1

Они были помолвлены. Заинтересованным сторонам хватило всего двух встреч, и ключевые слова были произнесены. Элис лежала на подстилке на чердаке и улыбалась, уткнув лицо в подушку. Она чувствовала, как пылают щеки. Я больше не придаток, думала она, не младшая сестренка. Я, Элис Буш, скоро сама стану Берри. Она провела рукой по подбородку. Потом вытянула руку. Пробежалась пальцами по грубому холсту бугристых мешков с золотом, этих пузатых троллей, и вздрогнула от возбуждения. О чем я вообще беспокоилась? Она снова легла животом на тюфяк, так что лицо оказалось у самого пола. Все ее тело тряслось. Она смеялась от облегчения.

Первая встреча произошла в кладовой. В последнее время Элис стала использовать любимое место Джейн для собственных целей. По сравнению с ярким, бескрайним, пустынным пейзажем снаружи в узкой, полутемной, пыльной каморке с грубо вытесанными полками было довольно уютно. На полках стояли коробки с сухофруктами, которые надо было время от времени тщательно перемешивать, чтобы они не слиплись, и блестящие консервные банки, плотный воздух был пропитан запахами трав в пакетиках, повсюду белели следы муки. Было во всем этом что-то романтичное, даже если находиться здесь в одиночестве, даже если нет причин ждать, что кто-нибудь его скрасит.

Когда Генри в тот день пришел к ним обедать, Элис убежала в кладовую просто на всякий случай – вдруг кое-кто захочет уединиться с ней – и только начала выравнивать ряды консервов, как до ее слуха донесся голос Этель: «Если ты ищешь Кроху, она в кладовой».

Все так. Кроха в кладовой. Ее рука замерла. Вдохи отсчитывали секунды. Хлопнула дверь хижины. Захрустел гравий под ногами крупного мужчины, который, шаркая, огибал дом. И вот он возник у нее за спиной, заслонив собой свет.

– Я помогу. – Он говорил осторожно и негромко, словно боялся спугнуть удачное стечение обстоятельств.

Они занялись делом. Сворачивали потуже полупустые мешки с вяленой говядиной. Ссыпали в один ящик остатки сушеных слив. Перекладывали куски сахара в коробочки поменьше. Она то и дело будто ненароком задевала его рукой. Казалось, он делал то же самое. Они стояли совсем рядом, когда Генри вдруг притянул Элис к себе и стиснул в медвежьем объятии, прижав ее руки к бокам. Зарылся теплым лицом ей в шею. Потом осторожно коснулся кожи горячими губами. Он ничего не говорил, она тоже. От него исходил приятный мужской запах. Генри был из той добротной породы крупных ирландцев, в которых ей так нравилась основательность. Наконец он выпустил ее и вышел на улицу, так и не произнеся ни слова, а ребра ее слегка ныли, будто он все еще обнимал ее. На следующий вечер Генри пришел опять, и состоялась вторая встреча. Элис сказала, что хочет пойти на холмы собирать цветы, и Фрэнк немедленно отозвался:

– Солнце, дай мне доесть пирог, и я составлю тебе компанию.

Это был вызов, и Генри его принял. Порозовев, он встал и решительно отодвинул стул в сторону, так что ножки заскрежетали по полу.

– Пойдем, Элис, – сказал он, – я готов прямо сейчас.

Когда они обходили стол, их пальцы соприкоснулись. Они обменялись многозначительными взглядами. Это не ускользнуло от Фрэнка. Сначала он не поверил своим глазам, потом изумился и, наконец, просто остолбенел. Игра, которую он сам же и начал, чтобы приструнить Джейн и подразнить Генри, зашла слишком далеко. Ему и в голову не приходило, что эти двое и вправду могут сойтись.

