1

Когда это случилось, на небе ярко светило солнце и ничто не предвещало беды. Этель сказала, что ей нехорошо. Вдруг, согнувшись пополам и схватившись за живот, она опустилась на гравий между хижиной и ручьем. Элис услышала свое имя, услышала, как ее зовут через весь участок. Кричал Кларенс. Не от ярости, а от страха. Но Элис уже мчалась к ним. Она видела, как Этель упала. Когда она подбежала, Кларенс поддерживал Этель, просунув руку ей под голову. Он пытался помочь ей встать, а она не вставала.

Вода в ручье в тот день поднялась высоко, ручей ревел, рассыпая брызги. На секунду Элис поймала взгляд Этель, и ее пронзил холод понимания. Никому такого не пожелаешь. Человек, которого ты любишь, лежит на зловонной земле, а его одежда пропитывается прозрачной слизью. Лицо Этель опухло от слез. Слез боли? Видимо, да, по другим причинам она не плакала.

Был конец мая, и их жизнь была простой и приятной. Элис с удовольствием вела хозяйство и, когда могла позволить себе уйти из камбуза, наблюдала за работами на участке. Она думала, что отдых и свежий воздух пошли Этель на пользу. Но нет, оказывается, на самом деле все было не так. С той ночи, когда они сидели в пугающем замкнутом пространстве комнатушки в Сиэтле рядом с железной бочкой, забитой кровавыми тряпками, прошло восемь недель. И если все это время что-то сдерживало поток крови, пропуская лишь тонкую струйку, теперь эта преграда исчезла. Кровь. Но это была не обычная кровь. Не та, что течет из раны ковбоя. Не та, что выступает на коже, ес ли случайно порежешься в поле косой. Это было нечто другое. Платье Этель задралось выше колен, чулки на бедрах намокли и стали ярко-красными. По подолу расплывалось пятно.

– Не трогай меня, – сказала Этель Кларенсу, державшему ее за плечи.

Потом ее глаза закатились. Она умирала. Никто не мог им помочь. Элис, упав коленями на гравий, обняла сестру, приподняла голову, потому что шея Этель с этим уже не справлялась.

Все казалось нереальным. При ярком свете дня Элис чувствовала только глупое удивление. Несмотря на неприятные ощущения, Этель все это время держалась. Да, иногда она принимала таблетку морфия. Но с тех пор, как они приехали на прииски, она словно опять сделалась прежней. Казалось, ей стало лучше. Невозможно было предположить, что за спокойными днями последует такое.

Они оставили ее лежать неподвижно. Только когда она уже перестала реагировать на прикосновения, Кларенс, на этот раз вместе с Генри, который прибежал от колодца в залитой водой одежде, подняли Этель и отнесли в дом.

Кровь толчками била сквозь чулки и платье. Два часа такого кровотечения, подумала Элис, и все будет кончено. Но тут Этель зашевелилась, и между ее ног на кровать выпал плотный блестящий сгусток размером с грейпфрут.

Сначала Элис просто на него уставилась. На вид он был очень гладким, словно желе. Он казался живым. Невозможно было представить, что из человека может выйти что-то подобное, пусть даже во время болезни. Элис приподняла одеяло, руки почти не слушались, и темно-красный шар скатился в ведро с водой.

Что дальше? Что они должны сделать? Тело заявляло о себе. Много дней подряд оно могло вести себя как всегда и вдруг без предупреждения становилось странным и страшным, ломалось сотней самых невероятных способов. Элис могла думать только об одном: надо это остановить, грубо, без затей, просто схватить Этель и изо всех сил сжать, не дать ей распасться на куски – как любой вещи, готовой вот-вот рассыпаться.

– Сними занавески, – велела Элис Кларенсу.

Она скрутила белую ткань в рулон и плотно уложила сестре между ног. Этель была наполовину в сознании.

– Постарайся не двигаться, – сказала ей Элис. – Когда ты двигаешься, крови больше. Я буду тебя держать. Может быть, рана затянется.

Но какая рана? Ничего не было видно. Этель, свернувшись клубком и тяжело дыша, пыталась заснуть. Эта ночь стала для Элис пыткой. Все ее мысли без конца возвращались в Сиэтл, в темную комнату в гостинице на пятом этаже, где Этель показала ей бочку и сказала: «У меня все время идет кровь и острая боль в боку».

Нет, сказала тогда Этель, нет, я не вернусь в Сельму, я не хочу отказываться от путешествия.

Элис тогда ее отчитала. Она сказала: твой героизм доходит до глупости. Но в глубине души – и при каждом воспоминании об этом она все больше себя ненавидела, – поняв, что Этель непременно хочет ехать, она почувствовала жгучее возбуждение, ведь она тоже не хотела отказываться от путешествия. И она сказала: ты права, мы не можем упустить этот шанс. Неужели этими своими словами она отправила сестру на верную смерть?

Шли дни. Шли ночи. Рассветы и закаты не отделяли их друг от друга, они будто сливались воедино. Однажды утром Элис увидела, что подушка Этель промокла от пота, и почувствовала жар, исходивший от ее тела, даже не успев дотронуться до лба. Генри пешком отправился в Доусон за доктором, но возвратился ни с чем. Один врач занимался четырьмя серьезными случаями брюшного тифа и ни за какие деньги не соглашался оставить больных. Другой, по фамилии Мурхэд, на время оставил работу, чтобы поискать золото, и никто не знал ни где его найти, ни когда он собирался вернуться.

Элис набирала воду из деревянной бадьи на кухне и приносила ковш в спальню. Этель пила, вытягивая шею, а потом вдруг неожиданно отстранялась, потому что вода не лезла в горло.

В дверном проеме то и дело топтались Кларенс и Генри. Они заглядывали в комнату и отступали назад, словно Элис запрещала им войти. Однажды Кларенс сдавленным, полным раскаяния голосом произнес:

– Когда мы приехали, казалось, что ей стало лучше. Я думал, что теперь, когда мы на приисках, все будет хорошо. – И добавил: – В Сиэтле я был уверен, что это аппендицит. А она была уверена, что я ошибаюсь.

Он хотел сказать больше. Хотел спросить: «Неужели это из-за меня?» «А что, – ответила бы ему тогда Элис, – мужья испокон веку убивают своих жен беременностями, которые идут не по плану».

Вслух же она сказала, что нужно написать Мойе и Пойе и рассказать им о случившемся. Кларенс принес перо и бумагу. Но она не смогла заставить себя написать ни слова.

– Они не вынесут неопределенности, – объяснила она Кларенсу, возвращая ему нетронутый листок кремовой почтовой бумаги. – Напишу позже, когда будет ясно.

Этель спала. Элис не отпускала ее горячее, мягкое плечо, словно Этель не могла умереть, пока сестра ее держит, словно в присутствии Элис смерть не осмелится заявиться, не решится отбросить свою таинственность. Элис думала: в этой комнате только мы вдвоем, сестры, которые знают друг друга целую вечность. Пока я ее держу, ничто ее не заберет. Ей казалось, что она в силах удержать Этель в мире живых. Главное – не отнимать руку.

Проснувшись на пятый день, Этель попросила клубники. Элис и Кларенс совсем потеряли голову от паники, клубники у них не было. Все трое, Элис, Кларенс и Генри, прошли в обе стороны вдоль Бонанзы, стуча во все двери и предлагая заплатить, но достать удалось только пригоршню засохшей черники. Когда Кларенс вошел в хижину с черникой в руках, он едва сдерживал слезы и, не сказав ни слова, отдал ее Элис. Та положила ягоды на холодную ложку, покормила Этель, и Этель ничего не заметила, она была уверена, что это клубника, которую Кларенс только что сорвал с куста.

Кларенс, поняв, что обман удался, почувствовал облегчение. Он был рад, что Этель не расплакалась от разочарования. Но у Элис сжалось сердце – это было гораздо хуже.

Следующей ночью она сидела на стуле у изголовья кровати сестры, пальцы теребили лежавшее на коленях шитье. Низкое небо за окном посерело, но оно не меняло цвет уже много часов, а на землю не упало ни капли дождя. Кровотечение наконец прекратилось, но казалось, что вместе с кровью из Этель утекла вся жизнь. Она горела в лихорадке, влажная кожа выглядела липкой и холодной, хотя на самом деле пылала. Сего дня, со страхом думала Элис, но ничего не говорила Кларенсу. Не говорила, пусть и чувствовала, что ее сестра ускользает из этого мира подобно тому, как пловец погружается в покрытую рябью воду.

Около полуночи больная зашевелилась. Грудь стала подниматься и опускаться в неровном ритме, и Элис не могла не встревожиться.

– Этель, перестань, – скомандовала она. – Остановись. Успокойся.

Она ласкала ее, гладила сальные волосы, сначала мягко, потом грубее. Этель задышала спокойнее. Элис села. И вдруг дыхание исчезло совсем.

– Этель, перестань!

Теперь Элис разозлилась. Она снова встала, наклонилась к кровати, одной рукой обхватила Этель под мышки и усадила, облокотив на подушку. Вес не имел значения. Она могла бы поднять всю кровать. Свободной рукой она удерживала затылок Этель. Сердце у Элис сжималось, горло тоже. С кем она сражалась? Не с Этель. Даже не с самой болезнью, а с некой силой, которая ее питала.

– Этель, перестань!

И Этель перестала – она замерла, и к ней снова вернулось обычное живое дыхание. Элис этого не ожидала. За все время Этель ни разу не открыла глаза.

Элис упала назад, и ее словно подхватил стул. Именно подхватил, потому что сама она не помнила, как садилась. Только когда на пороге появился Кларенс, она осознала, что тихо всхлипывает, уткнувшись в рукав.

– Что случилось? – проговорил Кларенс опухшими со сна губами, сгорбившись в дверном проеме. Растерянный, он придерживал фланелевые брюки, комкая ткань в области паха.

– Ей стало хуже. Господи, почему до сих пор нет доктора?

– Я пытался. Я послал в город Генри, – стал оправдываться Кларенс. – Этель никогда не любила докторов.

– Она не может отличить чернику от клубники, тебя это не пугает? – Кларенс с непонимающим видом широко распахнул глаза, и Элис захотелось ударить его по лицу, чтобы стереть это выражение. – Попытайся еще раз! – закричала она. – Иди в Доусон. Сделай хоть что-нибудь!

Он повернулся и вышел. Элис уже не в первый раз говорила с Кларенсом таким тоном, резкие слова сами собой слетали с языка, и какое-то мгновение ей казалось, что мир сейчас содрогнется от возмущения и восстанет против нее: ее мать дома, в Сельме, упадет в обморок, в окне появятся негодующие лица. Но на деле все было еще более странно. В этом месте, долине Шип-Кэмп, были свои правила – правила, согласно которым, если вести себя так, будто у тебя есть право кричать на людей, будто ты лучше знаешь, что делать, они не возмущаются и не поднимают тебя на смех – они тебе верят. Элис глубоко вдохнула и пошарила вокруг себя, чтобы найти чем заняться. Ей не хватило мужества занести события последних часов в дневник, потому она взялась вышивать надпись на наволочке, перемежая зеленые и золотые нити: «До сего места помог нам Господь». И почему-то именно после ссоры между мужем и сестрой Этель наконец спокойно заснула.

2

Хижина погрузилась в напряженное молчание. Элис сидела за столом, уставившись на стакан с водой, которую она налила для Этель. За ее спиной на придвинутом к кровати стуле сидел Кларенс. Они ждали, когда раздастся собачий лай, возвещающий о приходе доктора Мурхэда – того самого, который отправился на поиски золота.

Как только стало известно, что он вернулся в Доусон, они тут же взялись за дело, и тринадцать часов назад Кларенс в палатках наемных рабочих нашел Джима, хорошо знающего эту местность и способного быстрее всех выполнить задание, и отправил его в Доусон, чтобы найти доктора Мурхэда и привести его к Этель.

Зря мы сюда приехали, подумала Элис.

Она коснулась кончиком пальца холодного стекла стакана там, где в нем отражался искаженный огонек свечи.

Зря мы сюда приехали.

Мысль просочилась наружу, заполнила собой темную хижину. Вытеснила все остальные мысли.

На улице залаяли собаки. Сначала показалось, что они поторопились, но через секунду послышался мужской голос, надменный и незнакомый. Элис бросилась открывать дверь.

За спиной доктора Мурхэда раскинулась темная звездная ночь. Он выглядел довольным. Лицо блестело от пота, на обеих щеках были нездоровые пятна. На кончике розового, похожего на луковицу носа потрескалась кожа. Доктор снял шляпу, и волосы встопорщились жесткими седыми клочками. Когда док тор вошел в хижину, ноги у него дрожали – скоростной забег на девятнадцать миль из Доусона явно не пошел ему на пользу.

Доктор Мурхэд торопливо обогнул Элис и двинулся к середине комнаты, чтобы пожать руку Кларенсу.

– Счастлив наконец с вами познакомиться, мистер Берри, жаль, что при таких обстоятельствах.

Тон его был бодрым, слегка подобострастным. На Элис это произвело ужасное впечатление. Хрупкая надежда, успевшая было подняться в ее душе, когда они наконец послали за доктором, снова рухнула, словно скатилась вниз по ступеням.

Входная дверь уже почти захлопнулась, но доктор Мурхэд, подскочив, придержал ее и закричал вслед неясной фигуре, уходившей в темноту:

– Заходи внутрь, тихоня! Или улица тебе нравится больше? Ты вот ей нравишься вряд ли. Думаю, она не прочь от тебя отдохнуть.

