Длинная и прямая виа Нотарбартоло со всеми своими продолжениями прочерчивает линию через северную часть Палермо от склонов горы Куччо до самого моря. Как и параллельная ей виале Лацио, она пересекает множество улочек и других более или менее крупных, более или менее важных дорог, образуя своего рода шахматную доску, верхней границей которой является виа Принчипе ди Палагония, а нижней – виа Либерта.

Она очень отличается от того гостеприимного гнезда, расположенного в квартале Кальса, между виа Кастрофилиппо и пьяцца Маджоне, где Джованни родился. Стены старого дома, принадлежавшего брату бабушки, мэру Пьетро Бонанно, украшали фрески, глава семьи был твердым и авторитарным, мать – религиозной, две любящие сестры – старшая, Анна, и средняя, Мария, – тоже относившиеся к Джованни по-матерински, целые часы проводили на балконе, глядя на церковь Святой Троицы. В Кальсе сохранялся дружелюбный дух старого городка, а здесь, на виа Нотарбартоло, атмосфера куда более современная. И все же Джованни не смог бы выбрать, ближе ли ему декадентская интимность Кальсы или эта длинная улица с магазинами и большими, примыкающими друг к другу домами с обеих сторон. Правда в том, что здесь он прожил больше времени, чем в Кальсе. Семья переехала сюда, и он еще ребенком жил здесь с родителями и сестрами, потом с Ритой, своей бывшей женой, когда они только перебрались из Трапани, – дела у них уже тогда пошли наперекосяк, но, возможно, еще можно было что-то спасти, – а потом он поселился здесь с Франческой.

Отличное место для жизни, но нет ли чего-то странного в упрямстве, с которым он селится всегда на этой улице, названной в честь Эммануэле Нотарбартоло, первой высокопоставленной жертвы мафии, бывшего мэра Палермо, убитого в 1893 году? Может быть, он ищет точку опоры – пусть и связанную с мрачным прошлым, – пока все остальное вокруг него бежит или рассыпается в прах, исчезает или уходит под землю? В общем, это домик на сваях, построенный в бурном море. Как бы то ни было, именно здесь он решил базироваться, и нет ничего странного, что он не хочет отказываться от этого дома.

Сейчас он сидит на балконе дома, облокотившись об ограждение, зажженная сигарета свисает между пальцами в пустоту. На западе можно разглядеть гору Куччо. Из комнаты доносятся громкие голоса – гостей, наверное, не меньше дюжины – и взрывные ноты песни «Застывшее» группы Spandau Ballet[27]. Лунный свет освещает лицо Джованни, он глядит вдаль, опустив подбородок. Его образ статичен, тело замерло практически в неподвижности, но мысли безумно пляшут, словно ноты Spandau:

– Как дела, дружище? – Паоло Борселлино кладет ему руку на плечо.

– Э, как дела, как дела. Кто пепельницу спер? – отвечает на диалекте Фальконе.

Борселлино прижимает руку к сердцу и отвечает в тон:

– Пеппино Айяла! Грешен, господи. Я только что видел, как он ходил здесь с награбленным, – продолжает он на итальянском, показывая вглубь квартиры, – но потом свалил в Латинскую Америку, как Мазино Бушетта. Больше его никто не видел.

– Я с первого дня это говорил, – вздыхает Фальконе, стряхивая пепел в цветочный ящик, закрепленный на ограде. Когда-то в нем, должно быть, что-то росло, но теперь осталась только сухая земля.

– Вот он! – восклицает Борселлино.

На пороге балкона стоит Айяла, в руках у него пепельница.

– Что такое?! – вытаращив глаза, вопрошает он. – Почему ты посыпаешь растение пеплом? Если бы тебя видела Франческа…

Фальконе смотрит на него, потом на Борселлино и в отчаянии зажимает рот ладонью.

– Альфредо! Альфредо! – вопит Айяла, призывая друга, который в глубине квартиры переливает вино из одного бокала в другой.

Морвилло поднимает голову, и вино проливается ему на туфли.

– Да блин…

– Зови сестру! – кричит Айяла. – Скорее зови ее!