Бедный Фрэнк, подумала Элис. Чем ближе братец Генри подходил к сестрице Крохе, тем больше у Фрэнка обвисали щеки, опускались уголки губ. Он впадал в отчаяние прямо у них на глазах. Он так старался не допустить в семью индейскую кровь, что совсем забыл об опасности для себя самого, а Элис воспользовалась преимуществом, которого никогда не получила бы без его помощи. И вот Генри, так долго оказывавший знаки внимания только Этель – мимолетные шутливые заигрывания, цветы, самородки забавной формы, – нанес старшему брату сокрушительный удар. Генри женится на ее сестренке, и если у них, у Генри и Элис, будет ребенок, то исполнится самое заветное желание Этель – кровь Бушей и Берри сольется воедино и у Кларенса с Этель появится почти настоящий наследник.

На улице Элис сосредоточила все свое внимание на Генри. Она всегда знала, что у него добрый нрав, но теперь ей начинало казаться, что он идеально дополняет ее собственный. В конце концов, чувству юмора нельзя научить, а смех просто бесценен. Что касается деловой стороны жизни, то, пожалуй, его придется слегка направлять, но она с этим справится. Важнее всего то, что он Берри и, значит, по части денег, вращающихся вокруг него, не уступает никому из известных ей холостяков.

Генри подал ей руку, а когда Элис приняла ее, притянул ее к себе. Уильям Карсвелл ухаживал за Энни каких-то шесть недель, и она согласилась выйти за него замуж, а Дейзи понадобилось и того меньше, чтобы связать свою жизнь с Эдом Келлером. Потому если сейчас, думала Элис, между ней и Генри что-то произойдет, это точно будет не слишком поспешно.

Они обогнули прииски и стали подниматься на холм, привычно собирая фиолетовый кипрей со свежими упругими лепестками – ровно столько, чтобы уместилось в зеленую вазочку.

– Держи, – сказал Генри, вкладывая ей в руку горсть цветов. – Теперь я тебе нравлюсь?

– Почему ты меня постоянно об этом спрашиваешь? – с показной застенчивостью спросила она.

– Потому что ты ни разу прямо мне не ответила.

– Разумеется, нравишься. Ты добрый и трудолюбивый.

– Что, и все?

Они уже не в первый раз заводили этот разговор, и Элис попробовала задать встречный вопрос:

– А что, разве я тебе нравлюсь?

– Какая ты недогадливая, – ответил он. – Разве непонятно?

Элис вздохнула. Он остановился.

– Может, скажешь прямо, на что ты пытаешься намекнуть, и тогда я тебе отвечу? – предложила она.

Его чувства накалились до предела. Огромный сосуд по имени Генри больше не мог их сдержать, так что они взорвались и разлетелись в разные стороны.

– Господи, Кроха, – воскликнул он, – неужели ты не знаешь, что я тебя люблю?

И тогда она улыбнулась и взяла его ладонь обеими руками. Он расплылся в ответной улыбке, глаза его сияли. Некоторое время они шли молча. Обычно они проходили мимо палаток рабочих, но сейчас Генри точно не собирался к ним приближаться.

– Разве ты не заметила, как я в тебя влюбляюсь? Я ж про сто глаз с тебя не сводил.

– Может, пару раз что-то и заметила, – скромно ответила Элис.

– Я тебя не испугал?

– Я же здесь. Я могла найти какой-нибудь предлог и удрать. Или перекреститься и громко позвать Этель.

Он с облегчением рассмеялся.

Потом осторожно предложил:

– Мы могли бы пожениться в Доусоне и вдвоем остаться здесь на зиму.

– Я не против, – ответила она, – но я не уверена, что это получится. Я приехала ради Этель, и на обратном пути ей может понадобиться моя помощь. Да и твой брат может не согласиться. Скажет, что несет за меня ответственность перед моими родителями и должен вернуть меня в Сельму.

– Тогда я поеду с тобой. Кларенс найдет себе другого управляющего.

– Прошу, не надо. Меня не порадует, если ты потеряешь работу.

– Ладно. Будь по-твоему. Я приеду в мае, и мы поженимся в Сельме.

Генри был сам не свой от волнения. Он привлек ее к себе. Впереди показался ручей – широкая, изгибающаяся лента, уходящая вглубь полуострова.

– Ты так мне и не ответила. Скажи, да или нет, прямо сейчас.

– На что не ответила? – засмеялась она. – Ты не задал вопроса.

