В расположении этих лепестков есть сложность, напоминающая сводчатые потолки соборов. Невероятно, что структура клеток, вцепившихся друг в друга, может развиваться, следуя таким четким линиям. Вот она, красота, думает Рокко. Иллюзия порядка или, по крайней мере, его отображение. Она будто сообщает, что наша реальность твердо стоит на столпах логики. Что в конечном счете мир справедлив. Что существует справедливость вне нас.

Он даже не закатал рукава рубашки. Склонился над кустом роз и срезает цветы большими ножницами, кажется даже не замечая, как нещадно палит солнце. У его ног, рядом с корзинкой, куда он аккуратно складывает свежие розы, стоит другая, полная апельсинов и плодов опунции.

Катерина, старшая дочь, уже два раза подходила к нему с хлопковой майкой в руках, спрашивая, не хочет ли он переодеться, ведь на улице жарко, но все без толку. Свои розы – а он посадил в саду возле дома больше ста кустов и с большим старанием рыхлит почву вокруг них – он желает собирать в рубашке. Катерина и Эльвира входят и выходят из кухни, вынося приборы и еще пустые блюда, время от времени поворачиваясь посмотреть на мужчину, который собирает фрукты и цветы и складывает их в плетеные корзины. Они уже знают его, а то бы не понимали, как объяснить такое поведение.

Агата, жена, готовит закуски. Стол накрыт на улице, во дворе деревенского дома семьи Кинничи. Кругом деревья и лужайки, кусты, зеленые кроны, окрашивающие склоны и верхушку скалы, на которой стоит дом.

Младший, Джованни, сидит на каменном заборе, свесив ноги.

– Вот они, – вдруг говорит он.

Рокко отрывается от своих роз и бросает взгляд за калитку, на подъездную дорогу. Машина Альфредо Морвилло медленно приближается, поднимая облака пыли. Едва он с женой Анной вылезают из автомобиля, как нарастающий гул мотоцикла возвещает о прибытии Джузеппе Айялы. Из автомобиля Морвилло выходит и шестилетняя Гайя, длинные волосы стянуты ободком с сердечками. Семейство останавливается перед калиткой и ждет, пока Айяла, тоже весь укутанный пылью, снимет шлем, слезет с мотоцикла и поставит его на подножку.

– Целуем ручки, – говорит ему Альфредо Морвилло.

А Айяла целует синьору, треплет девочку по щеке, и вся компания входит в имение Кинничи. Рокко ждет их у входа, на руках у него толстые перчатки.

– Руки я вам не подам…

– Это он специально так делает, – говорит Айяла Анне. – Он и на работе их надевает.

– Подтверждаю, – поддакивает ее муж.

– Да ты посмотри на этих… – Рокко снимает перчатку и протягивает руку синьоре, игнорируя двоих товарищей. – Я розы обрезаю.

– Вот и на работе он всегда говорит о розах.

Рокко садится на корточки и очень серьезно смотрит на маленькую Гайю:

– А ты откуда взялась? В последний раз мы виделись… двадцать лет назад!

Гайя смеется и цепляется за мамину ногу:

– Неправда!

– Как это неправда? Двадцать лет назад!

– Мне всего шесть лет! – кричит она ему в лицо.

– Тогда я ошибся… Ты старше!

Гайя поднимает голову и вопросительно смотрит на маму. Анна улыбается и пожимает плечами.

– Младше, – робко возражает девочка.

Рокко делает вид, будто считает на пальцах.

– Хмм, – скребет он затылок, – наверное, ты права. Ну-ка, скажи – ты слишком маленькая, чтобы собирать розы?

– Нет!

– Отлично, тогда пошли.

Кажется, будто собралась большая семья, и на самом деле так оно и есть. К накрытому столу присоединились также Джузеппе Ди Лелло и Леонардо Гварнотта. Гостей добрая дюжина. Только что прибывшие Борселлино и Фальконе пытаются не слишком яростно уничтожать брускетты с сардинами и помидорами, лежащие на огромном блюде. Все в сборе. Не хватает только хозяина дома и Гайи, дочки Морвилло, – эта парочка у куста роз в нескольких метрах от стола.

– Эти брускетты надо объявить вне закона, – говорит Айяла, вытирая губы.

– И это ты еще не видел главное блюдо, – говорит Катерина.

– Не-е-ет, – тянет Борселлино, вытаращив глаза.

