Утром мы должны были встретиться с Уинни и Лиэнн, и, когда я открыла глаза, мне вдруг пришло в голову, что я могу им не понравиться. Что семью Лоуэлл может насторожить не только дедушкино предложение, но и я сама, что бумаги от «Морган Стэнли», которые я должна им вручить, слишком живо напомнят им о болезненном прошлом. Как глупо, что я не продумала все заранее. В конце концов, я же не могла сделать вид, что я просто вестница, а лично меня все это никак не касается. Каким бы далеким ни было наше родство, именно тетя и дядя моей прабабушки, матери моего дедушки, разрушили невидимую стену и вторглись в Клондайк. Кларенс и Этель Берри заграбастали все золото, какое только смогли вытрясти из земли. Потом они перевезли свое богатство в Лос-Анджелес, инвестировали с умом, и растущая американская экономика сделала и их самих, и их сестер и братьев еще богаче. Конечно, все это было очень давно, но такое баснословное состояние так просто не исчезает. Такие деньги сами каждый день ходят на биржу, как на работу, и приносят домой зарплату. Поэтому даже в двадцать первом веке дедушкиного состояния хватило бы мне и моим четырнадцати двоюродным братьям и сестрам, чтобы оплатить пятьдесят лет обучения. Поэтому любой, кто в случае крайней нужды заявлял о родстве с Питером Бейли, мог вытрясти из него десять тысяч долларов: дедушке нравилось не задумываясь выписывать чеки, в которых значились такие суммы. Разве это не паразитирование на том несправедливом прошлом? Разве станет хоть кто-то сегодня говорить, что это честно? Точно не я.

– Как я вообще заведу этот разговор? – спросила я Оуэна, закидывая рюкзак на плечо и запирая дверь номера.

– Придется просто начистоту все выложить. Как это ни оберни, все равно выйдет гадко.

– Я думала, тебе нравится эта затея.

– Да, но я не говорил, что обойдется без неловкости. Если бы это были деньги от какой-нибудь организации, то все отлично. Но Питер предлагает их от себя, – вид у Оуэна был серьезный, – и неизвестно, как Лиэнн это воспримет. Ну, знаешь…

– Прогрессивный дед? – предложила я.

– В худшем смысле этого слова.

– А мы?

Оуэн окинул меня оценивающим взглядом.

– Просто постарайся не вести себя так, будто он поступает благородно. Вот мой совет.

– Может, ты сам будешь говорить? Раз ты все так хорошо понимаешь.

– Нет, красноречивая и умная у нас ты. – Я прицепляла ключ к сумке, и тут Оуэн вдруг наклонился и поцеловал меня в губы. – Иными словами, удачи, разбирайся сама.

Мы двинулись по узкой тихой улочке в сторону размытых очертаний гор и вскоре отыскали нужный дом. Это было уютное на вид одноэтажное белое бунгало, зажатое между соседними домами, дорожку к крыльцу обрамляли раскрашенные камни. На нижней ветке дерева покачивался ловец ветра, еще несколько – над крыльцом, с которого уже облезала краска.

Мы поднялись по невысоким, слегка просевшим ступеням, и из глубины дома выбежала пара хаски, они принялись лаять и тыкаться носами в сетчатую дверь. Следом появилась женщина; одной рукой придерживая собак, она распахнула дверь. Это могла быть только Лиэнн. Длинные волосы падали ей на лицо, и она старалась их откинуть, одновременно оттаскивая собак и придерживая дверь плечом.

– Доброе утро! – крикнула она. – Не бойтесь. Они только лают, но не кусаются. Просто не обращайте на них внимания и проходите.

Мы прошли в тесно заставленную желтую кухню с кучей полок и шкафчиков, полных тарелок и мисок самых жизнерадостных цветов.

За дальним концом стола, накрытого длинной сине-зеленой скатертью, сидела круглолицая пожилая женщина. Это была внучка эпохи золотой лихорадки, внучка Джейн, женщина из рассказов моего дедушки – Уинни Лоуэлл. Мне понадобилась секунда, чтобы живой человек вытеснил образ, сконструированный у меня в голове. У Уинни были темные живые глаза и густые седые волосы, стянутые в тугой аккуратный пучок. Я знала, что ей девяносто, всего на три года меньше, чем моему дедушке, но она вся словно светилась здоровьем и выглядела моложе своих лет.