Через секунду в дверной проем проскользнул Джим и прислонился к стене. В отличие от доктора Мурхэда, он был спокоен и дышал ровно, хотя по теплому хлебному запаху, исходившему от его кожи, можно было понять, что он тоже бежал. Во круг тела было обернуто грубое узорчатое одеяло, которое начало было сползать с одного плеча, но Джим быстрым движением руки тут же вернул его на место.

– Этот монстр в человеческом обличье, – хохотнул док тор, – голыми руками схватил лису и зашвырнул в кусты футов на тридцать. Бедное создание просто шло мимо, но осмелилось показать зубы.

Джим шевельнулся, словно такое описание его удивило. Он посмотрел на доктора так, будто тот его предал.

– Надеюсь, вы платите ему как следует? – Доктор Мурхэд задал этот вопрос ради Джима – или хотел, чтобы все так решили. – Думаю, бренди ему бы тоже не помешал. За труды. Путь был неблизкий.

– Платим мы хорошо, – ответил Кларенс. – Джим, подожди снаружи. Я выйду через минуту. – Когда дверь захлопнулась, он повернулся к доктору: – Индейцам нельзя давать алкоголь. Даже бренди. Это противозаконно.

Доктор еще не успел найтись с ответом, когда Элис выступила вперед:

– Доктор Мурхэд, позвольте мне повесить вашу куртку.

– Лучше сразу ее сожгите. Где-нибудь в людном месте. – Он высвободил руки из рукавов и протянул Элис груду заскорузлого меха. – Тут на спине две дыры размером с мой кулак.

– Я скажу сестре, что вы здесь.

– Ладно. Но сначала я промочу горло. – Он с надеждой посмотрел на пару бутылок, оставленных Кларенсом на столе.

– Конечно, – холодно ответила Элис.

Она провела в компании этого человека всего три минуты и уже не могла скрыть своей неприязни. Она налила ему бренди. Он попросил что-нибудь соленое – закусить. Она принесла хлеб, и он стал демонстративно грызть корку. Нельзя ли ее чем-нибудь размягчить?

– Разве что водой из ручья, – бесцеремонно ответила Элис. – Масло закончилось. Боюсь, я слегка забросила хозяйство.

Это были смелые слова, но смелости она не чувствовала. Обернувшись, она поймала взгляд Кларенса, и злость тут же превратилась в страх. «Я не могу потерять Этель, – отчетливо подумала она. – Лучшую из моих сестер, прошедшую со мной через всю мою жизнь. Самую разумную, самую добрую. Если бы мы потеряли Дейзи или Энни, это была бы трагедия. У меня бы разорвалось сердце, и я бы уже никогда не оправилась. Но потерять Этель – это еще страшнее. Все человечество станет на шаг ближе к тьме».

3

Забыв про перепалку с Мурхэдом, Элис повесила его куртку на железный крюк у двери и пошла в спальню подготовить сестру.

– Кто там? – Голос был сиплый, Этель не хватало воздуха, чтобы придать ему силы. Она с трудом повернула голову.

– Ты только не расстраивайся, но тут пришел доктор тебя осмотреть. – Элис приблизилась к кровати.

– Даже не думайте.

– Помнишь, как ты чуть не умерла от свинки, потому что отказывалась признать, что тебе плохо? Я не дам тебе повторить это.

Этель не собиралась уступать, но Элис была сильнее. Она сдернула одеяло, подняв волну затхлого воздуха, встряхнула и плавно опустила обратно. Она действовала решительно и ловко. Взяв миску с теплой водой, вымыла сестре лицо, руки, затем бедра. Она не чувствовала неловкости – так же, как когда-то в Сельме, когда она за плату следила за диковатой дочкой соседей, которую ей то и дело приходилось мыть, поскольку девочка имела обыкновение усаживаться на корточки в тени винограда и справлять нужду прямо себе в штанишки.

– Этот доктор принял три сотни детей, – сказала она сестре. – Думаешь, ты можешь чем-то его удивить?

Но слова прозвучали неожиданно жестоко. Потому что именно так оно и было. Там, где у других в гладкой полости формировались аккуратные человеческие тельца, у Этель происходило нечто совершенно другое.

Пока доктор Мурхэд проводил осмотр, Элис стояла возле кровати и держала сестру за руку. Для этого – и еще для стирки тряпок и мытья бедер – они и взяли ее в Клондайк, и она хорошо справлялась со своей работой. Ее присутствие обеспечивало пристойность. Она шептала Этель на ухо слова ободрения, а когда Этель дергалась от прикосновений доктора и резко вздыхала, Элис сжимала руку сильнее.

– Что скажете? – спросил Кларенс, потирая лысеющую голову. Свет под белесым полотном, украшавшим потолок, шел рябью, словно на изнанке водной глади. Они с доктором сидели за столом в главной комнате. Элис, уложив Этель, закрыла за собой дверь спальни и тоже села рядом, хотя никто ее не приглашал.

Доктор Мурхэд прокашлялся.

– Сколько еще вы хотите оставаться на приисках? – спросил он. – Я это к тому, что, вы же знаете, здесь долина, и в Доу оне тоже. Тут застаивается сырой воздух. От плохого воздуха симптомы могут обостриться.

– Мы собирались уехать до заморозков.

– Хорошо. Я беспокоился, что вы хотите остаться на зиму. Если вы сможете устроить ее в уютном доме в теплом климате, думаю, она пойдет на поправку. Теперь к тому, о чем вы спрашивали раньше, – сможет ли ваша жена зачать ребенка.

Он не заметил, как и без того красные щеки Кларенса покраснели еще сильнее. И, поскольку никто не смотрел на Элис, никто не обратил внимания на ее ужас. Дурак, что же ты делаешь? – думала она. Зачем ты это повторяешь? Если Кларенс задал тебе вопрос наедине, зачем отвечать при мне?

– Я думаю, надо подождать годик-другой, а там уже посмотреть. Ей только двадцать четыре, она еще вполне молода. Но, друг мой, я буду с вами откровенен. Я опасаюсь, что обильное излияние жидкости может продолжиться, потому что ее по-прежнему будет слишком много. А это верный признак внутреннего повреждения: утроба будет не в состоянии принять семя.

Его прервал короткий резкий лай за окном. На лай ответил человеческий голос. Кларенс подошел к окну. Это Джим, сидя на корточках, разговаривал с одной из собак.

– Я совсем забыл, – смущенно сказал Кларенс. – Я обещал заплатить ему за дорогу. Господи. Неужели он все это время ждал?

Он совершенно растерялся. Потом достал деньги и сунул их Элис, чтобы она отнесла их Джиму. То, что со дня лавины на перевале Джим и Элис старательно друг друга избегали, он не стал принимать в расчет.

Она вышла в залитую светом ночь. На секунду замявшись, закрыла за собой дверь. Она опасалась, что доктор Мурхэд не станет держать рот на замке, а ей совсем не хотелось, чтобы Джим слышал то, что тот может сказать.

Заметив ее, Джим в последний раз потрепал собаку по загривку и медленно выпрямился. Момент был неловкий. Они ни разу не смотрели друг другу в глаза с того страшного Вербного воскресенья, когда она усомнилась в его честности, а снег в ответ убил всех, кто рискнул подниматься на перевал.

– Ты быстро справился, – сказала Элис. – Хорошо, что Кларенс послал тебя.

– Я знаю эти места. Разумеется, я справился быстро.

В его словах был какой-то подтекст, который Элис предпочла не заметить. Не сейчас. Она вложила деньги ему в руку.

– Я думала, ты из мест ближе к югу. Рядом с Чилкутом.

– Да. Я там родился. Но эти места я тоже знаю. Моя мать была и тлинкитка, и хэн.

– Разве хэн не враждуют с тлинкитами? Так сказал Кларенс. Или мы ошибаемся?

– Мы начинаем понимать, что у нас больше общего, чем мы думали. Особенно с тех пор, как тут появились вы.

Он улыбнулся. Элис оробела. Он говорил не так, как раньше. Она не смогла сразу найтись с ответом. Ей было нечего противопоставить его дружелюбному тону.

Он смотрел на свою ладонь, пересчитывая монеты.

– Надеюсь, этого достаточно, – сказала она.

Он пожал плечами. В лицо Элис бросилась краска.

– Спасибо, – сказала она. – От меня и от моей сестры. Спасибо.

– Надеюсь, ей станет лучше.

Он сказал это ровным, непроницаемым тоном. Потом повернулся, чтобы уйти. Элис вернулась в хижину и поспешно захлопнула дверь.

4

Доктор остался у них. Каждое утро он вальяжным шагом входил в спальню и подносил к уху вялое запястье Этель. Он не давал ей никаких лекарств. Говорил, что жар спадает, а потом за ужином бесстрастно произносил, что, кажется, Этель еще никогда не была такой горячей.

Ухаживать за больной по-прежнему приходилось Элис. По утрам она просыпалась под крики воробьев, трели пеночек и ликующие возгласы корольков. Пока люди не заявляли свои права на этот мир, он принадлежал птицам. Элис разводила огонь, выкладывала заготовленное с вечера тесто на противень и ставила в духовку. Затем ее ждала битва с сыростью в спальне. Элис переступала через Кларенса, который оставил кровать в полное распоряжение Этель, а сам спал у двери, как преданный пес. Она открывала небольшое окно, чтобы впустить воздух. Когда сестра просыпалась, Элис приносила ей чашку чая и, пока та пила, вытряхивала одеяло. По понедельникам она перетаскивала больную в кресло, снимала с кровати белье, запихивала его в бадью с кипятком, мешала толстой еловой палкой, а потом развешивала на веревке сушиться. Когда она мыла Этель, та корчилась и рефлекторно старалась оттолкнуть руку с тряпкой, словно это было насекомое, кусавшее ее голые ноги.

Наконец, когда Элис больше не могла терпеть присутствие доктора Мурхэда, она избавилась от него самым простым способом: скверной стряпней. Пересушивала бобы, передерживала хлеб. Это помогло. Как только он покинул хижину, она пошла в кладовую, достала хорошие продукты, которые до этого прятала, и приготовила на ужин свинину с луком и лимонный пирог на десерт. Доктор Мурхэд ушел вместе со своим аппетитом, но все-таки исчез не совсем. В воздухе висел поставленный им диагноз, он впитался в стены и мебель, стал частью хижины. Обильное излияние крови из утробы, сказал он, и посоветовал Кларенсу подождать и посмотреть.

Через неделю, в середине июня, хотя в этом не было ничьей заслуги, жар у Этель спал. Однажды утром подушка оказалась сухой, а глаза Этель прояснились. Тогда страх Элис начал рассеиваться – она поверила, что сестра выживет. В тот день она поставила в дневнике дату и написала: «Наконец стало лучше». Так оно и было, но после долгих недель болезни Этель – несгибаемая Этель – сделалась слабой и печальной и по-прежнему не покидала спальни. Через несколько дней жар вернулся, затем снова спал, и снова последовало изнеможение. Внутри Этель произошло что-то непоправимое. Если раньше еще был шанс, что у Этель когда-нибудь появятся дети, то теперь, похоже, его уже не осталось.

Кларенс с головой ушел в работу. На участке только подтяжки мелькали там и тут. Вечерами он подолгу сидел в кресле Этель у входной двери. Особенно он любил часы ближе к полуночи, светлые, как днем. Курил трубку и смотрел на стремительный ручей, на костры на холмах между палатками рабочих на другом берегу.

Однажды вечером, проведя двенадцать часов за промыванием породы, Кларенс постучал в дверь так, что Элис вздрогнула. За спиной у него низко висело солнце в дымке, Кларенс выглядел каким-то странно радостным. Элис не представляла, что могло заставить его улыбаться. Он театрально вздохнул, растягивая грудью подтяжки. Элис вдруг вспомнила, что обещала испечь пирог с голубем, – Генри убил птицу и принес им, перед тем как отправился навестить соседей. На мгновение Элис замерла, но тут же нашла себе оправдание: Этель в тот день была особенно раздражительна, потому заботы об ужине отошли на второй план.

Кларенс оперся на стол, тот заскрипел. Они с Элис сели друг напротив друга и медленно, не поднимая глаз, стали черпать из мисок бобы. Несмотря на все свои миллионы, выглядел Кларенс жалко. Он отрывал от ломтя хлеба куски и вычищал ими оставшийся в миске бульон, вторая рука у него болталась под столом, он громко чавкал. Прискорбные манеры уличного оборванца.

Когда Элис мыла посуду, он подошел сзади и сказал одно временно ласково и угрожающе:

– Нам нужна кухарка. Ты и готовишь, и ухаживаешь за Этель – это слишком. Я собираюсь нанять работницу. Но все равно буду платить тебе сорок долларов в месяц.

Лицо у Элис взмокло от горячего пара, под мышками выступил пот. Нет, подумала она, не надо. Хижина и так уже насквозь провоняла женским духом, и меньше всего нам нужна еще одна женщина. Но она была слишком измотана, чтобы затевать ссору.

– Отлично, – огрызнулась она. – Рада слышать. Почему бы не увести с чужой кухни работящую девушку. Я тебя понимаю. Я тоже умираю от усталости. На ногах с четырех утра и за весь день ни разу не присела.