Он остановился, развернул ее лицом к себе и, не выпуская, спросил:

– Элис, ты выйдешь за меня замуж?

– Да.

– Это лучшее, что я слышал за всю свою жизнь.

– Я рада. Я тоже счастлива.

Он коснулся ее щеки. Она с удивлением отметила, что не осталась равнодушна к его прикосновению.

– Обещаю, я тебя не подведу. У тебя высокие требования, и я клянусь жизнью, что всеми силами буду стараться им соответствовать.

– Генри, я в тебе не сомневаюсь.

Она и правда в нем не сомневалась. Она уже поняла, сколь высоко он ставит женщин. Она верила, что семейная жизнь принесет ему радость. Она не ошиблась, когда выбрала Генри Берри. Но кое-что все-таки не давало ей покоя. Она еще не до конца смирилась с его прошлым. Ему нравилось флиртовать. Он делал это у всех на виду. А что он делает, когда его никто не видит? Ей бы хотелось выяснить некоторые подробности, прежде чем помолвка, а затем и женитьба навсегда покончат с его холостяцкой жизнью.

– Только, знаешь, – сказала она, – у меня все-таки есть одно условие.

– Все что угодно.

– Я хочу, чтобы ты никому не рассказывал о нашей помолвке, пока я не разрешу.

Он возмутился. Она внимательно наблюдала. Возможно, это последний опасный момент.

– Ладно. Но тогда назови день свадьбы. Я хочу, чтобы мы решили все прямо сейчас.

– Мне надо подумать.

Он не отступал.

– Я пока не знаю, как будет лучше. И ты, наверное, тоже. И еще Джейн…

Он помрачнел:

– А Джейн тут при чем?

– Это ты мне скажи. У меня два глаза, и я умею ими пользоваться. Она будет совсем не рада тебя потерять. Она надеялась, что зимой будет кухарить для тебя.

Он выпустил ее руку.

– Если ты не уверена, так и скажи. – Мрачное выражение лица сменилось обиженным, затем несчастным. – Не надо оправдываться, если я тебе не подхожу. Между мной и Джейн ничего не было. Я не говорил и не собираюсь ей говорить, что она может остаться на зиму.

– Хорошо.

Больше она ничего не сказала, и Генри отступил в сторону. Но его ответ ее вполне удовлетворил, ей показалось, что за ним не скрывается второго дна, и потому она сказала:

– Генри, постой. Я ответила «да». От всего сердца. Мы помолвлены. Все по-настоящему.

– Тогда почему мы не можем сразу об этом объявить? – Он чувствовал какой-то подвох. – Я думал за ужином предложить тост за здоровье своей невесты. Им это понравится. Все просто так и попадают.

– Я тоже хочу сказать, но лучше в конце лета.

Чего она опасалась? Элис сама не до конца себя понимала, но она хотела избежать взрыва, вызванного безответной, несчастной любовью. Она представляла, как Генри и Джейн перешептываются и Джейн начинает собирать вещи. Ей не хотелось, чтобы Джейн исчезла прямо сейчас. Чтобы ее исчезновение, если оно правда случится, было связано только с разбитым сердцем. Украденное золото так и не нашли, зачем давать ей повод уйти?

– Поверь мне, – сказала она, – я не передумаю. Я просто хочу дождаться подходящего момента.

Генри не нравилась эта секретность, но он согласился. Элис положила руку ему на плечо и поцеловала в щеку.

– Нет уж, – сказал он, – так не пойдет.

Он обхватил ее своими крепкими большими руками и поцеловал в губы.

2

На прииске было пусто и тихо. Кларенс с показной щедростью дал работникам выходные на субботу и воскресенье, и те шумной толпой отправились в город, намереваясь провести там ночь. Джейн в сопровождении брата тоже ушла, сообщая всем и каждому, что она давно заслужила отдых. Тарелки со стола бы ли убраны, на чистый пол из открытой двери широкой полосой падал свет. Кларенс кивнул Генри. Они собирались с духом всю неделю.