– Но… – следует его примеру Фальконе.

– Ты хочешь сказать, что мы отведаем… – говорит Морвилло и теребит свою жену Анну за коленку.

– Да! – смеется Катерина.

– Ригатони от Кинничи! – выдыхает Фальконе, сглотнув.

Никто не знает секретного ингредиента пасты с мясным соусом, которую готовит Рокко, но те, кто ее пробовал, как Паоло и Джованни, передают легенду о ней из одного кабинета суда в другой, часто и охотно за несколько минут до обеда, когда желудки более склонны поддаться соблазну и принимаются бурчать.

– Говорят, неделю назад тебя приняли за вора и чуть было не арестовали, да? – с набитым ртом спрашивает Морвилло на сицилийском диалекте.

Жена тычет его локтем в бок.

– Меня? – также на диалекте отвечает Айяла.

– Тебя, тебя. Пеппино Айялу, известного как ужас на колесах.

– Вот те крест, синьор судья. Как говорят сардские бандиты.

Младший Кинничи, Джованни, с любопытством смотрит сначала на мать, потом на двух сестер, но и они не знают, о чем речь. Старшая сестра, Катерина, улыбается. Сегодня она буквально сияет. Она выходит замуж. Ей хотелось бы рассказать об этом всем, хотя смысла в этом нет, потому что Рокко уже несколько дней как поделился новостью с друзьями, а все его друзья сейчас сидят за столом. Но они притворяются, что ничего не знают, вдруг ей бы не хотелось, чтобы отец рассказывал о ее предстоящем замужестве на работе. Так что этот секрет Полишинеля повис в воздухе и из соображений семейной дипломатии на него только посматривают, но ничего не говорят.

– Он гнал как угорелый, этот несчастный, на своем… – Морвилло показывает на мотоцикл, припаркованный неподалеку, – на своем корыте, а в это время как раз…

– Слушай-ка, это корыто…

– …патрульные ехали по виа Либерта, они включили мигалку и погнались за ним, как кошка за мышкой.

– Да что за ху… Ой, простите, – извиняется Айяла. – Что за чушь, никогда такого не было.

– «Стой! Стой!» – кричали патрульные.

Сын Рокко смеется, изо рта у него летят хлебные крошки.

– Все это неправда от начала до конца. Господа агенты меня узнали и весьма вежливо, я бы даже сказал, что почтительно, поприветствовали.

– Почтительно, – повторяет Борселлино, запихивая в рот брускетту, – ну надо же.

– Почтительно. Глубокоуважаемый синьор Айяла…

– А где же Кинничи?

– Осторожно. Здесь шипы, видишь? Вот так. – Рокко сжимает маленькую ладошку Гайи. Вот было бы здорово, если бы его Катерина тоже снова стала маленькой, если бы она осталась с ним еще пятнадцать-двадцать лет. А потом уже пусть спокойно уходит куда хочет и с кем хочет. Но нет… – Красивые они, правда?

Гайя энергично кивает.

– А зачем ты им шипы приклеил? Чтобы их не украли?

– Разве это я? Розы уже рождаются с шипами.

– Да, да… я знаю, – горестно кивает она, – но как же жаль.

– Так всегда бывает с красивыми вещами. Нужно быть осторожными. Клади ее сюда. – Он показывает на плетеную корзинку, где уже лежит дюжина роз. – Знаешь что? Только у самых красивых цветов есть шипы.

– Неправда.

Кинничи замолкает – девочка права.

– Пожалуй, пора мне на кухню, готовить.

– Ты готовишь? – изумленно спрашивает его Гайя.

– Ну. А что тут такого странного? Твой папа никогда не готовит?

– Нет.

– Я еще поговорю с этим неудачником.

– И что ты готовишь?

– Ригатони от Кинничи. Я сам изобрел это блюдо. Увидишь, какие они вкусные.

– Ммм… – Гайя вертит маленьким указательным пальчиком в ямочке на правой щеке. – А у них есть шипы?

– Нет. Я сказал, что шипы бывают у красивых вещей, а не у вкусных.

– Рыбы вкусные, а у них есть шипы.

– Это не шипы, а чешуя.

– Без разницы.

– Срежь эту розочку и пойдем есть. Даже так: выбери розу, которая тебе нравится. Для мамы. Сама ей подаришь.

– А эти? – показывает Гайя на корзину с апельсинами и плодами опунции.

– А это папе. Дамам – розы, господам – фрукты.