5

Старая рыболовная стоянка индейцев, когда-то расположенная на месте слияния рек Юкон и Клондайк – на поле боя, где сейчас стоял Доусон, – осталась в далеком прошлом. Индейские захоронения, о которых Элис рассказывали Кларенс и Этель, беспорядочно разбросанные домики на сваях, с гигантскими глазами на стенах, давно сгорели в кострах золотоискателей. Речные броды, на которых индейцы когда-то промышляли лосося, были перегорожены доками с лодками. Человек по имени Джозеф Ладью, официально основавший город в 1896-м, уже не один год продавал здесь участки за тысячи долларов каждый. Он перенес в Доусон свою лесопилку, развернул строительство салунов и лавок и поставлял древесину тем, кто был готов рискнуть и последовать его примеру. В девяносто седьмом году, в День благодарения, в здании компании «M&M» случился пожар: во время ссоры кто-то бросил в противника лампой, и в итоге пламя спалило весь город до основания. Но совместными усилиями его удалось восстановить всего за четыре месяца, и с тех пор звери обходили Доусон за несколько миль, пугаясь неумолчного визга пил, стука топоров и гула все множившихся поселенцев.

Годом ранее племя хэн под предводительством вождя Айзека ушло на три мили вниз по течению и обосновалось на новой стоянке, которую они называли Музхайд – «Лосиная шкура». Никто не был в обиде, на этих просторах места хватало всем. Индейцы могли продолжать жить своей жизнью, охотиться на лосей и карибу, расставлять сети на лосося, и неважно, что для этого им пришлось переселиться немного дальше. Они могли собирать коренья, дикий ревень, березовый сок, осенью – высокорослую голубику и клюкву. Или включиться в новую экономику, основанную на золоте. Да, они не могли застолбить первый участок, «Дискавери», вдвое больше стандартного, это право было закреплено за колонистами. Да, ни одно из начатых ими судебных дел против вторгшихся на их земли белых не увенчалось успехом. Но все же многие из них в годы золотой лихорадки зажили лучше. Теперь у них была возможность устроиться на лесной склад в Доусоне или работать на приисках, как Джим. Или стать для золотоискателей проводниками по дикой местности. Индианки могли пополнить ряды женщин Доусона, ведь они ничуть не хуже умели стирать и стряпать.

Элис полагала, что Кларенс рассуждал именно так. Один из соседей, вернувшись из Доусона, принес записку, в которой Кларенс сообщал, что нанял девушку по имени Джейн Лоуэлл. Они прибудут через четыре дня. Он обещал ей тридцать пять долларов в месяц. Она молода, написал он, и не замужем. Но крепкая, умелая и воспитана в христианских традициях. Она выросла среди миссионеров, и у нее есть письмо от одного уважаемого священника, в котором тот дает ей отличную характеристику.

И, кроме того, ее рекомендовал Джим. Почему? Потому что Джейн приходится ему сестрой.

Даже из короткой записки было ясно, что Кларенс считает их родственную связь плюсом. Он полагал, что будет выгодно взять к себе всю семью.

Элис быстро написала ответ. Она отправила его Кларенсу вместе с Генри, который как раз собирался в Доусон. «Нет. Я не хочу, чтобы с нами жила сестра Джима. Найди кого-нибудь другого».

Но Генри, вернувшийся домой прежде брата, смущенно произнес самым примирительным тоном, на какой был способен:

– Кларенс говорит, все уже решено. Просил тебе передать, что ты как-нибудь справишься.

6

Через три дня Кларенс и Джейн вошли в хижину. Элис, мывшая в этот момент посуду, выпустила тарелку из рук. Та не разбилась, просто медленно, с глухим стуком погрузилась в грязную воду на дне лохани. Когда Элис вышла из камбуза, они уже сняли куртки. Джейн была миловидна, ростом и фигурой она походила на саму Элис. Довольно высокая, если сравнивать с Джимом, и тот же острый, оценивающий взгляд, какой Элис не раз замечала у ее брата. Оживление на ее лице постепенно сменялось разочарованием. Такая перемена происходила с каждым, кто впервые заходил в хижину. Они вздрагивали. Замирали, оглядывались вокруг. Проблема заключалась в том, что все полагали, будто богатство сильнее законов географии. Они думали, что за дверью их ждет зал с мраморным полом. Люстра. Винный погреб, вырытый прямо в земле. На деле же они попадали в обычный, пусть и удобный дом, там и сям отмеченный признаками достатка, доступными в Клондайке, – чистой волнистой парусиной, натянутой под потолком над столом, кружевными занавесками на окнах, ярким лоскутным одеялом на спинке кресла-качалки и железными крюками, на которые можно повесить куртки и шляпы, вместо того чтобы сваливать их на полу.

Как и все, Джейн быстро пришла в себя.

– Моя свояченица, – сказал Кларенс.

Элис сделала шаг вперед.

Джейн обернулась.

Их взгляды ударились друг о друга, словно две льдины.

Элис вытерла руки о передник, собираясь протянуть ладонь для приветствия, но передумала. Джейн коротко кивнула. Она поставила на пол сумку с кисточками и сняла широкую соломенную шляпу, обрамлявшую ее голову, словно нимб. На ней была белая выглаженная блузка и коричневая плиссированная юбка – точно такие же лежали у Элис в спальне сестры. Это казалось несправедливым. Джейн как будто была в маскарадном костюме, и тем не менее на ней этот костюм выглядел лучше. Кларенс сел за стол, а Джейн продолжала озираться по сторонам. Элис подумала, что не должна обслуживать кухарку, но хлеб лежал под клетчатой салфеткой на кухне, и больше никто этого не знал. Она не стала спешить – наоборот, каждое ее движение было убийственно медленным. Она неторопливо подняла корзинку, долго выбирала подходящий нож. Пока она нарезала хлеб и намазывала на него масло, два, три ра за решая заново, сколько подать кусков, до нее доносились голоса Кларенса и Джейн. Джейн рассказывала о зимней вспышке сыпного тифа в Доусоне и о зловонной грязи, одолевшей их в марте, – лошади не могли пройти по ней, не рискуя утонуть. Кларенс рассказал ей о трудностях, с которыми они столкнулись, продвигаясь на север, и о лавине в Вербное воскресенье – о ней, невозмутимо ответила Джейн, все и так уже слышали.

Но Элис думала о другом. Ей вспомнилась ранняя смерть деда, отца ее матери, – тот погиб, когда породистая лошадь сбросила его вниз с известнякового карьера. Он пролетел четыре фута, перекатился, пролетел еще двадцать и упал спиной прямо на гору белого камня. В день похорон бабушка Элис сказала за столом, наверное, не меньше сотни раз: «Он купил себе эту лошадь как роскошный подарок, но когда он привел ее в дом, холод сковал мне сердце и на ум сразу пришла мысль, что это не к добру, что он ей не ровня». Потом бабушка еще не раз повторяла это от случая к случаю. И все ей сочувствовали, но никто не верил.

Мне тоже не поверят, думала Элис, стоя в темном камбузе. И еще думала: теперь у Джима, который и так меня ненавидит, появился союзник.

Как объяснить это своей семье? Как объяснить им, что стоит опасаться людей, которым ты перешел дорогу? Но Кларенс и Этель не считали, что перешли кому-то дорогу, они судили о себе по тому, что было у них в душе.

Зато Элис хорошо помнила тлеющую ярость, которая поселяется в сердце, когда у тебя что-то отбирают. Когда тебя унижают. Как в тот год, когда они каждый день ждали рыжего мужчину на пегой лошади. Того, что галопом влетел бы к ним во двор и вручил Пойе уведомление из банка, которое лишило бы их фермы, амбара и дома, если бы не Кларенс. Тогда каждую ночь у нее в груди растекались жидкий ужас и злость. Что должен чувствовать Джим? И эта женщина, Джейн? Что поднимается у них в душе всякий раз, когда какой-нибудь пробивной делец вроде Кларенса заявляется на их землю и забирает очередной участок себе?

И самое главное: разве не стоило семье Берри собраться всем вместе и ответить на эти вопросы, прежде чем приглашать Джейн жить с ними под одной крышей?

7

Спала Джейн на кухне, на подстилке и шубе, расстеленных прямо на полу, каждое утро она сворачивала их и убирала в угол. Генри разминулся с ней всего на несколько часов: перед ее прибытием он отправился на свой участок, пятьдесят восьмой на Бонанзе, и это тоже не улучшило общего настроения. На его участке не было хижины, и бедняге Генри пришлось довольствоваться палаткой, в которой они ночевали по пути сюда. Он сказал, что собирается немного покопать и посмотреть, что из этого выйдет. Но когда Кларенс однажды нагрянул к нему, то застал такую картину: Генри, растянувшись во весь рост, лежал прямо на камнях и с закрытыми глазами наслаждался солнцем, пригревавшим его лицо и брошенную рядом лопату.

– Я еще не оправился от клондайкской зимы, Сидж, – проворчал он, – так что даже не думай смеяться.

В результате всех этих перемещений Элис переехала на чердак. Там было тесно и душно, скошенная крыша почти касалась головы. Но Элис нравилось уединение, и она была рада, что ей не приходится спать на кухне рядом с Джейн. Кроме то го, поселившись наверху, она неожиданно сделалась стражницей. На чердаке, куда можно было попасть только через люк в потолке, Кларенс устроил новое место для хранения мешков с намытым золотом, поскольку под полом в спальне они уже не помещались. Пузатые парусиновые мешки, выстроившиеся у стены, были доверху набиты чистыми деньгами. Они касались ниж ней перекладины крыши, сутулились и кренились набок, будто шеренга дородных троллей.

Как-то утром, через три дня после прибытия Джейн, Элис, крепко держась за веревочную лестницу, спустилась в главную комнату. Подошла к кухонной занавеске и резко ее отдернула, разбудив Джейн. Лицо с заостренными чертами приподнялось. Джейн зевнула, не прикрывая рта, встала и неспешно скатала подстилку.

– Сбéгаю на улицу, – сказала она. – Ненадолго.

– Ты уже должна была затопить печь. Я хочу, чтобы у моей сестры с самого утра была чашка чая.

– Это что, мне вставать еще раньше?

– Я жила так много недель. Что мешает тебе?

Джейн пожала плечами, вышла на улицу и двинулась прочь, гладя каждую собаку, попадавшуюся ей на пути.

В десять часов в окне показался Генри, он держал руки в карманах и насвистывал, вторя птичьему пению. Ввалившись внутрь, он сразу же просунул голову за занавеску на кухню. Элис была ему рада и совсем не удивилась его возвращению. Она так и думала, что он не сможет долго прожить в одиночестве.

– Ты уже слышала? – начал он. – Я умираю от цинги. Кларенс велел тебе кормить меня апельсиновыми дольками и печеньем с сахаром и растирать мне ноги, пока я буду все это переваривать.

Тут он заметил Джейн и вскинул брови. Затем в своей обычной легкомысленной манере – наполовину почтительно, наполовину насмешливо – снял шляпу и произнес:

– Рад с вами познакомиться.

– Даже в такой черный день? – Джейн хмурилась, но глаза у нее смеялись.

– Несомненно. Теперь обо мне будут заботиться сразу две хорошенькие девушки.

– Ах, неужели?

– Конечно. И молиться о моем здоровье. – Он принюхался: – Что это у вас там?

– Пироги, – сказала Элис.

На самом деле он обращался к Джейн. Но та не успела ему ответить.

– А с чем?

– А сам не сообразишь? – поддразнила его Элис. – Кларенс принес домой целую бочку яблок, они еще даже не успели дозреть. Теперь нам их есть по меньшей мере неделю.

– М-м-м! – Генри похлопал себя по животу и вышел из кухни.

– Сходи поздоровайся с Этель! – прокричала Элис ему вслед, подойдя к занавеске. – Она уже одета и сидит у себя.

Генри крутанулся на пятках и отдал честь. Вскоре в спальне зарокотал его голос, послышался смех Этель. Элис вернулась на кухню с чувством смутной тревоги. Ей нравилось перешучиваться с Генри, но она не хотела превращать это в игру на троих.

Немного помолчав, Джейн сказала:

– Он смеется надо мной, потому что я католичка. Наверное, мистер Берри ему сказал. Слышали? «И молиться о моем здоровье».

Элис не подняла глаз. Она хотела сказать: ты что, правда считаешь себя католичкой? В печи полыхнул огонь. Элис схватила полотенце и открыла дверцу духовки. Тесто румянилось золотистой корочкой. Элис переставила пирог на стол.

Джейн стояла к ней спиной. На ней было синее платье в полоску из простого коленкора, но сшитое явно умелой рукой.

– Что ж, – сказала Джейн, – не на ту напал.

– Я уверена, ты не так его поняла, – сухо ответила Элис. – Семья Берри родом из Дублина. Может, по воскресеньям они не садятся рядком на церковной скамье, но их мать почитает святого Валентина. В гостиной у них висит его большое изображение в бордовых одеждах, это первое, что видишь, когда входишь к ним в дом.

Закипела новая порция яблок – для соуса.

– Держи, – сказала Элис. – Прежде чем их мять, надень фартук Этель.

– А что она скажет, если я его испачкаю?

– Ничего. Можешь вообще взять его себе. Я говорю это от ее имени. Это тебе подарок.

Джейн с сомнением взяла фартук и надела его через голову. Элис ждала. Это была проверка. Джейн отвернулась и, что-то напевая, принялась орудовать деревянной ложкой.

– Ладно, – наконец сказала она. – Отнесу на стол.

И так было весь день: вместо слов благодарности или повиновения – молчание.

Назавтра Генри пришел ровно в пять. Он привел с собой парня по имени Чарли, с которым они некогда, еще в Сельме, вместе ходили в школу. Чарли был одним из множества их молодых земляков, отправившихся той весной на север по стопам Кларенса. Все они были полны надежд и, похоже, более чем слегка глуповаты – казалось, они считали, будто Кларенсу как-то помогло то, что он родом из Сельмы. Им повезло, что Кларенс чувствовал за них некоторую ответственность и потому давал им работу у себя на приисках и позволял селиться в рабочих палатках, как он недавно поступил и с Чарли, иначе они бы попросту пополнили ряды доусоновских бедняков.