– Невероятно, – сказала я, шагнув вперед и пожав ей руку. – Я Анна, рада с вами познакомиться. Так здорово наконец встретиться с вами вживую.

Уинни осмотрела меня с головы до ног. Словно в ответ на мои слова она объявила:

– Вы не похожи на Питера.

Я рассмеялась и машинально провела рукой по носу, бровям и темным густым волосам, которые никак не удавалось заправить за уши. Пожалуй, я действительно больше походила на свою армянскую родню, чем на высокого англо-ирландского дедушку. Я оценила иронию. Утром я переживала, что Уинни увидит во мне отражение моих порочных, жадных до золота предков или даже самой Элис, но, похоже, ее первое впечатление все-таки было иным.

Лиэнн засуетилась, накрывая на стол: лосось, рис, холодные овощи с лимоном и перцем, цукини и огурцы прямо с грядок позади дома. Когда Оуэн упомянул, что преподает в школе, Лиэнн оживилась. Сама она ходила по школам в Доусоне и Уайтхорсе с лекциями о предметах из коллекции культурного центра «Хэн Хуэчин» и, как она сказала, сморщив нос и усаживаясь за стол, тоже интересуется «нелегким искусством общения с под ростками».

Она принялась расспрашивать меня про мои исследования, и я постаралась как можно яснее описать суть своей диссертационной работы, над которой я корпела в своей лаборатории экологической химии.

– Мы проводим эксперимент. Опыляем сельскохозяйственные поля слоем породы с высокой реакционной способностью, так называемой базальтовой пылью, – объяснила я, отложив вилку на оранжевую тарелку. – Базальт вступает в реакцию с углекислым газом и, по сути, высасывает углекислоту из воздуха. В результате этой реакции базальтовая пыль образует устойчивый слой с высоким содержанием углерода, а это значительно увеличивает урожайность.

– То есть вы как старатель, только ровно наоборот, – шутливо произнесла Лиэнн, не отрываясь от еды. – Разбрасываете камни.

Я не собиралась представать в таком свете, но, покраснев, рассмеялась в знак согласия. Потом, чтобы закончить разговор о себе, я достала телефон и показала Лиэнн и Уинни фотографию дедушки, специально выбранную для этой цели.

– Что ж, – проговорила Уинни, – время определенно не стоит на месте.

Тогда я от имени дедушки сказала, как он сожалеет о том, что потерял с ней связь, и что, возможно, в том, что они отдалились друг от друга, отчасти виноваты давние распри между их семьями, и он считает, что это несправедливо.

– В сорок четвертом он собирался сказать то же самое, – равнодушно заметила Уинни, накалывая на вилку кусочек лосося. – Он заявился к нам в дом в военной форме, с фуражкой в руках и приготовился произнести длинную речь. К несчастью для него, мои родители не были настроены выслушивать извинения. Кажется, не прошло и десяти минут, как отец вышвырнул Питера за дверь. Его не волновало, насколько добрые у Питера были намерения.

– Но вы потом встречались с ним пару раз, так ведь?

– Да. Мы жили недалеко от военно-морской базы, и мне довольно легко было улизнуть. Помнится, в первую ночь я надела свое лучшее платье, оранжевое – почти как ваша тарелка, представляете? – и вплела в волосы оранжевый цветок. До сих пор помню огромное зеркало во всю стену в зале для танцев и как я то и дело оборачивалась, чтобы полюбоваться собой, и думала: надо же, кажется, я готова влюбиться. – Она засмеялась. – Мы писали друг другу, пока он служил. Иногда его письма были по пять страниц, и все о том, что он от меня без ума. Это было тревожное время. Я думаю, он писал мне письмо всякий раз, когда его одолевал страх, что он не вернется живым. После войны мы продолжили переписку, но я установила границы. Держала его, что называется, на расстоянии. И была права, потому что однажды я попросила его о помощи, а он замялся. Он стоял за справедливость, но только в известных пределах.

