Письменный стол Фальконе усыпан бумагами. Воздух спертый, дышать почти нечем, но следователю, кажется, все равно.

Кажется, что на столе полный хаос, бумаги свалены в полном беспорядке, но у Фальконе просто своя система. По отдельности эти папки мало что говорят. Ничего, что выходит за пределы их содержания. На самом деле это детальки пазла, изображающего Медузу горгону. Кто посмотрит ей в глаза, обратится в камень. А потом рассыплется на мелкие кусочки, и этими крошками не удастся даже голубей накормить. Наивно было бы думать, что до Джованни Фальконе никто не разглядел ее черт, не увидел мельком лица. Но у большинства людей преобладает инстинкт самосохранения. Что же до остальных, ну, известно, где они сейчас, пусть об этом говорят мало или вообще не говорят, а если и заговорят, то всегда шутливо, прикрывшись щитом иронии, единственной формой экзорцизма, известной в этих кабинетах.

Не отрывая взгляда от документов, Фальконе подносит руку к блюду, которое стоит на темном аппарате, – это что-то вроде калькулятора, которым пока еще никто не научился пользоваться. На блюде лежат пирожные, канноли, которые Рокко Кинничи принес со встречи в средней школе имени Грамши.

Он ходил туда поговорить о мафии. Такая уж у него странная привычка. Что толку говорить о мафии и наркотиках с детишками, которые, слава богу, еще не столкнулись с этими проблемами? Не будь он одним из самых высокопоставленных магистратов, ему бы этого не разрешили. После последнего выступления на ассамблее студентов Сиракузы Кинничи так ответил на вопрос журналиста, зачем он это делает: «Потому что я верю в молодых, в их силу, чистоту, совесть. Молодежь начинает чувствовать более высокие, более подлинные моральные стимулы». Журналист посмотрел на него немного растерянно, будто пытаясь понять, в чем тут фокус. Будто он разговаривал с политиком, который в конце речи непременно потребует отдать ему голос. Кинничи пожал плечами и постарался выразиться поконкретнее:

– В любом случае завтра молодежи придется взять на себя ответственность за судьбы общества, потому нужно, чтобы у них было четкое понимание ситуации. Когда я говорю с молодежью о необходимости бороться с наркотиками, я указываю им на одно из самых действенных средств по борьбе с мафией. Сегодня рынок наркотиков – самый важный инструмент власти и заработка. Только в Палермо оборот наркотиков составляет как минимум четыреста миллионов в день, а в Риме и Милане и того больше, три-четыре миллиарда, – огромное криминальное богатство, которое направлено в первую очередь против молодежи, против жизни, совести, здоровья молодых. Отказ от наркотиков – самое мощное оружие, которое есть у молодежи в борьбе с мафией.

Что комично – в кавычках, конечно, – так это то, что все эти наркотики, как те, что попадают на север, так и те, что потребляют палермцы, именно отсюда и поступают. Из Палермо. Все это написано в бумагах, которые лежат перед Фальконе. Но написано это на клочках, обрывках, которые нужно каким-то образом соединить. Фальконе это наконец-то удалось. Поэтому рядом со свидетельскими показаниями, документами о банковских операциях, расшифровками телефонных переговоров, фотографиями и всем остальным лежит приказ о привлечении братьев Спатола и их приспешников к судебной ответственности. Похоже, что на этот раз братве придется уворачиваться от настоящих ударов. А ему – от свинца в спину.

Всем уже ясно, что процесс Розарио Спатолы – это эстафета, длинная эстафета, где каждый участник, передавая палочку следующему, падает на землю.

И все же, как ни странно, задумался Джованни Фальконе сейчас не об этом.