Следом вошел сам Кларенс – весь в грязи, пальцы скрючены так, словно все еще сжимают лопату.

– Похоже, я запутался в датах, – сказал он. – Почему мне никто не сказал, что сегодня у нас Рождество?

Он с многозначительным видом посмотрел на собравшихся, потом перевел взгляд на стол: картофельное пюре, подливка, говядина с апельсинами, которые обошлись дороже, чем он думал. Элис скрылась за занавеской и замерла. Здесь ее никто не видел, никакой вины за собой она не ощущала, просто хотелось успокоиться. Теперь, когда Этель совсем отошла от домашних дел, Элис частенько забывала, что все содержимое кладовой принадлежит Кларенсу. Она вжилась в роль Этель – роль жены – и порой давала себе свободу. Например, как сейчас, пускала в ход лучшие продукты, не испросив разрешения.

Генри уже сидел за столом и болтал с Чарли.

– В этом-то вся беда со старшими сыновьями, – распинался он, – их пугает даже малейший намек на веселье. Стоит пригласить на самый обычный ужин приятеля, и вот уже старшему братцу мерещится смертный грех. И я наконец дотумкал, откуда тут ноги растут. Все идет с детства. Когда мальчишки еще вот такие, – Генри показал рукой, – отцы им вечно талдычат: «Трудись и никогда не отступай» – или еще какую-нибудь ерунду. Мы, младшие, никогда не принимали это всерьез, но у старшего-то брата защиты нет никакой, вот он и верит всей этой болтовне. А через двадцать лет получите – чопорный, до омерзения успешный зануда, ну вот в точности как тот, что сидит напротив меня.

– Я думал, что старший – Фрэнк, – сказал Чарли.

– Да, – кивнул Кларенс, – он старше меня на два года.

– Твоя правда, – беззаботно подхватил Генри, – но Фрэнк не в счет. К слову, о нем. – Он развернулся в сторону кухонной занавески: – Ты что же, забыла позвать бедняжку Фрэнка?

На днях прошел слух, что Фрэнк Берри вернулся с Кварцевого ручья. Вернулся с пустыми руками и теперь целыми днями пил и шатался по Доусону в поисках новой авантюры, которая поправила бы его дела.

Элис отдернула занавеску и, шагнув в комнату, чуть не налетела на Джейн. Они протиснулись мимо друг друга, не обменявшись взглядами.

– Он прислал записку, что, может, в понедельник заглянет, – сказала Элис.

– В понедельник! – воскликнул Генри. – Дайте-ка поду мать. Ах да, ну конечно, как раз вечером в понедельник я принимаю короля и королеву Испании. Передайте ему, мне ужас как жаль, что меня не будет. – Он оперся локтями на стол и, подавшись к Чарли, зашептал: – На прошлой неделе я удостоился чести встретить его в городе. Чуть не помер от его нытья, а он даже и цента не предложил заплатить за выпивку. А когда мы топали вдоль реки, мне подумалось: отличный же шанс спихнуть старину Фрэнка на плот, пускай себе плывет прямиком к индейцам.

– Они отошлют его обратно, – сказал Кларенс, вытирая лицо.

Генри ударил кулаком по столу и расхохотался. Элис оглянулась на Джейн, стоявшую у печки. Та никак не отреагировала на реплику Кларенса, даже головы не повернула. Разве что ложка в ее руке сделала еще пару круговых движений по часовой стрелке. Затем Джейн постучала ложкой по котелку и сказала:

– Пора вынимать горох, а то он разварится.

– Так вынимай. Миска вон там.

Джейн взяла миску. Горох был консервированный, привезенный с материка – сначала на пароходе, потом по реке на буксире. Надо экономить, подумала Элис, и неважно, что Кларенс богат.

– Хотите сами подать на стол или мне? – спросила Джейн.

– Отнеси ты. Я проведаю сестру.

Элис прошла к спальне, вытирая руки о юбку. У двери замерла и приложила палец к губам. Мужчины замолчали. Она чуть приоткрыла дверь. Этель лежала на боку, и по легкому дыханию было ясно, что она спит. Прошлой ночью у нее снова была лихорадка, но отпустило быстро, и все равно не стоило ее будить, чтобы проверить, насколько спал жар. Элис тихонько притворила дверь.

– Давайте потише, – сказала она. Сняла фартук и присоединилась к мужчинам за столом.

– Джейн, а ты что же, не поешь с нами? – спросил Генри.

Джейн стояла подле Чарли, держа большую миску с горохом.

– Может, и поем.

Она могла бы придвинуть к столу кресло-качалку и сесть рядом с Элис, но скользнула на скамью к Генри. Столь явный знак внимания был замечен, и Генри буквально надулся от самодовольства. Они сталкивались локтями, то и дело соприкасались плечами.

Во время ужина Джейн рассказала немало интересного. Если представлялась возможность, она говорила с большой охотой. Почему бы и нет? Историй у нее имелось изрядно. Она положила себе горох, кусок мяса, отрезала ломоть хлеба и принялась рассказывать о том, что ее отец – некий француз, торговавший в их краях. Разъезжая по здешним местам, он встретил красавицу, наполовину тлинкитку, наполовину хэн – мать Джейн, – и, конечно, влюбился. И хотя немало парней в округе мечтали взять мать Джейн в жены, француз обскакал всех: нанес ее семье пару визитов, завалил их подарками и получил согласие на брак.

Ее появление на свет, продолжала Джейн, стало большим событием, съехались даже самые далекие родственники – прошел слух, что малышка невероятно хороша собой. И первые годы она росла в веселье и радости, но когда ей было лет восемь, отец, как обычно, уехал на заработки, а назад не вернулся. Мать считала, что с ним случилось несчастье, но сама Джейн, повзрослев, решила, что, скорее всего, жена, у которой начались проблемы со здоровьем, просто разонравилась ему.

Но и исчезнув, он продолжил определять их жизнь. В католической миссии прослышали, что у индейцев живет маленькая француженка. Святые отцы загорелись идеей отыскать ее. И двое миссионеров нашли ее так: они говорили между собой на французском, а маленькая Джейн, заслышав знакомую речь, вышла из-за деревьев и встряла в их французский разговор. Миссионеры чуть не попадали от изумления.

О чем был тот разговор, она уж и не помнит. А мать ее в самом деле была больна, беспрестанно кашляла, и выправиться ей никак не удавалось, так что когда миссионеры предложили забрать Джейн в школу при миссии, мать решила, что так тому и быть. Джейн не сомневалась, что будь мать здоровой, ни за что бы не отдала ее. Джейн тогда не понимала, что покидает родной дом навсегда, она была уверена, что весной снова увидит всех своих дядюшек и тетушек и, как раньше, отправится с ними рыбачить.

Но миссионеры считали, что христианский ребенок должен расти с христианами. Ее привезли в большое двухэтажное деревянное здание с большими стеклянными окнами, смотревшими на большую воду, – то и была миссия. Монахини научили ее читать и писать. Однажды в школе устроили конкурс по орфографии, и она с легкостью обошла даже старших учеников. А потом и учительницу обошла. Тогда посоревноваться с ней вызвался сам священник, она и его победила, причем подвело его – кто бы мог подумать – слово «епитимья». И все у нее шло в школе совсем неплохо, проблемы начались с наступлением лета. Она объявила, что хочет навестить свою мать, но ей запретили покидать миссию. Той же ночью Джейн сбежала, но на следующий день серьезно поранила ногу, ее нашли в четырех милях от школы и силой приволокли обратно. Второй побег она совершила, когда ей было уже пятнадцать. На этот раз ей повезло, и она разыскала свою семью на стоянке недалеко от реки Поркьюпайн. Однако возвращение домой оказалось совсем не таким, как она ожидала. Мать умерла. За то время, что они не виделись, она родила трех сыновей и дала им свою фамилию, Лоуэлл, потому что отец их в жизни мальчиков никак не участвовал. Несмотря на то что ее единоутробные братья (Джим был средним) пришли в восторг от объявившейся старшей сестры, они вечно над ней смеялись – дескать, она не смогла бы выжить, если бы ей пришлось готовить еду на костре, а еще она все время путала слова.

– А Джим? – спросила Элис. – Он тоже над тобой смеялся?

– Да, – ответила Джейн, собрав ложкой остатки гороха. – Но только чтобы не отставать от других. Он был совсем не такой. Он часто делал мне маленькие подарки. Учил меня ловить рыбу, а я учила его английскому. Он всегда был добр ко мне.

– Невероятная история, – сказал Генри. – Просто невероятная. Подумать только, у вас тут были такие удивительные приключения, а мы в это время носились в пыли за свиньями и лошадьми и даже не подозревали, что можно жить по-другому.

Джейн вежливо улыбнулась.

– Но благодаря золотой лихорадке ты и твоя семья стали жить лучше, – продолжал Генри. – А ведь часто слышишь обратное.

– Мне нравятся не все перемены, – мягко сказала Джейн. – Нам с Джимом живется неплохо только потому, что мы знаем английский. А вот другим индейцам нет.

Мы с ней очень похожи, подумала Элис. Мы обе не позволяем своим истинным чувствам всплыть на поверхность.

Когда миски были вычищены, Элис встала, чтобы убрать со стола. Джейн тоже поднялась, начала собирать тарелки. Но тут Чарли объявил, чтобы они не беспокоились, он сам приберется, уж очень давно он так вкусно не едал. Генри, чтобы не отстать от приятеля, вскочил и велел подать ему метлу. Кларенс, за весь ужин не сказавший почти ни слова, поудобнее устроился на стуле, закинул ноги на стол и достал трубку.

– Когда еще такое доведется увидеть, – ухмыльнулся он. – Генри и Чарли хлопочут по хозяйству.

8

Земля словно по наивности продолжала отдавать им свои богатства. Золотоносную жилу, тянувшуюся вдоль ручья, выворачивали наизнанку, потрошили, породу рассыпали на солнце. Однажды лопата ударилась в кость. В земле идеально сохранился череп бизона. Его старательно отчистили, пройдясь по каждой трещине. Кларенс нахлобучил череп на голову, прокрался через участок и неслышно вошел в хижину. Этель, увидев его, взвизгнула от ужаса. Вечером они с Кларенсом просунули в глазницы проволоку, обвязали рога черным кружевом, повесили череп на стену и уселись за стол под взглядом древнего божества. Но на самом деле нужды в помощи талисмана не было. Ситуация на золотоносных ручьях к этому времени изменилась, Кларенс Берри уже не был одним из пятидесяти богачей – благодаря неутомимым работникам и своему суровому единоначалию Кларенс превратился в самого богатого человека на прииске. И пока что он неплохо ощущал себя в новом статусе. Если еще недавно в нем проглядывал деревенский парень, то теперь былая наивность и простодушие съежились до размеров крохотного зернышка в самой глубине его широкой груди. Из Сельмы поступали новости: его сестра Кора выходит замуж, а Дейзи, как и ожидалось, уже стала женой Эда Келлера, но Кларенсу с трудом удавалось изображать, что ему интересны дела семейства. Ему даже не приходило в голову, что надо бы отправить свадебные подарки, пока Этель, перечитывавшая письма, сидя в кресле-качалке, не указала мужу на эту оплошность.

Порой Кларенс выкидывал нечто вопиющее. Например, однажды воткнул на границе своего участка табличку «Берите кто хочет», а рядом оставил ведро с кусками породы, поблескивающей золотыми вкраплениями, и бутылку виски. «Пусть скромные золотоискатели с этого ручья тоже получат свою долю радости», – сказал он. А остальные – этого он вслух не сказал – пусть лопнут от зависти. Когда из Нью-Йорка прибыла группа репортеров (они выбрали невероятно дорогостоящий маршрут, исключительно по воде, доступный только в летнее время), Кларенс предложил им самим поработать на пятом участке и забрать все, что удастся найти. Репортеры повели себя сдержанно, а вот двое мальчишек лет по шестнадцать, которых они взяли с собой, потеряли голову. За день они сумели набить почтовые конверты золотым песком, и это явно был лучший день в их жизни. Но назвать Кларенса Берри щедрым было бы неверно. Если бы это были не репортеры, он бы так не поступил. И не выставил бы ведро с породой и бутылку виски, если бы не полагал – и нисколько не ошибся, – что вскоре молва об этом его поступке разнесется по всей округе.

Наступила последняя неделя июня с его светлыми ночами, Этель медленно шла на поправку. Лихорадка больше не возвращалась, кровотечение не возобновлялось, оно остановилось так же внезапно, как и началось. Никто так и не понял, что было тому причиной. Элис подозревала – она поведала об этом лишь своему дневнику, но боялась произносить вслух, чтобы не сглазить, – что в тот страшный день, когда у сестры пошла кровь, она подхватила какую-то инфекцию, которую только чудом смогла побороть.

Вскоре и Кларенс, казалось, поверил, что жена мало-помалу возвращается к нормальной жизни, потому что у него появилась идея. Чтобы чем-то занять жену, он убедил ее вернуться к своей прошлогодней забаве и снова начать собирать коллекцию самородков. На помощь ей он снарядил Элис, невзирая на то что на той по-прежнему лежали домашние хлопоты. Сестры усаживались за стол и проводили долгие часы, выбирая самые красивые самородки. Самые странные. В форме месяца. В форме сердца. У Этель был коричневый бархатный мешочек, который она привезла из Сельмы. Они складывали в него самородки, которые понравились им больше всего. Мешочек Этель держала рядом с кроватью.

