– Так нехорошо, я вам это по-дружески говорю. Я могу притвориться, что ничего не происходит, но слухи курсируют. Даже со мной пришли поговорить.

– О нас?

– Вот именно, о вас.

– Но ведь все знают, что мы вместе. – Фальконе смеется и поворачивается направо, чтобы посмотреть на Франческу, та хранит скептическое молчание. – Мы даже ее брату об этом рассказали. Официально.

– Ах, Джованни, Джованни. – Пиццилло встает со своего большого кресла, проводит рукой по лицу и кивает. – Ты очень легко бросаешься словом «официально».

– Но в каком смысле, извините? Я больше не женат, и она тоже не замужем. И потом… то есть… – разводит он руками в замешательстве. Снова смотрит на Франческу. – О чем мы вообще говорим? О нашей личной жизни? Мне кажется, это немного…

– Постой. Я вижу тут как минимум две ошибки. Начнем со второй. Это твоя личная жизнь, ваша личная жизнь, – он бросает взгляд на Франческу, – но вы оба работаете в суде, а потому должны быть образцом добропорядочности.

– Добропорядочности?

– Синьор председатель, – вмешивается Франческа, но слова застревают у нее в горле. Она откашливается. – Подобные разговоры нужно вести с теми, кто не следит за сроками содержания в СИЗО…

– С теми, кто теряет дела, – добавляет Джованни, – с теми, кто…

– Вы можете кого-то конкретно назвать?

Пиццилло кладет руки на стол и подается вперед. Все молчат. Джованни, замерев, смотрит в глаза прокурору. Потом печально качает головой.

– Отлично. С добропорядочностью разобрались. И тут мы подходим к другому вопросу: вы женаты?

– Нет, синьор председатель, мы не женаты.

– Мы помолвлены. – Франческа сжимает руку Джованни.

Лицо Пиццилло выражает почти презрение.

– Ладно, хотя я вам другой вопрос задал. Но вы разведены?

– Ну… мы оба ждем…

Джованни хлопает ладонями по коленам:

– Поверить не могу, что мы об этом говорим.

– Мы оба ждем постановления о разводе, – отвечает Франческа, – все бумаги уже подписаны.

– Но вы не разведены.

Фальконе в упор смотрит на него. И снова качает головой:

– Нет.

– Ясно. Но вы понимаете, на что я намекаю?

– Честно говоря, не совсем, – отвечает Джованни.

– Ну ты уж лучше разберись, Фальконе, – Пиццилло обращается только к Джованни, который является его прямым подчиненным, – потому что иначе придется объяснять кому-нибудь другому. Например, Высшему совету магистратуры.

– Что?! – хором восклицают Джованни и Франческа.

– Вот именно, Высшему совету магистратуры.

Пиццилло зажигает сигарету и протягивает им пачку:

– Курите?

Они качают головой, хотя обоим безумно хочется сделать пару затяжек.

– Это можно классифицировать как конфликт интересов.

– Поверить не могу… – говорит Франческа.

– Абсурд какой-то, – вторит ей Джованни.

– А перевод в другой суд тебе тоже покажется абсурдом? Знаешь, Фальконе, при возникновении конфликта интересов…

– Мы… – бормочет Фальконе. Смотрит на Франческу и снова обращается к прокурору: – Ничего предосудительного в нашем поведении нет. А вы поступайте как знаете.

У выхода из здания суда полно народу. Многие, проходя мимо, пытаются поймать его или ее взгляд, чтобы поздороваться, но Джованни и Франческа молча курят, глядя себе под ноги. Минут десять они не открывают рта, разве только чтобы выпустить дым. Потом, будто сговорившись, начинают одновременно.

– Представить такого не мог.

– Будто сцена из «Обрученных»[33].

Такая забота, если так можно выразиться, со стороны Пиццилло – что-то новенькое. В суде, где целые процессы заканчиваются коллективным оправданием в связи с отсутствием доказательств, внимание генерального прокурора сосредоточено на личной жизни Джованни Фальконе и Франчески Морвилло.

– Мы поступили неправильно? – спрашивает Франческа. Она имеет в виду, ошиблись ли они, не скрывая свою связь. Потому что интрижки между коллегами – дело обычное и почти все о них знают, но эти отношения скрывают. Потому что это просто интрижки.

– Никогда так не говори. – Джованни гладит ее по щеке. Щека мокрая. Он обхватывает ее лицо ладонями. – Милая, больше никогда так не говори.

Он целует ее. Она пытается отстраниться.

– Эй, – шепчет он.

– Я за тебя переживаю. Если тебя и правда переведут в другой суд…

– Да брось ты! Мы ничего плохого не сделали. Мы не какие-то тайные любовники, мы честные люди. Поняла? – Он склоняется к ней, так что их носы соприкасаются. – Мы с тобой честные люди, а за честность приходится платить. Иначе все было бы просто. Тот, кто убирает дерьмо, сам весь в дерьме. Если придется заплатить за честность, значит, заплатим.

Она всхлипывает. Затягивается сигаретой.

– Тебе страшно?

Франческа качает головой.

– И мне тоже не страшно. У нас с тобой все хорошо.

Вечер опускается на Палермо, словно желе на песочную корзинку. Жара не дает передышки, и Джованни чувствует на коже маслянистую пленку. Первая его мысль – скорее в душ. Он, как всегда, проснулся в пять утра, сделал свою ежедневную зарядку, выпил кофе и работал до восьми тридцати, пока не приехал эскорт, чтобы отвезти его в суд. В два часа вернулся домой пообедать с Франческой, а потом они двинулись на встречу с его превосходительством Пиццилло.

Сейчас девять часов вечера. Четыре темных автомобиля – за рулем агенты в бронежилетах – мчат по выделенной полосе виа Либерта, включив мигалки и сирены. Скоро, когда эскорт, так раздражающий соседей, подъедет к дому, Джованни войдет в лифт с тремя агентами, а двое других поднимутся по лестнице до двери квартиры. Один из них сядет под дверью и так и просидит до утра.

Джованни хотелось бы лишь одного – броситься в душ, но его ждет стол, заваленный бумагами и ксерокопиями чеков, но это не хаос, все бумаги лежат в строго определенном порядке. Это его роман, он и по ночам над ним работает. Однако никакого вымысла в этом романе нет. За этим порядком – длинная, сложная история, которую до него начали рассказывать другие. Другие голоса, другие рассказчики, которые теперь лежат в земле и могут рассказать разве что свою эпитафию. А его задача – только закончить эту историю, чтобы она стала известна всем. Его задача – собрать свидетельства и завершить эту эстафету. Дойти до финиша. По крайней мере до финиша.