Вдвоем они направились к палатке Фрэнка, но, чтобы вытащить того наружу, пришлось для начала его разбудить. И тишины сразу как не бывало. Когда они объяснили, зачем пришли, Фрэнк не поверил своим ушам. Он хохотал. Осыпал их проклятиями. Элис и Этель, стоя в отдалении, слышали каждое слово. Пока Генри удерживал брата, заломив ему за спину худые руки, Кларенс исчез в палатке. Оттуда полетели большая шкура, три котелка, лопата, шуба, мешок с мукой и мешок с кофе. Потом из палатки, сгорбившись, выбрался сам Кларенс, руки его были пусты, на лице – недоумение.

Фрэнк дернулся, взметнув облако пыли. Он попытался пнуть Кларенса в пах и почти в этом преуспел. Генри ослабил хватку, ноги у Фрэнка подогнулись, и он чуть не рухнул на колени.

– Обвиняешь меня в воровстве? – прошипел он в лицо Кларенсу. – Меня? Напыщенная скотина!

– Фрэнк, послушай… – начал Генри.

– Заткнись, Генри, тебя никто не спрашивал, – оборвал его Фрэнк. – Сидж, ты вообще не соображаешь? Посмотри на себя. Ты от этих денег совсем рехнулся.

– Воровство я терпеть не стану, – ровным голосом произнес Кларенс, но было видно, что ему понадобилось собрать всю силу воли, чтобы выдержать спокойный тон.

– Боже, ты еще тупее, чем я думал!

После этих слов Фрэнк начал остервенело пинать палатку. Когда он повалил ее и принялся собирать свой скарб, Кларенс и Генри уже переходили ручей, направляясь к хижине, оба старались сохранять решительный вид, хотя на самом деле были обескуражены.

В спину им летели все новые проклятия. Фрэнк сделал из парусины, еще недавно служившей ему палаткой, подобие мешка и запихал в него свои скудные пожитки. Потом закинул узел на плечо. Элис и Этель скрылись в хижине. Вскоре внутрь, громко топая и не обращая на женщин никакого внимания, вошли два брата и сели за стол. В открытую дверь было видно, как Фрэнк уходит прочь, все еще что-то выкрикивая, будто пьяный, хотя пьяным он точно не был, спиртного у него не нашлось, а если старший брат и выпивал, то только с разрешения Кларенса, что в последнее время случалось нечасто.

В дрожащем воздухе повисло сомнение, каждая фраза казалась неубедительной и напрашивалась на то, чтобы ее перебили. Как только Фрэнк покинул границы прииска, Кларенс быстро вышел из хижины. Генри и Этель следили за ним, пока он не скрылся за изгибом ручья. Они оба от него полностью зависели. И хотели знать, не совершили ли огромную ошибку, обвинив Фрэнка.

Элис надела соломенную шляпу Этель, тоже вышла из хижины и зашагала вдоль берега, мимо шлюза в коросте высохшей на солнце грязи. Она обошла весь прииск, вернулась в хижину и сообщила, что Кларенса нигде нет.

3

Ночью Элис, словно хищник, словно паучиха на проворных скрюченных ножках, проскользнула по пыльному чердаку и спустилась по веревочной лестнице. Внизу она прошла мимо Генри, который заснул прямо в кресле. Несколько минут назад она услышала скрип входной двери, и правда: за столом в неверном свете керосиновой лампы, обхватив голову руками, сидел Кларенс – измученный, сгорбленный. Он даже не разулся. Элис неслышно приблизилась к нему со спины.

– Ну что? Доволен? Я тебе говорила, что это не Фрэнк. Ты ведь тоже все понял, еще когда он разносил свою палатку, правда? Понял, что ошибся. Тогда ты не стал меня слушать, так послушай сейчас. Или ты хочешь просто сидеть на месте и наблюдать, как Джейн с Джимом грабят тебя доллар за долларом? Боюсь даже представить, что они о тебе думают. Наверное, каждый день смеются над тобой перед сном.

Его плечи дернулись на дюйм вверх и опали. Когда Элис обошла стол и встала к нему лицом, он сказал:

– А разве не все надо мной смеются? За целое лето ограбили только меня. Так пусть посмеются еще двое, какая разница.