9

Собаки теперь спали вокруг хижины, по одной у каждой стены. У них появилась новая обязанность – охранять людей и деньги внутри дома. Кларенс несколько раз специально вставал посреди ночи и выходил на улицу, чтобы застать псов врасплох. Но они всегда были настороже.

– Нет, ты только подумай, ну что за собаки! – как-то воскликнул он, обращаясь к Элис. – Я просто сказал: «Здесь, здесь, здесь и здесь», и они все смекнули! – Он появился на кухне, держа в руках чашку с кофе и покачивая головой. Поймав взгляд Элис, он добавил, словно чтобы окончательно ее убедить: – В жизни не видел таких умных псин.

А кем была сама Элис? Лишь сестрой жены. Никчемней пустой породы. Никчемней беспородной собаки.

Встань она возле таблички «Берите кто хочет» рядом с виски и золотом, никто бы и не позарился на нее.

В круг достойных и важных людей она уж точно не входила. Куда бы она ни уехала, ее положение останется прежним. Как же убога ее жизнь. Она даже не сумела стать самой желанной девушкой на приисках. Дома она всегда была в тени Энни и Этель, позже, когда Энни вышла замуж, а Дейзи подросла, – в тени Этель и Дейзи. Теперь же стоило Генри и Чарли завидеть Джейн, как все их нормальные разговоры обрывались и они начинали нести всякую околесицу.

Генри так и вовсе был ею околдован. Однажды Элис услышала, как он говорит Кларенсу:

– Чего ты добивался, поселив у себя на кухне такое создание? Мало того, что дразнишь нас своим золотом, так теперь еще и красотками изводишь?

Этель знала, что Генри не первый, кто готов жениться на индианке. Взять хотя бы того француза, родителя Джейн. Или первую волну золотоискателей, иные из которых до сих пор живут в этих краях с индейскими женами и, по их собственным словам, счастливы. У Джорджа Кармака, который первым нашел здесь золото, была жена из племени тагиш, по имени Кейт, и он разъезжал по всему городу вместе с ней и тремя ребятишками. Ма и Па Берри ни за что бы этого не одобрили, но богатство сыновей пошатнуло их авторитет. Элис представила Джейн в белом платье. Представила, как Джейн становится сестрой Этель. Как Джейн смеется над шутками Генри, а она, Элис, в это время моет котлы на кухне. Где же ее грандиозное приключение? Два месяца пролетели, как вспышка нескончаемого дневного света, и почти все это время она ухаживала за своей сестрой.

Она думала – сейчас и поверить трудно, – будто, оказавшись здесь, чего-то добьется. По крайней мере, она ждала, что вернется домой другим человеком. Но ничего не изменилось. Она точно так же бедна, и ей не на что надеяться. Уезжая, она была дочерью фермера. Единственной из четырех, до сих пор жившей вместе с родителями. Когда она вернется, то по-прежнему будет жить в том же доме, разве что изредка получать подарки от сестер, которым удалось ее обскакать. Она состарится, так и не испытав того, что испытали другие. Состарится, так и не став женщиной, а с годами превратится в сморщенную старуху. Состарится, так и не раскрыв свой потенциал.

10

– Помяни черта, он и появится, – сказал Генри.

Элис подняла взгляд, ожидая увидеть Джейн, но оказалось, что Генри имел в виду Фрэнка: рядом с покерными фишками лежало письмо от него. Фрэнк наконец вспомнил про прииски, причем он собирался не просто заглянуть к ним, а остаться здесь жить. Письмо сообщало о его неминуемом прибытии. Фрэнк выбрал такие слова, что все отчего-то почувствовали себя неуютно – казалось, он не сомневается, что все по нему стосковались.

Генри угрюмо хмурился. Кто бы мог подумать, что уголки его рта могут так опускаться.

– Вот что я тебе скажу, Сидж, – медленно произнес он. – Я держал это при себе. Сейчас мне тоже не хочется этого говорить, но я скажу. Я думаю, Фрэнк затаил против тебя недоброе. И я не имею в виду его обычное нытье. Он ненавидит тебя за твое богатство. Ненавидит даже больше, чем готов признать. Когда мы встретились в городе, он беспрестанно высмеивал тебя, прямо как одержимый.

– На твоем месте я бы его на чердак не пускал, – заметил Чарли. И добавил, увидев выражение лица Кларенса: – Что, мне не полагалось знать, что золото на чердаке?

Генри прикрыл рот рукой, глаза у него расширились от ужаса. Но уже через секунду он добродушно сказал:

– Да брось, Сидж, это же Чарли.

– У тебя слишком длинный язык, Генри, – проворчал Кларенс.

– Слушай, – примирительно сказал Генри, – я не хотел портить тебе настроение. Ну же, взбодрись. Мы всю жизнь как-то справлялись с Фрэнком, справимся и сейчас.

– Ты говоришь, что я не могу доверять собственной родне, и это настроения не поднимает.

– Может, переселишь Кроху на кухню, а сам будешь спать на чердаке? – предложил Чарли. – Только возьми ружье.

– Разумно, – согласился Генри. – Возможно, чердак – не самое безопасное место для нашей девочки. – Он с теплотой посмотрел на Элис. Это была приятная неожиданность. – И Чарли прав, – продолжал он, снова обращаясь к брату, – твои хваленые псы от гостей-то не защитят.

– Знаете, – вставила Элис, смахивая со стола последние крошки, – мне нравится моя жердочка, но я всегда могу перебраться к Этель.

Это означало: не ждите, что я буду спать на кухне вместе с Джейн.

Генри, Кларенс и Чарли посмотрели на нее, но подтекста не поняли. Через несколько минут раздумий Кларенс объявил, что Фрэнк будет жить в палатках с Чарли и другими работниками. Такова жизнь. Если двое молодых мужчин недолюбливают друг друга, об этом будет известно всему городу. Двум молодым женщинам полагается недолюбливать друг друга втихомолку.

Они так и делали.

В один из дней на той же неделе, когда над холмами с воем носился ветер, Джейн спросила у Элис:

– Слышите, как он жалобно плачет? Это плачет маленький мальчик, который когда-то провалился под лед. Бедняжка не мог выбраться наверх, и мужчины и женщины кидали ему веревки, но все они были слишком короткие. Мать тоже не мог ла ему помочь, она сидела у самого края и плакала, и если прислушаться, – ветер снова запричитал, и Джейн приложила ладонь к уху, – то можно услышать, как мать и ребенок все плачут и плачут.

Она это серьезно?

Нет, подумала Элис. А потом: да.

В другой раз Джейн, держа в руках простыню, на которой еще виднелось темное пятно – память о кровотечении Этель, сказала:

– Когда моя мама была маленькой, женщины в такие дни уходили жить в отдельный дом. Когда у нее самой пошла первая кровь, она жила в углу за занавеской и сколько могла постилась и не брала в рот ни капли воды. Видите ли, – назидательным тоном продолжила объяснять Джейн, – у нас все по-другому. В дни, когда идет кровь, девушка становится очень сильной. Рассказывают, что были девушки, которые взглядом сдвигали горы. Поэтому, пока кровь не утихнет, нас надо держать под замком.

Проводить с ней весь день было утомительно. Джейн принималась рассказывать очередную свою историю, а потом вдруг выворачивала ее наизнанку. Например, сперва она вела рассказ так, будто христианский образ жизни самый верный, и тут же в самый неожиданный момент начинала превозносить народ своей матери. Говорила, что пока не пришли белые мужчины, жены принадлежали мужьям, а дочери – своим семьям. Говорила, что не понимает, как белые люди могут терпеть такую путаницу. Однажды она ни с того ни с сего спросила Элис, почему в Клондайк приезжает столько миссионеров, если ясно, что их наставления нужнее в их собственных краях.

Или вот: они резали картошку, и Джейн спросила с таким видом, будто хотела просто поболтать:

– Знаете историю о первом русском корабле, приплывшем на Аляску? Капитан отправил к берегу шлюпку, но люди не вернулись назад. Тогда он отправил вторую шлюпку, но и та не вернулась. На рассвете капитан и оставшаяся команда впервые увидели местных жителей – они приплыли на каноэ и ис тошно вопили, то был их боевой клич. Капитан испугался, развернул корабль и велел спешно возвращаться домой. Он решил, что его людей убили. Но на самом деле пропавшие моряки про сто решили остаться. Они никогда не ели так вкусно, не спали так сладко и не видели таких красивых женщин. А главное, – закончила Джейн, замерев с ножом в руке и глядя в пространство, – они устали подчиняться приказам своего капитана. Они хотели хоть раз пожить собственной жизнью.

11

Через два дня после указанной в письме даты Фрэнк, как и грозился, появился на приисках. Он вышел из-за поворота ручья, и его ухмылка так и сияла в лучах летнего солнца. Несмотря на обтрепавшуюся одежду и видавшую виды трубку в зубах, он по-прежнему был красив. Кларенс и Генри пошли в отца, а вот Фрэнк походил на мать: густые черные волосы, худощавое тело, грациозная походка. Поначалу Фрэнк всегда всем нравился, до того был обаятелен. С впечатляющей непринужденностью он входил в любую комнату. Оживлял разговор провокационной политической темой, если вечер был слишком скучным. Он мог разобрать на листы газету и в мгновение ока соорудить десяток бумажных шляп – и все раздавал, потому что сам ни за что бы не опустился так низко, чтобы водрузить на голову шляпу из газеты. При себе у него всегда была колода карт, и он приглашал сыграть каждого, кто казался ему достаточно умным. Но постепенно, чем больше вы его узнавали, тем сильнее менялось ваше мнение о нем. Сегодня он шутил и смеялся, а завтра давал понять, что не желает с вами разговаривать. Все девушки в Сельме его побаивались. Намеки на то, что дочки фермеров недостаточно для него хороши, начались много лет назад, еще в школе. На званых вечерах он сторонился танцев, предпочитая придвинуть стул к какой-нибудь красивой молодой матроне и завести с ней глубокомысленный разговор, демонстративно разбивая надежды всех девушек в комнате.

Вечером, когда Фрэнк зашел в камбуз, Элис была там одна. Он склонился над рассыпанными на столе бобами, которые Элис перебирала.

– Эта девчонка слишком уж явно крутит со стариной Генри, – сказал он. – Давай-ка заставим ревновать обоих.

– Обоих? – переспросила Элис, не поднимая глаз. Она давно обнаружила, что с Фрэнком проще разговаривать, если делать вид, что ты чем-то занят. Одним пальцем Элис сдвинула на край стола оказавшийся в бобах камешек. – Ты о чем?

– Мне не нравится, что Джейн строит глазки моему брату, – пояснил он, понизив голос. – Так что давай мы с тобой тоже станем шептаться и бросать друг на друга умильные взгляды. Или я буду при каждом удобном случае называть тебя милой, а ты зови Генри, например, здоровяком: здоровяк то, здоровяк сё. Джейн решит, что у тебя на него виды, и задергается. Генри тоже взбесится от ревности, когда сочтет, что у меня виды на тебя. – Улыбка исчезла, Фрэнк нахмурился. – Если это не сработает, у меня есть запасной план – стукнуть братца по голове. А то он расхаживает, как перекормленный петух, будто он второй Сиджей, смотреть тошно.

– Ладно, почему бы и нет.

Элис по-прежнему не смотрела на него. Она согласилась бы на что угодно – в этом была сила Фрэнка. И все-таки, подумала она, он снизошел до того, чтобы заключить с ней союз, собирается звать ее милой, пусть даже для виду. Она сомневалась, что план Фрэнка сработает. Генри иногда с ней флиртовал, но она совершенно не была уверена, что если другой мужчина начнет ласково с ней обращаться, то это его заденет. Конечно, Фрэнку она бы в этом ни за что не призналась, у нее не было привычки рассказывать людям о своей незначительности. Мир слишком часто справлялся с этим и без ее помощи.

На следующий день, когда все были в сборе, Фрэнк толкнул ее локтем, и она с деланой уверенностью громко спросила:

– Эй, здоровяк, сходишь к источнику за свежей водой?

Генри с опаской огляделся. Посмотрел сначала на нее, потом на Фрэнка.

– Разумеется, Элис. Только дожую этот кусок.

Фрэнк подался к нему, похлопал по плечу:

– И возьми Кроху с собой. Она сегодня целый день проторчала на кухне.

Джейн выпятила нижнюю губу:

– Я сегодня тоже не выходила.

Фрэнк с ленцой переключил внимание на Джейн – его голова медленно повернулась в ее сторону.

– А мы с тобой сможем прогуляться, когда они вернутся. Принесем еще воды.

Несмотря на кажущееся дружелюбие слов, выражение лица и тон были ледяными.

– Да ладно, – поспешно ответила Джейн, – я еще не закончила с простынями.

Фрэнк подмигнул, и Элис, выходя с Генри в солнечный день, подумала: какой искусный способ унизить человека. Обернуть ненависть в банальное предложение. Так, чтобы сами слова, если просто пересказать их, не раскрывали свой истинный смысл. Даже Генри, который все видел и слышал, не заметил борьбы в разговоре, сбившем Джейн с толку. Ее трясло от низости Фрэнка, но что оскорбительного он сделал на самом деле? Про сто предложил ей прогуляться.

12

В тот день Генри, брат мужа, и Элис, сестра жены, просто прошлись до источника и обратно. А следующим вечером Элис, подстрекаемая Фрэнком, предложила Генри прогуляться после ужина. Она была удивлена, но и обрадована собственной смелостью. Джейн метала гневные взгляды. Фрэнк ухал от тайного удовольствия.