– Я тогда была совсем маленькой, – вставила Лиэнн, – но помню, как мы встретились с ним в Лос-Анджелесе.

– Он мне рассказывал, – кивнула я. – Ему больно об этом вспоминать.

– В любом случае, – продолжила Уинни, – как я сказала, мы были друзьями, но на большее рассчитывать не приходилось. Слишком страшные события разделили наши семьи, когда мы с ним еще даже не родились. Во время золотой лихорадки Берри убили Джима Лоуэлла, дядю моего отца. Кажется, Лиэнн вам об этом писала.

– Писала, – подтвердила я. – И Элис тоже записала об этом в своем путевом дневнике. Правда, без особых подробностей.

– Джейн так и не узнала, что там произошло. Якобы несчастный случай. Ружье Кларенса Берри выстрелило во время драки.

– Представьте, как тяжело было Джейн, – добавила Лиэнн. – Не только потерять брата, но и до конца жизни не знать, что именно с ним случилось. Судьба не давала ей передышки. Тех, кто за всю ее жизнь обращался с ней по-человечески, можно пересчитать по пальцам одной руки.

Может, пора? Момент был не идеальный, но я не стала долго раздумывать и, даже не взглянув на Оуэна, поставила на колени рюкзак, достала из папки бумаги от «Морган Стэнли» и положила их на стол.

– Не знаю, что вы об этом подумаете, – сказала я, повторяя слова, которые все утро прогоняла в голове, – но мой дедушка в самом деле искренне сожалеет обо всем, что произошло. Возможно, он пришел к этому слишком поздно, но теперь он понимает, что богатство, с которым он прожил всю жизнь, досталось ему нечестным путем. Он сейчас делит состояние Берри на части, и… – Я замолчала, увидев, как изменилось выражение лица Уинни, как прищурилась Лиэнн. – Он считает, – продолжила я после запинки, – что часть этих денег по праву принадлежит вам. И надеется, что может что-нибудь для вас сделать.

Я замолчала и подтолкнула бумаги к Лиэнн и Уинни.

– Я так и знала, что все закончится чем-нибудь таким, – сказала Лиэнн.

– Простите. Надо было сразу сказать.

Лиэнн взяла бумаги и принялась изучать. Потом показала их матери, и та снисходительно фыркнула, словно давая понять, что от бесшабашного молодого человека, с которым познакомилась много лет назад, ничего путевого ждать не приходится.

– Это очень много денег, – насмешливо сказала Уинни.

– И они должны были оказаться у вас гораздо раньше. Он сожалеет, что так долго к этому шел. И что его родители или их родители ничего такого не сделали.

– Знаете, нам в жизни пришлось нелегко, – после паузы сказала Лиэнн. – Правда, мам? – Она перевела взгляд на меня, потом на Оуэна. – Отца у меня все равно что не было. Если бы, когда я была еще ребенком, кто-то предложил нам такой подарок, это было бы чудо. А сейчас нет. У нас хорошая жизнь. – Она посмотрела на мать, будто хотела что-то сказать ей, и мне вдруг почудилось, что они уже все это обсуждали, пусть и не знали, с чем именно я приду. Лиэнн решительно оттолкнула бумаги: – Нам не нужны его деньги.

– Я понимаю.

И я действительно понимала. Более того, несмотря на все разговоры с Оуэном, я чувствовала, что, выполняя поручение дедушки, поступаю неправильно.

– Но, – добавила Лиэнн, и что-то в ее голосе заставило меня замереть, – у нас есть встречное предложение.

– Какое?

– Я уже говорила, что последние десять лет вхожу в правление культурного центра. Мы постоянно стараемся привлекать финансирование. Если Питер готов, мы с радостью примем от него деньги в дар.