Эта склонность к самоуничижительным шуткам Кларенсу была свойственна и в его фермерскую бытность.

– Сколько у тебя денег, Кларенс? Я хочу знать.

– А я не собираюсь тебе отвечать.

– Видимо, достаточно, чтобы ими разбрасываться. Надо ли мне знать больше? – Элис усмехнулась. – Какое представление ты устроил сегодня с Фрэнком, однако до конца тебя не хватило, правда? Ты ведь пришел в ужас от того, что натворил, и просто сбежал.

– Элис, еще минута – и я сойду с ума.

Элис чуть отступила, как откатывает волна, прежде чем нахлынуть с утроенной силой.

– Джим вертел тобой с самого Дайи, – сказала она. – Он хотел попасть на твой прииск, и ты ему в этом помог. Ты думаешь, я к ним несправедлива, но на самом деле больше всех не справедлив к ним ты. Да, ты ведешь себя с ними щедро, но лишь потому, что ни во что их не ставишь, ты благородно покровительствуешь им, словно они неразумные дети. Они попросту недостойны твоей неприязни. Ты даже не можешь поверить, что Джим умен. Я сказала тебе, что видела, как он сидел на берегу и смеялся вместе с капитаном. Но ты не поверил, что Джим может держать в своих руках судьбы сотни белых людей. Потом он предупредил нас на Чилкуте, это правда, и ты так все раздул, будто это было какое-то невероятное проявление преданности. Но как ты не понимаешь, что ему было выгодно нас спасти? Что толку запускать когти в миллионера, если тот окажется погребен под снегом.

– Похоже, ты знаешь толк в том, как запускать когти в миллионеров.

– Да как ты смеешь? – хрипло выдохнула Элис. – Ты как-то назвал меня своей сестрой, сказал, я тебе как родная. Или ты уже забыл? Так я напомню. Это было как раз перед тем, как ты разорвал купчую. Мою купчую. Которую подарила мне моя сестра, и это был подарок от самого сердца. Джим следует за тобой только затем, чтобы залезть к тебе в карман, чтобы добраться до твоих приисков. Проще некуда. Подожди, дай закончить. Я все думаю… Последний вопрос – и я уйду. – Она торопилась, чувствуя, что разговор подходит к концу. – Ты был знаком с Джейн до того, как нанял ее кухаркой? Да или нет?

По шее у Кларенса поползли красные пятна.

Элис торжествующе вскрикнула. Для Кларенса это оказалось последней каплей. Пламя в лампе задрожало, когда кулак Кларенса со всей силы грохнул о деревянный стол.

– Довольно. Я не шучу. Довольно!

4

Утром вернулись работники. После ночи, проведенной в развлечениях, все были готовы снова взяться за работу. Исчезновение Фрэнка никого не расстроило, тот всегда держался особняком и больше мешал, чем помогал при промывке породы.

Неделя пролетела незаметно, снова наступила суббота. Десятое сентября. На этот день Кларенс и Этель запланировали прощальный вечер для всех соседей. Они устраивали такой в прошлом году, и праздник имел успех. Вот только теперь Кларенс начал было возражать, однако Этель упорно твердила ему:

– У меня нет жара и ничего не болит. Да, сил не так много, но от праздничного вечера я не откажусь ни за что.

Однажды утром она даже устроила показательное выступление: поднялась спозаранку, приготовила вместе с Элис и Джейн завтрак из яиц, которые Кларенс заказал в Доусоне, поставила перед мужем гору маслянистых тостов, после чего объявила, что хочет прогуляться и нарвать цветов, обошла все участки и вернулась с охапкой – фиолетовый и розовый кипрей, белые метелки полыни, люпины и высокие стебли шалфея.

– Видишь? – Она протянула Кларенсу огромный разноцветный букет, ее круглое лицо светилось радостью.

Кларенс сдался, и Этель царствовала на праздничном вечере – впрочем, чтобы успокоить Кларенса, заботу о гостях она поручила Элис и Джейн, а сама сидела в кресле-качалке, предоставив гостям собираться вокруг нее.