Элис не знала, что думать. Выходя гулять с Генри, она пребывала в замешательстве. В Сельме Генри был влюблен в Энни, а когда Элис сказала ему, что Энни нравится Уильям Карсвелл, бакалейщик из Иллинойса, Генри не перенес свои симпатии на нее. Но это было пять лет назад в Сельме, совсем в другом мире. Да и сами они были совсем другими людьми. Возможно, золотой блеск Клондайка и общего богатства Бушей и Берри передавался и ей. Она стала мысленно оценивать Генри и обнаружила, что от нового пейзажа вокруг и нового положения семьи Берри тот тоже только выиграл.

На участке за стенами хижины кипела работа. Кроме Чарли, Кларенс снисходительно согласился взять на работу еще троих парней-земляков из Сан-Хоакинской долины. Их бледная кожа блестела на солнце, а сами они, низко согнувшись, втыкали в землю острые лопаты. Был там и Джим, сегодня он ими руководил. Он терпеливо раздавал указания, а когда они не смогли разобраться со шлюзом и ему пришлось все переделывать, он, покачав головой, посмеялся над парнями, но так, что они засмеялись в ответ.

У самого ручья более опытные работники крутили лотки. Их шляпы дрожали над водой, как целый ряд восходящих солнц. У шлюза работа шла в мерном ритме стаккато, словно тикал механизм в напольных часах. Все подчинялось заведенному порядку, к которому Элис уже привыкла. Порода из ведра съезжает по шлюзу. Вода стекает вниз. Золотоносный остаток собирают с желоба и относят к ручью для промывки.

Элис и Генри поднимались на холм, по пути собирая дикие цветы для Этель – ровно столько, чтобы наполнить зеленую вазочку, которую Кларенс подарил ей на первое совместное Рождество зимой девяносто шестого. Когда остановились на пестрой полянке, Генри нагнулся, выпрямился и протянул ей целую охапку фиолетовых цветов.

– Ну что, – сказал он, – как я тебе нравлюсь?

Как медведь, сжимающий в лапе бабочку, здоровяк в кепке и подтяжках со скомканной под мышкой газетой.

Она приняла цветы и сказала уклончиво:

– Мне нравится твоя помощь. Я не ожидала, что ты станешь помогать на кухне и так здорово умеешь обращаться с больными.

– Я мало что могу сделать для Этель.

– Ты ее веселишь, она всегда рада тебя видеть.

– Ты же помнишь, что я работал в больнице во Фресно? Чего только я там не делал. Я часто сидел с пациентами после операций. Медсестры говорили, что я их успокаиваю.

– Нет, я забыла. Но теперь вспомнила. – Она бросила на него лукавый взгляд. – Кажется, у твоих братьев есть про это история.

– Нет, прошу, только не это.

Она ухмыльнулась.

– Доктор сказал тебе, что, если понадобится, ты должен дать пациенту снотворное. А ты написал в отчете, что разбудил больного, чтобы дать ему таблетку.

Генри, пряча в смущении лицо, поглубже надвинул кепку, но Элис заметила, что он улыбается.

Они пошли вдоль склона. Генри спросил, что она думает о Чарли.

– Ну, он милый парень. Когда нам было где-то по четырнадцать, мы год учились с ним в одном классе. Я это помню, потому что однажды он забыл свой обед и заметил, только когда перемена почти закончилась, а он все это время пинал с мальчишками мяч. И он тогда разнылся, ну совсем как младенец. Никогда не видела, чтобы мальчишки так жаловались. Кажется, учитель тогда отправил его домой.

– Бедняга Чарли. – Генри развеселился. – Но я его понимаю. Я тоже превращаюсь в чудовище, если не пообедаю.

– Можешь мне поверить, ты так себя никогда не вел.

Солнечный свет понемногу тускнел, золотистое сияние сменилось оранжевыми сумерками. По лиловым холмам протянулись длинные тени. Элис и Генри дошли до небольшого плато на вершине холма и повернулись к западу, глядя на бескрайнее, переливающееся красками небо.

Генри сказал:

– Когда вернешься домой, не забудь, с кем ты любовалась закатом на Аляске.

Они молча стояли рядом, их руки разделяло лишь несколько дюймов. Хватило бы крохотного движения, чтобы их пальцы соприкоснулись. Минуту Элис напряженно ждала. Но минута миновала, а ничего так и не произошло. Они стали спускаться и шли не рядом, а друг за другом, обходя камни. Что это было? – думала Элис. Неужели Фрэнк о чем-то догадывался? Как люди вообще понимают, что кому-то понравились?

13

Веревочная лестница раскачивалась в зеве потолочного люка.

– Слезай быстрее! – проорал снизу Генри.

Когда хлопнула дверь, Элис уже натягивала платье. Она быстро запихнула дневник под матрас и спустилась вниз. В хижине остались только женщины. Этель и Джейн стояли спиной к лестнице каждая у своего окна, как пара каменных часовых. Элис подошла к сестре и до конца отодвинула занавеску.

На улице Кларенс метался из стороны в сторону и что-то кричал. Перед шлюзом выстроилась шеренга мужчин.

– Господи, что?.. – пробормотала Элис.

– Пропал мешок с породой, – дрожащим голосом ответила Этель, не отводя глаз от мужа. – Мне все кажется, что тут какая-то ошибка, но Кларенс уверен.

– А что за порода?

– Со вчерашних работ. Ее уже промыли на шлюзе, но в ручье еще нет.

Кларенс неистовствовал, огорошенные рабочие глазели на него.

Элис внимательно посмотрела на сестру. Ей не хотелось, чтобы Этель переволновалась и снова слегла, она только-только всерьез пошла на поправку.

– Этель, как ты себя чувствуешь? Может, придвинуть тебе кресло?

– Все нормально. Просто переживаю.

Яростные крики Кларенса до них не долетали, лишь по его движениям было понятно, до чего он возмущен. Элис внимательно наблюдала за этой сценой, впитывая каждую мелочь. Этим летом на ручьях не было ни одного случая воровства – во всяком случае, на участках миллионеров. За кражу в Клондайке полагалось повешение. Крайняя суровость наказания должна была уравновесить малочисленность конной полиции, которая была разбросана по всей территории и не поспевала за притоком путешественников.

Рабочие в разношерстной шеренге переминались с ноги на ногу. Кларенс в любую минуту мог на кого-то наброситься.

На кого? Вот в чем вопрос.

Не на Джима. С тех пор как тот спас им всем жизнь у перевала, Кларенс не желал слышать о нем ничего плохого.

Не на парней из Сан-Хоакинской долины, которые, казалось, уже считали себя членами семьи Берри.

Может, на кого-то из наемных рабочих? Хэндлера, Ричардса, с десяток других – Элис не помнила всех по именам, – но это тоже маловероятно. Все они были тихими и исполнительными, все прожили на Аляске не один год и работали на участках Берри, потому что им не хватало смелости действовать на свой страх и риск. Эти люди трудились ради пончиков. Каждое воскресенье они смаковали выпечку, которую Элис и Джейн оставляли у входа в их палатки.

Отдельно от остальных, за спиной у Кларенса, стояли Генри, Чарли и Фрэнк. Чарли возбужденно потирал руки. На секунду Элис подумала: это Чарли. Но мысль сразу улетучилась. Чарли был похож на Генри – слишком доволен жизнью, чтобы решиться так внезапно все испортить.

А Фрэнк? Лучше бы Генри не бросал на брата такие взгляды у всех на глазах. Да, это вполне мог быть Фрэнк, завистливый и злой. Но внутренний голос подсказывал Элис, что это не Фрэнк. Она подумала – хотя и не знала, так ли это на самом деле, – что такой гордец не опустится до низменной кражи.

Той ночью никто не спал, даже в недолгие часы темноты, которые дарил им июль. Лежа на тюфяке, Элис долго наблюдала, как по потолку чердака под шарканье ног внизу скользят размытые пятна. Она пошевелилась. Перевернулась на живот. Поползла вперед, протянула руку, коснулась пальцами края люка. За столом в круге света сидели Кларенс, Генри и Чарли. Опираясь на локти, они склонились к яркому ровному пламени керосиновой лампы, которая сегодня выглядела особенно красиво: после обеда Элис поставила ее на кружевную салфетку, которую недавно закончила вязать. Под предлогом, что для вязания нужен хороший свет, она несколько дней придвигала кресло к самой двери и с утра до вечера наблюдала за тем, что происходило на прииске.

– Надо вот как сделать, – сказал Чарли, – согнать всех парней в одно место, выводить по одному и допрашивать. С кем был? Что у тебя с долгами? И так далее. А потом задать те же вопросы тем, кто живет с этим парнем в одной палатке. После чего сопоставить все эти рассказы и посмотреть, где они не сходятся.

– И виновный себя выдаст? – добродушно, но с явным со мнением спросил Генри.

– Думаю, да.

Генри пожал плечами. И взглянул на Кларенса:

– Что скажешь, Сидж? План не хуже любого другого.

Молчание. Мысли тяжело ворочались, соединяясь друг с другом. Потом Кларенс спросил:

– А если все это приведет к тому, что я делать не готов?

– Ты о чем, старина?

– Как только мы его схватим, решать, что с ним делать, будем уже не мы. Конная полиция вложит мне в руку кнут и не спросит, хочу я этого или нет. Они могут его вздернуть, а я должен буду им помогать.

– Теперь не как в старые времена, – успокоил его Генри, – полиция берет наказание на себя.

– Все равно. – Кларенс бросил на него косой взгляд. – Я не уверен, что оно того стоит.

– Тебе легко говорить, – заметил Генри. – Я с радостью останусь здесь еще на одну зиму, но я буду спать гораздо спокойнее, зная, что негодяя поймали.

– Кроме того, – добавил Чарли, как всегда вставая на сторону Генри, – если ты ничего не сделаешь, грабить начнут и других. Тех, кто не так богат.

– Знаете что, – проворчал Кларенс, – не могу я один отдуваться за всех на свете.

– Ты о себе слишком хорошего мнения, – сказал Генри и рассмеялся, чтобы его слова прозвучали не так обидно. Чарли не мог решить, смеяться ему или нет, и в результате просто не громко хмыкнул. – Но если серьезно, – продолжал Генри, – чего ты боишься? Что это Фрэнк? Уж я точно не стал бы его защищать. Однако Фрэнк не настолько глуп.

– Так ты же сам клялся, что он мечтает попортить мне жизнь.

– Да, но не таким же способом. Я скорее имел в виду, что он будет тянуть у тебя деньги, пока они у тебя будут. Что до этих парней… – он махнул рукой в сторону холмов, где стояли палатки рабочих, – то двадцать человек каждый день держат в руках твое золото, и странно ждать, что никто ни разу не сунет его в карман. Право – как там это называется? – право владения.

– Ты провел здесь десять месяцев, – мягко сказал Кларенс, – ты сам работал, ты был смотрителем. Ты бы никогда меня не ограбил.

– Я – нет. – Генри откинулся на спинку стула. – Но я редкий пример человека без недостатков. Нельзя же сравнивать всех со мной.

– Ладно, решено. – Кларенс встал из-за стола, не обращая внимания на вялые возражения. В голосе его больше не было злости, только усталость. – Чарли, убери лапу с моего рукава. Я иду спать. Кое-кому тут приходится работать.

Дверь спальни открылась, послышался голос Этель, затем дверь захлопнулась, заглушив голоса. Выждав с минуту, Элис спустилась вниз. Она сделала вид, что только что проснулась, но парней это совершенно не интересовало, и они с готовностью пересказали ей всю беседу.

– Он боится за свою репутацию, – тихо сказал Генри, покосившись на дверь спальни. – Знали бы вы, какую он устроил мне выволочку за тех двоих рабочих, что умерли зимой у себя в палатках. Да, я был за главного, но я никогда, ни единого ра за не задерживал плату. Разве я виноват, что они сразу все спустили? Или я должен был с ними нянчиться и объяснять, сколько им нужно еды на месяц? Никогда не забуду, как ищешь человека, подходишь к его палатке, долбишь по миске. Издеваешься над ним, обзываешь. А потом понимаешь, что он лежит, уставившись в пустоту, синий и твердый как камень. Как вам такое обращение с мертвецами? Очень по-христиански.

– Это же было только однажды, – осторожно заметила Элис. – Ты бы такой ошибки больше не повторил.

Генри потер подбородок.

– Но сейчас ощущение еще гнуснее.

– Бедные олухи, – искренне вздохнул Чарли.

– Да. И я тоже бедный. На каждую могилу тогда по неделе потребовалось. Я ж не гордый. Взял лопату и долбил землю вместе со всеми. Топить землю – адская работенка, но мы справились. И зрелище было то еще: доусоновское кладбище, и прямо посреди снега – два огромных костра. Мы ковыряли землю как одержимые, но над гробами все равно сейчас только четыре фута. Я тогда сказал, что хватит. Решил, что мы сами помрем, пока дороем до шести. А потом приехали вы, и братец чуть не съел меня заживо. Он жутко боялся, что люди узнают о том, что могилы неглубокие, начнут шептаться и обвинят его в не уважении. В этом весь Сиджей. Ему мало быть главным, надо еще, чтобы его все любили.

Элис сознавала, что Генри прав. Случайные на первый взгляд факты сложились в общую картину – это объясняло и ту отстраненную, приторную вежливость, с какой Кларенс обращался к ней с тех самых пор, как разорвал ее купчую, и то, как он смягчился, когда она ухаживала за Этель.

Какое-то время все молчали. В тишине слышался мерный храп, доносившийся из кухни. Генри спросил, Джейн это или собаки, Элис ответила, что Джейн, и Генри, отодвинувшись от стола, покачал головой:

– Господи боже.