Он берет толстую папку, которая стоит в углу письменного стола. Сверху написано: «Микеле Греко + 161». Открывает ее там, где лежит сложенный вдвое белый листок. На листке имя, обведенное в кружок, – Сальваторе Индзерилло, он же Тотуччио, упомянутый в приказе о братьях Спатола, родственником которых он, кстати, является. Кроме того, он двоюродный брат Карло Гамбино, босса бруклинского клана Гамбино. Индзерилло убили 11 мая прошлого года, хотя он еще должен был Тото Риине за партию наркотиков, которую ему доверили, и, следовательно, чувствовал себя в безопасности. Но после убийства Бонтате война уже началась, это вторая (первая сотрясла Сицилию в шестидесятые годы), и она следует той же логике, что и всякая война, неважно, мафиозная она или нет: нужно убить как можно больше солдат противника. Удар, еще удар – Индзерилло приказал убить прокурора Гаэтано Косту, который подписал лично, а не через заместителей более пятидесяти ордеров на арест – самого Индзерилло, Розарио Спатолы, Джона Гамбино и их подельников. После этого виддани, дабы показать, что они ничуть не слабее, убили Стефано Бонтате, а затем устранили самого Индзерилло – расстреляли из калашникова, когда он выходил из подъезда своей любовницы. Но важная деталь – это новое положение двоюродных братьев Сальво, известных как «сборщики налогов из Салеми», владельцев агентства «Сатрис», которое управляет шестьюдесятью пятью отделениями по сбору налогов в регионе. Оба – члены Христианско-демократической партии и впервые фигурируют как связующее звено между вооруженной мафией и миром белых воротничков.

Фальконе проводит рукой по лбу. Его мысли сейчас заняты совсем другим, и глаза за ней не поспевают – не поспевают за нитью из имен и связей. Он в третий раз перечитывает одну и ту же строку.

Ему действительно сложно сосредоточиться. Он знает почему. Перед его глазами стоят газетные снимки из раздела светской хроники Трапани. Как же они улыбаются, Рита и Кристофоро Дженна! Значит, этого Рита на самом деле хотела? Такой любви искала?

Фальконе невидяще смотрит в окно. В его глазах не сожаление. Он только хотел бы понять. Но любовь не поддается научной логике. Невозможно повторить эксперимент, внести корректировки, снизить допустимую погрешность. Каждый раз приходится начинать все заново. Это он и пытается сделать. Его сердце уже давно принадлежит не Рите.

При этом Джованни упорно продолжает расследовать – именно расследовать, как на службе, – что пошло не так, что он упустил, как бы все пошло, если бы он в правильный момент поступил правильно.

Впрочем, вот что правильно, говорит он себе, когда лицо Франчески встает перед его мысленным взором, вытесняя все остальное. Правильно – быть здесь и сейчас с Франческой. В этом у него нет ни малейшего сомнения. И не должно быть. Воспоминания о жизни в Трапани – это только изжога, досужие мысли, давно лишенные страсти. Как пришли, так и уйдут. Но иногда они возвращаются.

– Синьор Фальконе, мы готовы.

На пороге возникает один из карабинеров его эскорта. Ему выделили охрану два года назад, когда он только занялся делом Розарио Спатолы. Сегодня у него обед с журналистом из «Джорнале ди Сичилия» в траттории рядом с театром Массимо. Но он не хочет туда идти.

– Э, по правде сказать… я не могу. Возникло одно дело.

– И куда вас отвезти?

– Нет-нет, это ерунда.

– Синьор Фальконе, вы уверены?

– Уверен.

– Если вам куда-то нужно поехать…

– Уверен. Я останусь здесь.

Он более чем уверен. Настолько, что встает, подходит к двери и предупреждает секретаршу. Потом возвращается в кабинет, поднимает трубку телефона и набирает номер. Это внутренний номер прокуратуры по делам несовершеннолетних.

– Пообедаем вместе?

Он улыбается, слушая ответ.

– Иду.

Ему нужно увидится с ней. И подышать воздухом. Почувствовать, как ветерок обдувает лицо.

Он ждет еще четверть часа, пытаясь сосредоточиться на бумагах. Потом сует в сумку пару папок и выбегает из кабинета, склонив голову.