Франческа появляется через несколько секунд, Альфредо даже не понадобилось ее звать. Голос Айялы слышен и на первом этаже.

– Несколько секунд назад я видел, и при свидетелях, как он сбрасывал пепел в цветочный горшок.

– И что за цветок тут растет? – вопрошает Джованни, глядя на пустой горшок.

Он прекрасно знает, что кто-то – скорее всего, Паоло Борселлино – затеял это представление, увидев его, одинокого и безутешного, на балконе собственной квартиры. Наверняка подговорил и остальных поучаствовать. А может, это Франческа, – точно, она. Разве не ради этого она устроила званый ужин? Она хочет, чтобы все у него было – и из этой жизни, и из прошлой. Чтобы он снова почувствовал атмосферу Трапани, где играл с друзьями в биллиард в баре «Пиццименти», танцевал в Эриче[29] и на пляжных дискотеках, где, если уж невтерпеж, всегда можно было попрыгать под музыкальный автомат. Чтобы вспомнил вечера в «Лайонс Клаб», карнавал, ужины «У Титта» в Пиццолунго, прекрасные дни под обжигающим солнцем в бухточках Леванцо[30]. Франческа не забывает, что не она являлась частью этой прошлой жизни, иначе и быть не могло, ведь она не Рита. Поэтому, думая об этой его прошлой жизни, Франческа отчасти желает, чтобы та на самом деле оказалось в прошлом, а отчасти пытается возродить ее: пусть Джованни чувствует, что ничего не потерял, пусть не испытывает ностальгии, погружаясь в воспоминания.

Только это непросто. Совсем непросто.

Франческа протягивает ему свой бокал. Джованни отпивает глоток и возвращает бокал Франческе, погладив ее по руке.

– Мамма мия, какие нежности, – подкалывает Айяла.

– Да, пожалуйста, посдержаннее, – присоединяется Альфредо, – этим лучше без свидетелей заниматься.

– Кто включил так громко? – спрашивает Джованни, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Да ну тебя! Вечно ты все портишь, – отвечает Айяла.

Он явно вошел в раж. Пританцовывает, покачиваясь, словно тростник высотой метр девяносто. Без него и вечеринка не вечеринка. Может быть, среди всех именно он больше всего напоминает Фальконе о годах, проведенных в Трапани. Франческа, должно быть, уже давно это поняла. Джованни смотрит на нее, и она, скорчив гримаску, поворачивается назад, чтобы убавить звук.

– Нам надо как-то встретиться, – говорит Джованни, глядя на приплясывающего Айялу.

– И как же? У меня тоже эскорт, что же нам делать? – смеется тот.

– Да, но у тебя все же нет его соседей, – говорит Борселлино.

– Соседи есть у нас у всех, только, наверное, не такие смелые.

Фальконе имеет в виду письмо, подписанное его соседкой и опубликованное несколько дней назад в «Джорнале ди Сичилия». В своем обвинительном письме синьора жаловалась: «Каждый день (включая субботу и воскресенье), утром, в полдень и вечером (без ограничений по времени), меня в буквальном смысле мучают постоянные, оглушающие сирены полицейских автомобилей из эскорта разных судей. И я спрашиваю себя: неужели нельзя хоть немного отдохнуть после работы и, по крайней мере, спокойно посмотреть телевизор, учитывая, что вой сирен прекрасно слышен даже с закрытыми окнами? Неужели нельзя поселить всех этих „уважаемых господ“ на виллах на окраине города, чтобы дать покой и безопасность нам, обычным жителям, ведь мы регулярно страдаем из-за терактов, к которым не имеем никакого отношения?»

Теперь, поскольку его присутствие, судя по всему, нежелательно, а возможности переехать на «виллу на окраине города» нет, Фальконе ступает с осторожностью, не включает громкую музыку и приподнимает стулья, чтобы ножки не стукали об пол. Если бы можно было попросить агентов из эскорта убавить громкость сирен, дабы не мешать соседям, которые смотрят фильм или дремлют после обеда, он бы это сделал. Но как их попросишь.

