает руку Джино:

– Привет, красавчик.

На улице больше никого нет, город пустынен. Только слышно, как лает вдали собака.

Розария смотрит на мужчин через лобовое стекло. Честно говоря, ей вовсе не кажется, что они такие уж друзья.

– Знакомься, это Розария! – говорит Филиппо. Но, повернувшись направо, никого не видит. Тогда он наклоняется к лобовому стеклу. – Эй! Ты выйдешь или нет?

Розария медленно выбирается из автомобиля, лицо у нее хмурое и усталое. Зевая, подает руку Джино.

– Очень приятно. Ну что? – спрашивает она Филиппо.

– Все в порядке.

Она подходит к багажнику, открывает его и показывает Джино коробки с дисками. Он их оценивающе рассматривает. Что-то бубнит. И спрашивает:

– И сколько их?

– Сто.

Джино качает головой. Розария недовольно смотрит на него. Она рассчитывала хотя бы на минимальную вежливость.

– Я возьму семьдесят.

– Семьдесят? – уточняет Филиппо.

– Семьдесят.

– Окей. – Филиппо проводит рукой по волосам. – Семьдесят, – повторяет он вполголоса. – Можешь их посчитать, пока мы с другом немного поболтаем? – обращается он к Розарии.

Она несколько мгновений ошеломленно смотрит на него. Но Филиппо поворачивается к Джино и показывает на закрытые ставни. Джино достает из кармана большую связку ключей и идет открывать дверь. Розария садится на край багажника и принимается считать собственные пластинки. «Раз, два, три, четыре, пять, шесть…» Она достает их из коробок и прислоняет, группами по десять, к стенке багажника.

Ей почему-то не очень хочется расставаться с пластинками.

Она принимается напевать, но это скорее шепот, чем мелодия. Легкое дуновение, улетающее и пропадающее, не успев родиться, как теплый весенний ветерок, который ласкает ее голые руки, но не приносит покоя. Ее руки покрываются гусиной кожей.

В просторном гараже семьи Адамита полно инструментов. В центре гаража стоит фургон, красный «форд транзит» с открытой задней дверцей. На подножке полдюжины пластиковых пакетов, обмотанных метрами и метрами клейкой ленты. Пакеты набиты героином brown sugar, он родился в Афганистане, потом его обработали в Египте, отправили в Италию через Турцию и очистили в Палермо, после чего он прибыл в Ломбардию в фургоне в сопровождении легковушки.

Эмануэле и Антонио купили картонные коробки, полистирол, цинковые контейнеры и другие материалы, включая металлические прутки для сварки цинка. Фрэнк держит контейнер, а Антонио осторожно заваривает его, стараясь не повредить пакет внутри. Фрэнк отвернулся, чтобы не обжечься.

Операция проходит в благоговейном молчании, они заняты этим уже пару часов. К обеду все трое взмокли хоть выжимай.

– Поедим? – спрашивает Фрэнк, утирая пот со лба.

Антонио нетерпеливо качает головой. Руки у него в мелких ожогах от искр.

– Тебе бы все жрать да жрать, – откликается Эмануэле на сицилийском диалекте из глубины гаража. – Нам работать надо! Вот адрес. Отправлять все нужно сюда.

Фрэнк разворачивает листок:

– Поменялся? Была же «Итальянская радуга»?

– Поменялся, поменялся, – ворчит Эмануэле. – Тебя что-то не устраивает?

Фрэнк читает адрес.

– Центр итальянской звукозаписи. – Наклонившись над коробкой, он заглядывает внутрь. – Пластинки?

– Они самые. Джаз.

– Розария… Феррара? Кто это такая?

– Да, кто это, блин, такая? – пожимает плечами Эмануэле. – Ну, похоже, это баба дяди Филиппо. Цена низкая, музыка хорошая… Эмигранты такое расхватывают.

На «форде» Фрэнк едет в отделение экспедиторской компании «Джамбо», единственной в Галларате, которая отправляет грузы на товарный склад «Алиталии» в аэропорту имени Джона Кеннеди. Как раз туда, где работает Фрэнк. Эмануэле и Антонио заносят внутрь тщательно упакованные пакеты.

– Фрэнки, красавчик, что тебе сказать? – обнимает его Эмануэле у входа в гостиницу. – С тобой всегда приятно работать. Все приятнее и приятнее.

– Спасибо, Эмануэле. Мне тоже.

– Мы тебя любим, Фрэнки. Увидимся на той стороне.

Но кое-что изменилось. И на сей раз не из-за Гамбино, а из-за Фрэнка Ролли.

– Все готово, – говорит он по телефону, растянувшись на удобной кровати, которую кто-то застелил, пока его не было в номере. – Экспедиторская фирма «Джамбо», Галларате. Героин в пакетах. Всего сорок килограмм.

– Черт, Фрэнк. Молодец. Будем у тебя через двадцать минут. Ты возвращаешься через два часа. Будь наготове.

В ту же минуту десяток полицейских машин выезжают к дому Адамиты. Выезжают они и к центру Милана, где девушка нехотя проводит пальцами по мягкому меху белой шубы.

– Я ее больше не хочу, – говорит она своему бойфренду, который удивленно смотрит на нее. – Слишком жарко.

В этом году весна пришла раньше обычного. Розария не знает, сказать ли, что она ждет его ребенка. Она уже несколько дней об этом думает. Но такого случая ей не представится. Путешествие закончено, она ему больше не нужна.