– У меня дома уже есть фрукты, можно мне еще одну розу?

– Хорошо, но фрукты все равно возьми, может, папа их захочет. А теперь мне надо идти готовить.

– Я хочу с тобой.

– В общем, эти отношения быстро закончились. Я всегда говорил, что моя сестра – умная женщина. – Альфредо задумчиво кивает, добавляя театральности своей последней фразе.

– Твоя сестра, в отличие от тебя, работает и в воскресенье. Когда я ушел, у нее стол еще был завален бумагами, – говорит Джованни, наливая себе красного вина. – Кто работает с несовершеннолетними, – он выпивает вино одним глотком, – а кто с неполноценными. А твоя работа как идет? – спрашивает он Катерину, которая решила пойти по стопам отца и уже некоторое время трудится в суде. – Тебе тоже с подобными субъектами приходится сталкиваться?

– Да, иногда.

– Ты еще можешь бросить это дело.

– А ее отцу кто это скажет? – спрашивает Гварнотта.

– А, Рокко сам бы первым ей зааплодировал, – вмешивается Агата.

Тон у нее ироничный, но после ее слов наступает пауза, которая длится целую вечность. Потребовалось много усилий, чтобы разогнать мрачные мысли шутливыми репликами, которые на этом дружеском застолье следуют одна за другой, будто ничего не произошло, будто префекта Палермо не застрелили из калашникова всего несколько дней назад. Вот почему на самом деле Рокко и пригласил их в Сан-Чиро. Потому что в ответ на такие события надо объединяться. Только хватает одной мелочи, чтобы скатиться в невыносимую тоску.

– Но где же Рокко? – нарушает молчание Ди Лелло.

– Он же перфекционист, – говорит Айяла.

– Пойду посмотрю. – Агата хочет встать, но Катерина ее останавливает:

– Нет, ты же знаешь, что ему это не понравится. Рецепт секретный.

– Но он там с девочкой.

– Она слишком маленькая, не сможет никому его рассказать.

– Да уж, конечно, – шепчет ее отец.

– Я в туалет. – Джованни встает.

Рокко стоит у плиты спиной к нему. Девочка, взобравшись на табуретку, сосредоточенно следит за его действиями. Джованни приостанавливается в коридоре по пути к туалету.

– Если этого не сделать, получится слишком жидко.

– Я не хочу готовить. Никогда.

– Передай мне вон ту штуку.

Гайя с трудом поднимает супницу и протягивает Рокко.

– И тут ты в последний раз прибавляешь огонь…

– Я не хочу готовить, ты понял или нет?

– Как так не хочешь готовить? Никто на тебе не женится, если ты не научишься готовить.

– У меня муж будет готовить.

– Таких мужчин мало.

Джованни собирается проследовать дальше по коридору. Он не хочет подслушивать, но искушение слишком сильное.

– Ты занимаешься тем же, что и мой папа?

– В общем, да. Но у него лучше получается. Он самый большой молодец.

Рокко сказал бы это про любого, думает Джованни, не двигаясь с места, и это делает ему честь. Рокко, наверное, был прекрасным отцом для Катерины и сейчас у него отличные отношения с младшими. На миг Джованни представляет себя на месте Рокко. Что он пытается вообразить – безмятежность?

Сирот не рожают…

Нет никакой добродетели в этой фразе. Глупые слова, глупый парадокс.

– А ты придешь ко мне в гости?

– Хорошо, а пока возьми эту миску.

А Рокко, что, сирот родил? Не скажешь, что эти трое – сироты.

– А когда ты придешь?

– Когда захочешь, времени у меня полно.

Может, Рокко не думает об ужасе, который испытают его дети, когда дома зазвонит телефон. Может, он все еще надеется выйти сухим из воды.

Девочка спрыгивает с табурета и спешит к двери, Рокко оборачивается. Его взгляд скрещивается со взглядом Джованни. В зрачках этого большого человека в фартуке, который держит в руках блюдо с пастой, Джованни видит мрак. Колодец, в котором нет света, – Рокко, задумавшись, забыл захлопнуть люк в него.

На мгновение Джованни окатывает самым настоящим ужасом.

Вся эта мука, вся эта пронизывающая боль, которая однажды настигнет Рокко и прорежет плоть, раздробит кости, уже внутри него. Это его боль, и он не хочет отдать даже капли ее другим.

– Пойдем, Джова, а то остынет.