Это все равно что просить не прыгать детей Борселлино, опасаясь, что кто-нибудь на них пожалуется и напишет кляузу в домоуправление. Для жильцов дома эти стуки, эти фривольные, беззаботные звуки – словно удары стилетом. Непристойно развлекаться такому, как он. Бог такое не благословляет. Граждане оплачивают его эскорт, чтобы он воплощал собой страдание, а не устраивал вечеринки. Если они в прямом смысле должны платить, чтобы он выжил, если само его существование зависит от этой странной акционерной компании, в которой участвует весь народ, то пусть не разочаровывает своих инвесторов. Потому что если он танцует и развлекается, то чьи плечи придавливает груз социальных ожиданий? Кто станет карабкаться в гору с камнем за спиной, если даже тот, кому за это платят, вихляет бедрами и хлещет «маргариту»? Если несчастна та страна, которая нуждается в героях, то страна, что полагается на мучеников, справляется неплохо. В такой стране давно научились спихивать проблемы на специально назначенных людей – и жить с чистой совестью.

И потом, Франческе нравятся дети – даже те, что прыгают словно чертята, – а ему нравится, когда она улыбается.

Она никогда не поднимала этот вопрос. Но однажды Джованни, когда они вечером смотрели телевизор, ни с того ни с сего сказал:

– Сирот не рожают.

– Что? – удивленно спросила она.

– Сирот не рожают, – повторил он, положив голову ей на плечо. – Рожают детей, а не сирот.

Она погладила его, глядя в пустоту. С того вечера они больше о детях не говорили.

Сейчас наконец на балконе остались только они вдвоем – смотрят на темные очертания горы Куччо.

– Нужно туда смотреть, – говорит Франческа, повернувшись к востоку, туда, где море, – а не сюда.

– Можно и сюда. Иногда.

– Иногда.

– Я вам не помешал?

Леонардо Гварнотта одной рукой обнимает обоих – Франческу и Фальконе, другая рука сжимает ножку бокала с красным вином. У него высокий лоб, волосы аккуратно зачесаны назад, он напоминает актера из старого фильма.

– Конечно, помешал.

– Ну, – говорит Гварнотта, облокачиваясь на ограду, – у меня есть уважительная причина. Мне позвонил Рокко, говорит, что мы, похоже, узнали, кто такой Роберто.

– Правда, что ли? – спрашивает Фальконе.

– Yes.

Франческа также меняется в лице. Работая в прокуратуре по делам несовершеннолетних, она тем не менее часто и охотно принимает участие в расследованиях. Хотя бы имена и основные факты знает прекрасно.

Уже некоторое время магистраты задаются вопросом, кто же этот неуловимый Роберто. А точнее, они задаются этим вопросом с того момента, когда нашли в кармане босса Тотуччо Индзерилло, убитого из калашникова перед подъездом дома любовницы, записочку с телефонными номерами. Один из номеров принадлежал инженеру Игнацио Ло Прести. Фальконе добился прослушки его телефонной линии, и таким образом, день за днем, полиция узнавала что-то интересное. Телефон Ло Прести регулярно использует один из «сборщиков налогов из Салеми», братьев Сальво: они с Ло Прести в родстве. Игнацио Сальво часто звонит консультанту по налогам в Милан и просит связать его с неким Роберто. Только неизвестно, кто такой этот Роберто, а эти двое, естественно, проявляют осторожность и его настоящее имя не называют. Но сейчас, похоже, что-то изменилось.

Гварнотта сжимает Фальконе и его супругу в объятиях, словно тренер по регби.

– Наконец-то Роберто подал признаки жизни. Из Бразилии.

– Что?

– Вот именно, из Бразилии. И вы никогда не догадаетесь, кто это.

– И кто это?

Гварнотта тянет время, спокойно попивает вино, молчит.

– Говори давай! Кто это, черт?!

Гварнотта еще пару секунд притворяется немым, но когда видит, что Джованни уже всерьез сердится, то произносит:

– Дон Мазино.

Джованни смотрит на Франческу, не веря своим ушам. Потом поворачивается к коллеге:

– Томмазо Бушетта?

– Он. – Гварнотта улыбается, сияя от радости.

– И он в Бразилии?