– Кстати, о собаках. – Чарли откинул со лба сальные русые волосы. – Я думаю так: кто первый попробует сбежать, тот и виноват. На месте твоего брата, Генри, я бы не ложился спать, а оделся и внимательно прислушивался к лаю. Нельзя вечно держать пару тысяч долларов у себя в ботинке.

– А если это Фрэнк? – осмелилась спросить Элис.

Оба внимательно на нее посмотрели.

Генри закатал рукава:

– Значит, так тому и быть.

– Ты готов отправить своего брата в канадскую тюрьму только за то, что он скотина?

Генри задумался, потом подмигнул:

– Это мне нравится. Сразу к сути. Нет, полагаю, что нет. Но посмотрим, может, я еще передумаю.

14

Несмотря на общее возбуждение, следующий день прошел вяло и тихо. Днем Чарли сказал, что сходит в Доусон развеяться. Дул ветер, Чарли придерживал шляпу рукой и, покачиваясь на ходу, топал по неровной земле. По его собственному предположению выходило, что именно он и вор, но уже одной его беспечной забывчивости – ведь ему явно не пришло в голову включить в число подозреваемых себя самого – хватало, чтобы его оправдать.

– Надеюсь, из-за кражи Генри не изменит свои планы на зиму, – сказала Джейн.

– Вот как? – отозвалась Элис. – А тебе что за дело?

– Мне нужна работа. Поэтому я и переживаю. – Джейн улыбнулась куда-то в пространство. – Генри совершенно не умеет готовить. Недавно смотрел, как я варю яйца. Глазел так, будто это чудо какое-то.

– Прошлой зимой он оставался на приисках один и как-то справился.

– Да, но ему пришлось нелегко.

– Я бы так не сказала. На самом деле нет. – Элис налила себе чаю. – Сегодня на ужин надо приготовить чуть больше еды, чем обычно. К нам заглянет кое-кто из соседей.

– А кто?

– Просто сосед, который узнал о краже и хочет, чтобы Кларенс лично обо всем ему рассказал.

Джейн промолчала.

В главной комнате за столом, ковыряя еду, сидела Этель.

– Ты сегодня что-то очень много улыбаешься, – тихо сказала Элис, чтобы Этель не слышала. – Твоего хозяина только что ограбили.

– Вы же сами говорите, это не мое дело.

Элис отпила чаю. Он был обжигающим.

– И, смею заметить, Кларенс прекрасно переживет пропажу, – продолжала Джейн. – Он уже столько вытащил из наших ручьев, что хватит до самой смерти.

Она перестала раскатывать тесто и вытерла руки о юбку. Элис открыла было рот, но Джейн резко подняла руку:

– Секунду. Подождите. Я пойду пороюсь. Вдруг для хлеба найдутся орехи.

В кладовой – она имела в виду, что пороется в кладовой. Всякий раз, когда Джейн не было на кухне, она оказывалась именно там – перебирала еду на полках. Ей нравилось заниматься продуктами, которые Кларенс привозил из города. Она откладывала то, что могло быстро испортиться, находила отдельное место для деликатесов – банки с устрицами или головки сыра. Иногда она ускользала в кладовую даже в воскресное утро, хотя обычно сидела на своей подстилке у печи, смотрела на металлический крест, который она прибила к стене, и бормотала молитвы.

Лицо у Элис горело.

В дом забрела собака. Вместо того чтобы выгнать ее наружу, Элис скормила ей остатки свинины из котла, хотя половина жителей Доусона за целую неделю не съедали столько мяса. Собака потерлась о ноги Элис. Розовый язык облизал ее аппетитно пахнущие пальцы.

– Теперь мы друзья, правда? – сказала Элис.

Если не считать привычного шума работы, на приисках бы ло тихо. На холмах не было ни души, ручей стремительно несся мимо. Когда налетал ветер, в стены хижины стучали россыпи маленьких камешков.

Чем Джейн там занимается? Прошло уже пятнадцать минут. Или даже двадцать. Огонь постепенно гас. За что они ей платят, если она не в состоянии приготовить простой обед? Сама Элис даже не думала поворошить поленья, она не станет делать работу за Джейн. Может, Джейн думает, что ее лень останется безнаказанной? А может, с ней там болтает Генри?

Повинуясь нахлынувшему желанию немедленно разобраться с кухаркой, Элис молча прошла через главную комнату ми о Этель на улицу. Юбки ее так и развевались. Резкий поворот, хруст гравия под носком ботинка, и вдруг прямо перед ней… нет, не Генри – Кларенс.

Он опешил. Она тоже. В зубах у Кларенса торчала трубка, в руках он держал пригоршню галет.

– Топливо для лихорадки, – сказал он, имея в виду, вероятно, золотую лихорадку, а не ту, с которой недавно сражалась его жена.

Элис была так ошеломлена, что не придумала, что ответить. Да если бы и придумала, не сказала бы, ведь Этель совсем рядом. Элис не хотелось идти за Кларенсом в хижину, поэтому она отправилась в кладовую. Сердце отчаянно колотилось. В глубине кладовой, в полумраке, что-то зашуршало, словно кошка провела хвостом по занавеске. Элис не решалась поверить тому, что подсказывал здравый смысл: Джейн была в кладовой вместе с Кларенсом, они провели там наедине пятнадцать, а то и двадцать минут. Джейн скользила мимо полок с аккуратно расставленными продуктами, пуговки на спине ее платья поблескивали. Когда она повернулась к Элис, на ее нахальном лице читался вызов: «Ну давай, если осмелишься». Элис чуть не осмелилась. Но слова, вымученные и неловкие, никак не шли из горла, не желали обрести внятность. И Элис развернулась – прочь из кладовой, по гравию, назад в хижину.

15

Проснулась Элис внезапно. В другой день она бы еще не много полежала, потянулась бы, опираясь на лопатки и бедра, но сейчас замерла, взгляд ее заметался из стороны в сторону. Сердце бешено стучало, легким не хватало воздуха. Чему именно она помешала? Ей нестерпимо хотелось знать подробности. Неважно, что Кларенс всегда был внимательным мужем. Неважно, что он всегда заботился об Этель. Что эти Берри о себе возомнили? Что они лучше Бушей? Почему можно унижать сестер Буш? У нее нет никаких доказательств. Обычно, признав это, Элис начинала успокаиваться. Только догадки. Только предположения. Но ведь это как со звездами – если соединить поочередно одну с другой, они сложатся в рисунок.

Всю жизнь, думала Элис, я просто плыла по течению. Хватит. Хватит скользить по волнам. Хватит надеяться. Хватит копить наблюдения лишь затем, чтобы разнообразить письма домой.

Эти Берри, думала она, могут потерять миллион долларов, не успев даже позавтракать. Потерять все семейное состояние, не успев понять, что натворили. Они не понимают, как им повезло, что у них в семье есть такой человек, как я.

Она ощутила прилив уверенности. Будто, переходя бурную реку, нашарила босой ногой брод.

Позже, когда она накрывала на стол в главной комнате, Кларенс сказал:

– Генри идет. Интересно, к чему такая спешка.

Проследив за его взглядом, она увидела за окном массивную фигуру, двигавшуюся вдоль ручья в сторону хижины. Элис продолжала раскладывать тарелки и вилки, но внутренне насторожилась.

Через несколько секунд дверь с шумом распахнулась и вошел Генри, в руках у него была только шляпа.

– Эй! – крикнул Кларенс вместо приветствия. – С твоим участком что-то не так? Решил забросить его?

– Я отлично поработал на прошлой неделе, – спокойно ответил Генри, – могу прожить пару дней и без золотого песка.

Кларенс рассмеялся и назвал его вралем. Он был рад любой теме, которая позволяла забыть о краже. Уже наступил август, а он по-прежнему не сделал ничего, чтобы вычислить вора. Казалось, он ждал, когда станет слишком поздно.

Генри тоже рассмеялся.

– Вас здесь скоро уже не будет. Что тут скажешь? – Он поймал взгляд Элис и подмигнул. – Зимой тут одиноко. Дай мне насладиться компанией.

Кларенс одобрительно покивал. Вечером, во время прогулки с Элис, Генри снова заговорил о предстоящей зиме.

– От темноты так страшно устаешь. Я совсем не против побыть управляющим у брата, он доверяет только мне, и, господь свидетель, сейчас я особенно ему нужен. Но зима такая длинная, а работа в темные месяцы ужасно изматывает. Такое чувство, будто никак не можешь до конца проснуться. Девяносто дней почти без солнца, можешь себе представить? Но хуже всего одиночество. Ты меня знаешь, мне нравится, когда за столом полно народу и чтобы кто-нибудь затянул песню. Не так-то приятно есть одному и потом целый вечер таращиться на трещину в стене. – Хотя речь шла о вещах совсем невеселых, Генри говорил с обычной для него улыбкой. – Зимой страсть как хочется с кем-нибудь поговорить. Особенно с кем-нибудь, кого знаешь не как облупленного.

– Ну, – невозмутимо отозвалась Элис, – можешь подобрать какого-нибудь бродягу из Доусона.

Он бросил на нее обиженный взгляд:

– Я рассчитывал на кого-нибудь посимпатичнее.

– Ах, вот оно что. Тогда тебе стоит знать, что Джейн мечтает стать твоей личной кухаркой.

– Нет, – помотал он головой, – я не имел в виду Джейн.

– А почему не ее?

Элис дразнила его. Генри начинал ей нравиться, и она уже представляла себе такое, что еще год назад не пришло бы ей в голову. Но она не хотела делать решительный шаг, пока у нее не сложится полной картины. Если что-то происходит между Кларенсом и Джейн, Генри может об этом знать. Если что-то происходит между Джейн и самим Генри, господи, как бы ей хотелось знать и об этом.

– Она милая, – продолжила нащупывать почву Элис, – и ты ей нравишься. Тут нечего стыдиться. В конце концов, она наполовину француженка. Допустим, ты на ней женишься и увезешь домой. Худшее, что о ней могут подумать, это что в детстве она, как дикарка, носилась по первобытным прериям. «Смотрите, эта юная леди не перечила матери и завязывает чепчик как следует».

– Не слишком-то ты любезна.

– Да, пожалуй, не слишком.

– В любом случае дело тут не во внешности. Даже Чарли говорит, что она красотка. – Оба замолчали. Оба чувствовали себя несчастными. – Кроха, ты меня совсем не жалеешь.

– Не жалею? О чем это ты?

– Я тебе когда-нибудь расскажу.

– Я скоро уеду, так что лучше скажи сейчас.

– Нет, – буркнул он, – сейчас не могу.

Дальше пошли молча. Наконец Элис решилась:

– Помнишь мой первый день здесь? Ты тогда страшно на меня злился.

– Ничего подобного! – Генри был явно шокирован. – Когда появились вы с Этель, мне показалось, что зацвели все цветы на свете.

– Нет, я про день после этого. Когда ты узнал, что Этель отдала мне свой излишек.

– А. Я уже и забыл. Ну да, может, я слегка поворчал. Я бы не слишком возражал, если бы братец переписал немного землицы на мое имя. Но, между прочим, – с нажимом продолжил он, – если я правильно помню, очень скоро остался один восторг. Я говорил себе: какая невероятная девушка, проехала две тысячи миль, ухаживает за сестрой и заодно прикарманила кусок земли моего довольно скупого братца.

– Он забрал его обратно.

– Я знаю, – тихо сказал Генри. – Иногда он настоящая крыса.

– Да и вряд ли ты так уж много об мне думал. Ты знал меня, еще когда мне было десять.

– Я бы хотел узнать тебя получше.

Опять повисло молчание. Элис улыбнулась и перевела взгляд на свою шуршащую юбку, на каменистую землю под ногами.

– Могу отрезать тебе сорок футов от своего участка, – предложил Генри. – Если хочешь.

– Ты же постоянно говоришь, что он ничего не стоит.

– Как знать. Эти края полны сюрпризов.

– Мило, что ты готов сделать такой подарок, Генри, – сказала Элис. – Ты, наверное, думаешь, что я алчная. Но на самом деле нет. Меня совсем не тянет к нелепой роскоши. Просто я все гда была очень бедной.

– Разве в Сельме было так плохо?

– Еще до Сельмы.

– Точно. Вы перебрались с Каньон-крик в округе Пласер, да? – В голосе Генри прозвучало искреннее сочувствие. – Помню, как я в первый раз вас увидел. Девчонки не толще скелетов, бледные как призраки. Говорили, что в последнюю зиму вам приходилось есть землю.

– Разве что пару раз. Не представляю, откуда об этом мог ли узнать.

– Мы никогда о вас не злословили, если ты об этом. Ваш Пойе хороший человек. Никого не радовали его неудачи.

– Он просто не создан для заготовки леса. Да и для земледелия тоже, если на то пошло. Дело не в том, что он мало работает. Просто…

– Просто он не умеет хитрить.

Элис удивленно посмотрела на Генри – она не ожидала, что он поймет.

– Точно.

Они дошли до вершины холма. Отсюда виднелись хижина Антона Штандера и еще два участка дальше по ручью. Вокруг раскинулись спокойные волны холмов. Вода отражала солнце, и алмазная рябь блестела на поверхности ручья, который бежал откуда-то издалека, неся с собой древнее золото.

– Я бы сейчас отдал весь свой участок, лишь бы узнать, о чем ты задумалась, – тихо сказал Генри.

– Просто смотрю вокруг, – улыбнулась она.

– А знаешь, о чем думаю я? Как моему брату повезло, что он женился на твоей сестре. С девчонками Буш точно не пропадешь.