В нескольких метрах от входа в суд его ждет Франческа. Завидев его, она поправляет волосы. Высоко в небе Палермо сияет солнце, но ему кажется, будто оно взошло только сейчас. Он целует ее, теперь он наконец может целовать ее на глазах у всех.

– Бесстыдники! – раздается у него за спиной.

– Идите, идите работать.

Альфредо Морвилло и Джузеппе Айяла, смеясь, направляются ко входу в суд. В руках у них промасленные кульки. Это их обычный завтрак, хлеб и панелле[23], который сегодня явно пришелся на такой поздний час, что стал обедом.

Айяла худой и длинный, как автострада. Морвилло, ну… он не такой высокий, как Айяла, но каждый раз, когда Джованни смотрит на него, ему становится чуть неловко: Альфредо – брат Франчески, с недавних пор его женщины, и теперь они могут свободно целоваться на виду у всех в том числе благодаря тонкой – искренней, но в любом случае тонкой – дипломатии, с которой он подошел к ее брату.

В лице Альфредо Морвилло, человека с внимательным, бесстрастным взглядом, есть что-то артистическое. Когда он без галстука и находится за пределами здания суда, Альфредо похож на кинорежиссера вроде Пупи Авати.

Джованни и Франческа познакомились на одном из ужинов в Трапани. Джованни было сложно сразу же обрубить мосты, связывающие его с предыдущей жизнью, поэтому на протяжении некоторого времени он перемещался между Палермо и Трапани, принимая приглашения от старых друзей – которые не такие уж и старые, но ему нравится думать о них так, – тщательно стараясь не пересекаться с Ритой. Однажды рядом с ним оказалась Франческа, сотрудница прокуратуры по делам несовершеннолетних Палермо.

Звенели бокалы и приборы, гости перебрасывались фразами с одного угла стола на другой, но, оказавшись на стороне Франчески, слова уже никуда не отскакивали. У нее с мужем, уроженцем Трапани, который в этот вечер остался дома, дела шли плохо. Это читалось у нее на лице. А даже если бы и нет, об этом узнали бы позже, прочитав ходатайство о сепарации[24].

Франческа, скромная с виду блондинка, почти ничего не говорила, ограничиваясь минимальными знаками вежливости, которыми принято обмениваться во время ужина. Джованни уже некоторое время тайком поглядывал на нее.

– Я сейчас не на службе, – сказал он.

Она сердито взглянула на него.

– Не в том смысле! Я хотел сказать… Я протокол не веду. В общем, можете говорить.

– А, – с облегчением сказала она. – Но протокол могу вести я.

– Хотя вы сейчас не на службе?

– Конечно… Но зависит от преступления.

Свои отношения они держали в полутайне, хотя, когда начали встречаться, уже было официально признано, что Франческа живет отдельно от мужа. Чтобы пойти вместе пообедать, им приходилось совершать настоящие акробатические трюки, постоянно извиняться перед коллегами, что-то утаивать, а то и врать по-настоящему. Пока однажды утром Фальконе не набрал номер своего коллеги Альфредо Морвилло и не попросил его зайти на минутку. Морвилло вышел из своего кабинета на третьем этаже прокуратуры и спустился на этаж ниже, в Следственный отдел. Фальконе уже поджидал его посреди коридора.

– Послушай, Альфредо, я должен тебе кое-что сказать.

Он взял его под руку, и они пошли по коридору. Объяснение, которое то и дело прерывалось приветствиями или просто кивками в адрес проходивших мимо коллег, продлилось несколько минут. Через эти несколько минут Альфредо озадаченно посмотрел на него.

– Джованни, я не знаю, что тебе ответить. Ты меня врасплох застал.

Так оно и было. Никто ничего не знал об этой связи, тайно расцветшей между отделами суда. Эти двое, похоже, от обвиняемых научились молчать, скрываться, сбрасывать «хвост».

– Теперь, когда ты рассказал, что между тобой и Франческой… что я могу сказать? Только одно: Франческа до сих пор не была счастлива.

Альфредо переплел пальцы, разглядывая свои руки, поднял взгляд, снова отвел.