Культурный центр «Хэн Хуэчин» находился в противоположной части города, на берегу реки Юкон. Мы с Оуэном отправились туда вместе с Лиэнн, а Уинни осталась дома, решив, что для одного дня впечатлений с нее достаточно. Здание снова меня поразило. Современный стиль, деревянные балки, безупречно строгие линии, устремленные в небо, словно гигантские пальцы, щелчками стряхивающие с окружающих зданий все очарование старины, так что подделка под 1890-е выглядела бы попросту глупо.

– Дизайн выдержан в духе зимних жилищ индейцев хэн, – сказала Лиэнн, когда мы подошли ближе. – Архитектор вдохновлялся формой сушилок для рыбы.

Мы вошли внутрь, и Лиэнн провела нас по главной круговой галерее. Там стояла воссозданная хижина хэн – полукруглый деревянный каркас, покрытый шкурами, – рядом узкое каноэ, выдолбленное из ствола березы. На стене висела пара снегоступов замысловатого плетения. Главное место отводилось картонному изображению вождя Айзека в натуральную величину. Именно он, объяснила Лиэнн, в 1897 году увел своих людей с их исторических земель, занятых Доусон-Сити, и основал в трех милях ниже по течению новое поселение под названием Музхайд. Он предчувствовал, что обычаям его народа грозит опасность, и прилагал все усилия, чтобы сохранить традиционные танцы, песни, сказания и обряды, многие из которых не забываются до сих пор.

– Наша главная цель, – сказала Лиэнн, ведя нас между экспонатами, – сохранить историю народа хэн для наших потомков. У меня самой нет детей, но большое сообщество местных ребят увлеченно сотрудничает с культурным центром. Они участвуют в представлениях, а подростки постарше помогают нам с летними мероприятиями. Они все мне как племянники и племянницы. Вторая цель, – она остановилась у изображения вождя Айзека, – рассказать каждому, кто к нам приходит, настоящую историю этих мест. Я хочу, чтобы, размышляя о том, что здесь происходило, люди думали не только о золотой лихорадке, но и о нас. Мы неустанно сражаемся за свою независимость, и «Хэн Хуэчин» каждый день напоминает нам, чтоґ стоит на кону. Музей небольшой, и опыта у нас не так много, но нам кажется, что пока все идет хорошо.

Меня переполнял энтузиазм. Пусть дедушка и собирался поделиться деньгами с семьей Лоуэлл, однако он не мог бы найти для них лучшего применения. Мы с Лиэнн и Оуэном снова вышли на улицу. Воздух был прохладен и свеж, сквозь туман был слышен рокот воды – это сталкивались волны двух рек.

– Надеюсь, ваш дедушка нас поддержит, – сказала Лиэнн.

– Обязательно, – ответила я как можно увереннее. – Я позвоню ему и все расскажу.

Но позвонила я не сразу. Я все пыталась придумать, как преподнести ему эту идею, подозревая, что такой поворот ему не слишком понравится. Вечером мы с Оуэном пошли в «Алмазный зуб Герти» – туристическое место, предлагавшее посетителям кабаре-представление и рэгтайм. Я выиграла в старинном игровом автомате около тридцати долларов монетками по двадцать пять центов и очень собой гордилась. Мы нашли свободный столик, заказали пасту и напитки и стали наблюдать за представлением. На сцене танцевали женщины в пышных разноцветных платьях фасона 1890-х, с оборками, раз в несколько секунд они задирали юбки, мелькали треугольники черных трико. Предполагалось, что такой канкан пользовался популярностью в Доусон-Сити в годы золотой лихорадки. На деле, конечно, все это было лишь жалким подобием былых безудержных ночей. В буклете заведения говорилось, что в 1898 го ду после представления веселье продолжалось в маленьких лачугах за углом, вытянувшихся вдоль так называемого Райского переулка. Если у мужчины находилось от пятидесяти центов до пяти долларов – в зависимости от девушки и запросов, – он мог воспользоваться небольшой деревянной кроватью с самодельным балдахином и уединиться там с одной из танцовщиц.

Шоу закончилось около девяти. Мы вышли на улицу и двинулись по тропинке вдоль реки.

– Уже слишком поздно, – сказала я, – позвоню дедушке завтра.