Первыми пришли Генри и Чарли. Затем появился Антон Штандер, деловой партнер Кларенса. Следом за ним – кузены Бушей, Пегги и Том, не так давно прибывшие в Клондайк. Сосед с десятого участка на Эльдорадо споткнулся на каменном крыльце и чуть не упал – успел пропустить пару стаканов. Работники явились все вместе. Руки и лица они отмыли, а самый косматый даже побрился, так что его было не узнать. Кларенс хлопнул его по спине и вопросил, что это за самозванец выдает себя за главного грязнулю на прииске, небось пробрался сюда, чтобы ограбить его. Вечером работники должны были получить жалованье за последние шесть недель. Почти все они вскоре собирались покинуть Клондайк, лишь кое-кто решил остаться на зиму, чтобы работать под началом Генри. Еще недавно многие ворчали, что Кларенс тянет с их заработком, но теперь, похоже, согласились, что в том был резон.

Для Элис этот вечер имел особенное значение. Она кружилась в нескончаемом танце с Генри. Их уговор оставался в силе, все последние недели они держали помолвку в тайне – Элис говорила, что беспокойства и так хватает, не стоит еще больше всех будоражить. Но тайны имеют свойство рваться на волю, они бьются в клетке, отскакивая от прутьев. В начале вечера Генри поймал ее взгляд и подмигнул. Они пересеклись у прохода на кухню – Генри возвращался в комнату с полным стаканом, а Элис собиралась проверить печь, – и его пальцы скользнули по ее талии.

В камбузе Джейн, раскрасневшись от жара, возилась с печкой. Она обмахивалась газетой, словно это была просто старая бумажка, а не один из двадцати экземпляров, заказанных в Доусоне по отнюдь не низкой цене.

– Я бы на вашем месте как следует наелась перед отбытием, – сказала она, глянув на Элис. – Один из ваших соседей рассказал, что на корабле еда буквально кишит насекомыми. Наверное, из-за сырости, но я-то точно не знаю. Корабли – это не по моей части. – Она достала поднос с сырным печеньем и как ни в чем не бывало продолжила: – Подумать только, как скоро вас уже здесь не будет, даже работники разъедутся, в доме останется только Генри. Правда, Джим тоже останется. Кларенс только что подтвердил.

– Джим остается? – опешила Элис.

– Я за него рада. – Джейн снова оглянулась. Зрачки, оттого что она долго смотрела на огонь, были как точки. Внезапно она спросила каким-то неестественным тоном: – А вы когда-нибудь разговаривали с моим братом?

– Странный вопрос. Мы вместе сюда добирались. И я живу здесь с весны.

– Верно. Тогда мне не нужно вам рассказывать, какой он замечательный человек.

Джейн ссыпала печенье в корзинку и накрыла салфеткой. Совсем рядом, в комнате, вдруг раздался оглушительный мужской хохот, аж стены задрожали.

– А я не теряю надежды подсобить Генри, – продолжала Джейн. – Думаю, мне все-таки стоит зазимовать тут. Чтоб не было как в прошлом году. Если бы тут была кухарка, те двое точно не померли бы с голоду.

– Я бы не советовала тебе пока разговаривать с Генри, планы на зиму еще могут измениться. Может, я сама останусь с Генри, тогда готовка будет на мне. – Элис заглянула в корзинку с печеньем. – Моя сестра, разумеется, поедет домой.

Джейн удивленно смотрела на нее. Поняла ли она намек?

Нет, подумала Элис. И тут же: да.

На бесстрастном лице Джейн вдруг проступило отчаяние.

– Мне нужна работа на зиму.

– Придется поискать ее в другом месте.

Джейн отшвырнула фартук – фартук Этель. Не сказав ни слова, она вылетела из камбуза. Элис осталась наедине с готовящейся на плите едой и второй порцией печенья в печи.