– В детстве наши очень суровые родители воспитывали ее в строгости. Она выросла, ясное дело, но защитный кокон так и не сбросила, понимаешь?

Джованни кивал, спрашивая себя, куда клонит брат Франчески.

– Она не ходила на танцы, у нее было мало подруг… Словом, не то чтобы свободы у нее было много. В общем, такой у нее жизненный опыт. Учеба, диплом, свадьба. С супругом отношения не сложились, и это лежит на ней тяжким грузом. Я хочу сказать, что… Ты понял, что я хочу сказать?

– Может быть.

– «Может быть, да» или «может быть, нет»?

– Может быть. Если объяснишь мне получше, будет «может быть, да».

– Еще одно разочарование ей совершенно ни к чему. Теперь ты понял?

– Да.

– Без «может быть»?

– Без «может быть».

– Я не… Не знаю, что тебе сказать, Джованни. Я только прошу тебя хорошо подумать, прежде чем совершать шаги, которые могли бы нарушить ее покой.

Фальконе улыбнулся, будто все наконец прояснилось. Пожал руку Альфредо и заверил:

– Я прекрасно понял. Будь спокоен.

Именно с этого дня Джованни и Франческа официально стали парой.

– Да ты только посмотри на них, – говорит Джованни, показывая на Морвилло и Айялу, которые поднимаются по ступеням. – Совесть бы поимели. Обедают они. Только ужин, никаких обедов.

– Но мы ведь тоже идем обедать.

– Это другое.

– Кстати, а что?.. – Во взгляде ее беспокойство.

– Все в порядке. – Джованни, которому не положено передвигаться без эскорта, делает успокаивающий жест.

– Тебя отпустили?

– Я от них сбежал.

Франческа хлопает себя по лбу. Они ускоряют шаг. Есть и вправду хочется.

Жара стоит адская. Фальконе спрашивает себя, зачем он взял пиджак, который перекинут у него через правое плечо. Они идут под руку по виа Пагано. Рубашка прилипла к телу. Левая рука, через которую продета рука Франчески, взмокла от пота.

Он щурится, ослепленный солнцем, и задает себе привычные вопросы, которые возникали, едва он переступал порог Следственного отдела, – вопросы, давно потерявшие драматизм, сделавшиеся рутинными. Каково было бы умереть прямо сейчас? Кто первым прибежал бы к телу? Кто сделал бы первую фотографию трупа? В какой позе упал бы он на землю? Возможно, из распахнутого окна донеслись бы звуки радио, пели бы Dies irae, любимую Фальконе часть «Реквиема» Верди:

Какой же он идиот, что вышел один вместе с ней. Идиот и эгоист. Слишком уж ему хотелось ее увидеть. Слишком уж ему было нужно ее увидеть. Со стороны виа Порта Карини доносится шум рынка дель Капо. Он чувствует, как Франческа тянет его прочь, будто ощутив какое-то его глупое намерение. Если бы сейчас его руку сжимала рука Риты, в какую сторону она бы его потащила?

Джованни глядит вдаль, на пестрые прилавки: фрукты, рыба, толпящиеся люди. Абсурдно думать, что для кого-то такое место может означать смерть. Справа тянутся длинные, заброшенные стены Сан-Вито, безликой дороги, – лишь кое-где припаркованы автомобили, куча сорняков, сухие растения свисают со стен с обсыпавшейся штукатуркой. Абсурдно думать, что для кого-то подобное место означает жизнь. Туда-то они и направляются. До ресторана «Серебряная бухта» остается всего сто метров.

– Но что…

Франческа застывает. Поворачивается в три четверти оборота. Джованни чувствует, как крепко стискивает она его руку. За ними идут четверо, держась на расстоянии, с интервалом в несколько метров друг от друга. Сердце Джованни бьется сильнее.

Джованни прищуривается. Шлепает себя по ляжке и шепотом говорит:

– Какого черта…

– Синьор Фальконе, извините, но мы не могли…

– Конечно, конечно. Идите и вы с нами.

Это его эскорт.