Было светло как днем, свет отражался в воде, и я уже в который раз подумала, что, возможно, спать здесь необязательно. Как если бы необходимость во сне напрямую зависела от темноты.

Я вздрогнула от неожиданности, когда в кармане завибрировал телефон.

– Либо встреча не состоялась, – подчеркнуто медленно проговорил дедушка, – либо в тебе проснулась жестокость и тебе нравится заставлять меня ждать.

Я смущенно пробормотала, что нет, встреча состоялась, Уинни чудесная и отлично помнит то время, когда они общались. Даже Лиэнн его не забыла. Но когда я пересказала все наши разговоры и мы добрались до вопроса о документах от «Морган Стэнли», мне волей-неволей пришлось сообщить, что Лоуэллы не примут его чек.

– Что?

– Мне очень жаль. Они сказали, что деньги им не нужны.

Прежде чем я успела добавить еще хоть слово, дедушка принялся проклинать себя за то, что оборвал связь с Уинни десятилетия назад, когда у него еще был шанс ее убедить.

– Дедушка, погоди, – наконец вставила я. – У них есть идея. Лиэнн входит в правление местного музея. Культурного центра «Хэн Хуэчин». И она спрашивает, не готов ли ты пожертвовать эти деньги музею.

Дедушка долго молчал, потом спросил:

– Они бы этого хотели?

– Думаю, очень.

– Тогда годится!

– Правда?

– Да. И, учитывая, что это некоммерческая организация, я могу дать больше. Черт, да как минимум пять миллионов.

– Конечно… Ого, – пробормотала я. – Это будет просто чудесно.

Иногда, когда до меня доходили слухи, что дедушка купил очередной новый дом или отправился в трехмесячное путешествие с женой номер шесть, я осознавала, до чего плохо представляю себе его богатство. Сам он, как и в случае с условиями завещания, о своем состоянии не распространялся, и это даже слегка раздражало. Временами я начинала думать, что он вовсе не так богат, как старается показать.

– Может быть, лучше мне приехать самому, – сказал он.

Я насторожилась.

– В Доусон?

– А почему нет?

– Потому что, – ответила я, – тебе нельзя летать.

– Это не так далеко. Я хочу их увидеть. С какой стати все веселье должно доставаться вам?

– Еще как далеко, – возразила я. Оуэн, до этого смотревший на реку, вопросительно глянул на меня. – Сначала семь часов на самолете до Фэрбенкса, – сказала я, стараясь говорить спокойно, – а потом восемь часов на машине до Доусон-Сити.

– Думаю, я смогу организовать чартер прямо до Доусона.

– Но в любом случае тебе придется лететь, – с отчаянием воскликнула я и покосилась на Оуэна, который мотал головой: нет-нет-нет. – Вспомни, что сказал доктор. С твоим сердцем надо избегать резких перепадов давления, ты из-за этого даже не приехал на нашу свадьбу. И вообще, ровно по этой причине отправил сюда нас с Оуэном.

– Ладно, ладно, – проворчал он. – Может, ты и права.

Я почувствовала облегчение. Но ненадолго – вскоре оно сменилось грустью. В конце концов, что дедушка теряет? Ему девяносто три. Возможно, это его последнее большое желание. Он не ребенок, который пускается в опасную авантюру. Он может умереть хоть завтра, в Калифорнии, под судебное шоу по телевизору. И если есть шанс, что он встретится с Уинни и вновь посетит места, в которые уходит корнями история его рода, то стоит ли его останавливать?

– Что еще они обо мне говорили? – спросил дедушка. – Наверное, так и застыли, когда увидели бумаги от «Морган Стэнли». Они к таким деньгам не привыкли. Кстати, они что, ничего мне не передали? Ты не забыла показать Уинни мое фото?

Я чуть не рассмеялась. Дедушка был дедушкой. Золотым сыном Мельбы и Пола, любивших его до безумия, золотым внуком Бушей и Берри. Иными словами, человеком, чье само мнение, сколько бы ударов ему ни пришлось снести, расцветало лишь пышнее и ярче благодаря девяноста трем годам здорового роста на плодородной американской почве.