– Этель лучше меня. Она не только храбрая, но еще доб рая и спокойная.

– Да, спокойная, но мне как раз нравятся такие, как ты. Бойкие.

Он рассмеялся. Элис старалась сдержаться, но смехом Генри невозможно было не заразиться.

– Видишь? – Он обхватил ее за талию, явно довольный собой. – Я знал, что когда-нибудь ты перестанешь быть такой чопорной.

После ужина Джейн стала уговаривать Генри остаться и сыграть в карты. Она держала его за руку обеими руками и надувала губы. Но он высвободился из ее хватки. Элис наблюдала за ними, сидя с вязанием в кресле-качалке Этель. Они стояли у входа на кухню. Взгляд Генри рассеянно блуждал по стене. Он явно думал о ком-то другом.

16

Недели таяли, неуклонно приближалась та самая дата. День их отъезда, четырнадцатое сентября, прежде терявшийся в тумане, обретал очертания, все больше завладевая их мыслями – вот уже и число стоит в купленных билетах на корабль. Приближалась осень, и скоро Этель, Кларенс и Элис должны отправиться в Доусон. А оттуда на пароходе в Калифорнию. Этель не терпелось поскорее уехать. Чувствовала она себя хорошо. Каждое утро, опираясь на руку Элис, совершала небольшую прогулку вдоль ручья, от третьего участка к четвертому и обратно. Слава богу, кровотечение больше не возобновлялось, лихорадка то же, но за время болезни она очень ослабела, ноги едва передвигались, легкие работали с натугой. Во время этих прогулок Этель постоянно кляла себя: она чуть не умерла из-за своего упрямства, из-за нелепого желания еще раз увидеть Клондайк. Теперь же она рвалась домой – пока не случилось чего-нибудь еще.

Предполагалось, что одновременно с ними уедет и Джейн, поскольку место кухарки на время зимы ей так никто и не предложил. Впрочем, она не сдавалась. Могла поставить перед Генри тарелку с горой оладий и объявить: «Уж в ноябре-то их не будет!» За этим следовал многозначительный взгляд в сторону Кларенса, означавший примерно следующее: разве ты не хочешь, чтобы твой брат не исхудал за зиму? Предоставь это мне – это меньшее, что ты можешь для него сделать.

А потом произошло нечто странное. Однажды, когда Элис не было рядом, Этель зашла в кладовую за галетами и застукала Джима с Джейн за разговором, который явно ее встревожил, но она отказывалась его обсуждать.

– Что ж там такое было? – не отступала Элис, стараясь не выдать досады. – Они говорили о пропавшем золоте?

– Нет-нет, ничего такого. Зря я начала. Надо просто об этом забыть.

– Нет, скажи, о чем они говорили.

Этель слабо улыбнулась.

– Ну пожалуйста.

– Да это просто глупость. Мне показалось, что Джейн сплетничает обо мне. Она сказала, что, мол, у меня никогда не будет детей.

– Если это правда, я ее придушу.

– Ну вот видишь, – перепугалась Этель. – Не стоило тебе говорить. Я просто услышала, как Джим спросил ее, не жду ли я ребенка и не от этого ли хвораю, а Джейн ответила, что нет. Она не сказала ничего дурного. Я просто навоображала, будто она злорадствует. Сама виновата, не надо подслушивать.

– Это твой дом. Ты никого не подслушивала, ты можешь ходить где захочешь.

Этот разговор не давал Элис покоя. Неужели Джейн не так хитра, не так похожа на нее саму, как ей казалось? Ведь если взглянуть на факты, Джейн не сумела заставить Генри сделать ей предложение. Не сумела убедить Кларенса оставить ее кухаркой на зиму. Если она и вправду злорадствовала над Этель, глупо было делать это в кладовой – в двух шагах от хозяйки дома, которая уже не прикована к постели. А Джим? Если забыть о сговоре с капитаном в Дайи, чем он занимался все это время? Вкалывал на прииске Кларенса, обучал новичков, прибывших этим летом. По большому счету вся эта история не имеет никакого значения.

Или имеет…

Светлый вечер. Вопли Кларенса гремели, как взрывы динамита. Он метался рядом со шлюзом и так остервенело пинал гравий, словно кто-то наложил на его ноги проклятие. С лица исчезли все чувства, кроме одного – бешеной ирландской ярости. Работники с виноватым видом застыли в странных позах: кто-то балансировал на куче земли, кто-то замер у длинного деревянного шлюза, кто-то завис над вашгердом – деревянным лотком с металлической решеткой для промывки золотоносного песка. Кларенс выхватил у ближайшего работника кирку и стал раскидывать сваленные в кучу обломки потемневшего дерева, поросшего мхом. Потом подцепил за ось тачку и отшвырнул в сторону, как беспомощного жука.

– Эй, старина, в чем дело?

Новая кража. Еще не промытое золото. Несколько лопат драгоценной породы стоимостью не меньше десяти тысяч долларов из лучшей свежей жилы на пятом участке.

Одни работники разглядывали холмы или полосы низкого серого неба, другие смотрели на Кларенса. Каждый пытался показать, что он здесь ни при чем, но никто не знал, как это сделать.

После первой кражи еще оставался шанс, что это дело рук бродяги из Доусона, который шел вдоль Эльдорадо и искал, где бы ему поживиться.

К несчастью, теперь этот шанс растаял. Украли кучу самой богатой породы, выбрав ее из двадцати других куч. Так что никакой это не чужак, которому повезло. Генри подступил к Кларенсу, схватил его за плечо и мягко увлек в сторону. Они побрели вдоль ручья, Генри что-то тихо говорил.

– Они обсуждают заговор против Фрэнка, – сказала Этель. – Я не могу в это поверить, но Кларенс больше не сомневается. Три дня назад он видел, как Фрэнк что-то вынюхивал как раз в этом месте. А потом Генри услышал в городе, что Фрэнк сделал несколько неудачных ставок и по уши в долгах. – Она замолчала. Элис ждала. Единственный способ разговорить Этель – не произносить ни слова. – И самое смешное, – наконец медленно продолжила Этель, – что мы уже дали Фрэнку по меньшей мере пять тысяч долларов. Кларенс был готов дать еще, если бы он попросил. В конце концов, это же его старший брат. Но воровство Кларенс терпеть не станет.

– Этель, милая, хочешь знать, что думаю я? – помолчав еще немного, спросила Элис. Голос у нее едва заметно дрожал. – Я думаю, Фрэнк не крал это золото. Ты же сама сказала, что когда ему нужны деньги, то он просто протягивает руку. Он слишком горд, чтобы вот так что-то украсть. И слишком не любит ждать. Можешь представить, как он ночью на цыпочках куда-то крадется?

Тут вдалеке, футах в пятидесяти, появился Фрэнк собственной персоной. Он, словно охотник добычу, тащил за собой молодую елочку. Верхушка пропахивала землю, оставляя широкую борозду. Фрэнк явно пребывал в прекрасном расположении духа. Он рассеянно смотрел по сторонам и, казалось, даже не подозревал о случившемся.

– Если не Фрэнк, то кто?

Элис подняла брови и мотнула головой в сторону окна камбуза, которое все это время было открыто. Стук ложки, мешавшей мясной бульон, неожиданно смолк. На мгновение словно какой-то невидимый крюк схватил всех трех женщин за ворот и подвесил в дюйме над землей.

– Нет, – прошептала Этель.

– Я не про грязную работу, – прошептала Элис. – Я про того, кто всем командует.

17

– Что ты такого наговорила Этель, что настроила ее против Джейн?

Элис стояла в ручье в резиновых сапогах, доходивших до самой юбки, завязанной узлом у колен. Она зачерпывала вед ром воду и тут же выливала ее обратно.

– Может, ты уже знаешь, – сказал Кларенс с берега. – Если нет, узнаешь сейчас. Это Фрэнк. Он приехал на Юкон за золотом и вознамерился любой ценой его получить. Понимаешь теперь, почему я не обратился к конной полиции? Хотя клянусь, если бы не моя мать, я не стал бы с ним церемониться.

– Некоторые матери были бы только рады, если бы непутевого сына усмирили его же братья, – сказала Элис.

– Сомневаюсь. Когда женщины считают, что мужчину на до перевоспитать, они берутся за дело сами.

Она снова зачерпнула ведром воду. И снова вылила. Безнадежно. Сегодня здесь активно промывали породу, ручей весь взбаламучен. Стирку придется отложить.

– Интересно, ты только Фрэнка так оберегаешь?

– Что?

Элис медленно повернулась к нему:

– Однажды вы с Джейн были вдвоем в кладовой. Сколько времени вы там провели? Я уже немало знаю об этих краях. Генри и Чарли рассказывали, что раньше старатели часто жили с индейскими женщинами. В Форти-Майл было так же?

Кларенс хоть и смотрел на нее с удивлением, но было ясно, что к ее воинственности он уже привык.

– Хочешь знать, чем я занимался в Форти-Майл до женитьбы? Старался пережить зиму и копался в грязи. Жаль, что Генри и Чарли додумались развлекать тебя такими байками. Это был мужской лагерь. Это истории для мужчин.

– Стал бы ты защищать Джейн, если бы подозревал ее в краже золота? Вот мой вопрос.

– Вот так вопрос. Но отвечать на него я не собираюсь.

Казалось, он гордится собою, и это ее возмутило. Руки у Элис закоченели в холодной воде. Над головой нависало вечно тусклое небо. Вечно тусклое солнце. Словно в воздухе растянули слой вощеной бумаги. В Сельме пейзаж был совсем другой – яркий, кричащий, словно он не в ладу с самим собой.

Сейчас не в ладу с собой была Элис. Можно было просто выкинуть эту историю из головы. Потеря десяти, даже двадцати тысяч для Этель почти ничего не значила. Вот только… Кто сказал, что Берри не станут терять деньги и дальше? Она не может позволить Кларенсу пойти ко дну.

– Ты не понимаешь, насколько озлоблены люди вроде Джейн и Джима, – заговорила Элис. – Ты думаешь, их не злит, что ты богат, а они бедны? Наверное, считаешь, что ты им платишь и они тебе благодарны. А тебе не приходило в голову, что они тебя презирают? Что говорят: «Это наша земля, и мы заслуживаем свою долю»?

– Таможенный сбор?

– Я имела в виду нечто не столь цивилизованное.

– Ладно. Я понял, к чему ты ведешь.

– Только сейчас понял?

– Нет, не пойми меня неправильно. В целом я с тобой согласен. У индейцев есть свои обиды, но Джейн и Джим не из тех, кто, затаив злобу, крадется по лесу с томагавком. Они говорят по-английски, умеют себя вести. Ты же видишь, что они держатся за эту работу. Я плачу хорошо. После того как сюда пришли американцы, они стали жить лучше. Они оба мне об этом говорили.

– А ты спроси еще раз.

– Кроха, я серьезно. Ты видела их ночью на улице, хоть раз? Если нет, я не желаю об этом слышать. У тебя в семье только сестры, ты не знаешь, какими бывают братья. Мы отправим Фрэнка домой, и, вот увидишь, на этом все и закончится.

Он раздувался от гордости, представляя, как ловко все провернет.

– Это не Фрэнк, – спокойно сказала Элис. – Ты просто болван, если правда думаешь на него.

Она оставила Кларенса одного и пошла к хижине. Джейн была в кладовой – снова наводила порядок на заставленных полках.

– Ну что, мисс Джейн, как вам последние новости? Парни собираются вытурить братца Фрэнка.

– Правда?

– Кларенс говорит, что золото украл Фрэнк. И дел его неизвестно куда, но, похоже, это уже никого не волнует.

Джейн ничего не ответила. Только повернула голову. Лицо ее было непроницаемо, как кругляш хлеба. Блеск в глазах означал не больше, чем отсветы закатных лучей на консервных банках.

– Так что ты об этом думаешь?

– Старший брат ставит себя выше младших, – осторожно ответила Джейн. – Разве так не всегда? Младшие могут вырасти, завести семьи. Могут разбогатеть. Но старший все равно будет считать себя главным. – Она говорила все увереннее, будто собственные слова приятно ее удивили. – Сказать по правде, это ведь странно, что мистер Фрэнк Берри спит в палатках с работниками. Если в доме есть место для нас с вами, найдется и для него.

– Ты думаешь, что у Фрэнка есть оправдание. Я поняла. Почитай старшего брата, а иначе у него есть право пойти против своей семьи. Ограбить ее.

Джейн улыбнулась.

– Что? Что здесь смешного?

– Ничего, я подумала о другом. О том, что вы воспринимаете проблемы своей сестры как свои собственные.

– Мы с ней очень близки, – вскинулась Элис. – Все Буши близки с Берри. Я знаю этих парней с самого детства.

– Мисс Буш, не надо оправдываться. Когда ваш зять меня нанял, он сказал: «Я буду платить тебе тридцать пять долларов в месяц, но ни долларом больше, потому что младшей сестре жены я плачу сорок, а иначе она мне всю плешь проест». – В руках Джейн держала целую башню из банок с консервированными грушами, прижав верхнюю подбородком. И сейчас осторожно шагнула вперед. – Я обещала Генри что-нибудь сладкое на десерт, а ставить пирог уже слишком поздно. Лучше я ничего не придумаю.

Она вышла из кладовой, свернула за угол, и дверь хижины со стуком за ней захлопнулась. В косых лучах солнца между полками с провиантом плясали пылинки. От ручья неслись голоса рабочих. По шлюзу с грохотом скатывался гравий. Элис прижала руку к сердцу. В груди бился горячий, яростный зверь.