Она заглянула в главную комнату. Там было тесно от все прибывавших гостей. Куда делась Джейн? Элис вышла на улицу. Снаружи мужчины, разбившись на три компании, увлеченно о чем-то беседовали, в воздухе воняло едким табачным дымом. На небе уже высыпали звезды. А, вот она где. На другом берегу, вдали от всех, едва различимые в лунном свете, шли Джейн и Джим. Они шагали вдоль ручья, умело обходя камни, и, склонившись друг к другу, явно тихо переговаривались. О чем они там шепчутся? Все эти месяцы Элис считала, что их связывают лишь отношения брата и сестры. Но в тот день, когда Этель застала их в кладовой, уж не замышляли ли они какой сговор? Сейчас Элис в этом уже не сомневалась.

5

К ней кто-то подошел. Элис обернулась. Антон Штандер. У него были ярко-рыжие волосы и такие же рыжие усы и борода. Несколько часов назад, когда он вошел в хижину без инструментов в руках, он выглядел каким-то потерянным, но алкоголь привел его в благостное настроение. И сейчас это был совсем другой человек. Миллионер, пионер Эльдорадо.

– Увидела призрак?

Он шагнул ближе, от него повеяло скверным запахом. На праздник он надел свежую рубашку, но про штаны не вспомнил. Все лето Элис следовала советам родных и держалась от Антона подальше. До сих пор они не обменялись ни единым словом.

– Нет, призраков тут нет. – Элис улыбнулась. Дверь в хижину неожиданно захлопнулась, на мгновение погрузив мир в темноту, но тут же открылась снова. – Это даже обидно, – беспечно продолжила она, – ведь все столько говорят об индейских кладбищах… Я-то надеялась, что мне будет о чем поведать сестрам в Сельме – например, как из темного угла вдруг выплыла голова или еще что-нибудь в этом роде.

Штандер проследил за ее взглядом и тоже увидел на той стороне ручья мужчину и женщину, неторопливо бредущих на фоне каменистого склона. Стремительный ручей разделял землю на две части, словно черта, проведенная рукой какого-то бога. На этом берегу стоял мягкий сентябрьский вечер 1898 го да, а на том – Адам и Ева, уже познавшие предательство и алчность.

– Ну, у тебя будут другие истории.

– Да, пожалуй.

– Похоже, Кларенс решил спустить с рук проклятым индейцам то, что они воруют у него золото.

Яркая вспышка. Это в голове у Элис взорвались фейерверки.

– Вы думаете, это были они? – спросила она медленно.

– Думаю? Ничего я не думаю. В ту ночь, когда пропало золото, Джима в палатке не было, мне это сказал один рабочий, Джефферсон Хэндлер, он давно приглядывал за ним. И, раз уж ты такая славная, поделюсь с тобой одним секретом. Кларенс заплатил мне за мою часть пропавшей породы. Значит, считает, что он за вора в ответе.

Ее интерес, только что взлетевший до звенящих высот, сразу угас.

– Он заплатил вам, поскольку думает, что золото украл Фрэнк. Это разумно. Он может отправить своего брата куда подальше, но несправедливо заставлять вас тоже за это платить.

– Брат. Любовница. Какая разница.

Угасший было интерес к разговору вспыхнул снова, и Элис произнесла, не успев подумать:

– Один раз я застала Кларенса и Джейн в кладовой.

– Одним разом там и не пахнет. Можешь поставить на это свою красивую шляпку.

Элис машинально коснулась шляпы. Она и правда была красивая – с атласной лентой и фиолетовым цветком. Антон склонил голову, раскуривая трубку.

– Мне всегда казалось, – сказала Элис, – что их связывают какие-то давние отношения.

– Да, аж с девяносто пятого. Мы с Кларенсом тогда только познакомились. Это все было до того, как сюда понаехали прелестные девушки и устроили нам здесь рай. – Он смерил ее взглядом. – А ты чья сестричка-то, Кларенса или миссис Берри?

Элис слегка удивило, что он до сих пор не удосужился хоть что-то о ней узнать, но она спокойно ответила:

– Я сестра Этель. Ее девичья фамилия Буш. Моя тоже.

– Готов поспорить, твоя сестра не особо любит Джейн.

– Не любила бы, будь поумнее, – сказала Элис и быстро добавила: – У моей сестры доброе сердце, она в каждом видит только хорошее. Она думает, что Джейн – невинная девушка.

– Невинная? Вот уж нет так нет. Это я знаю наверняка. – Из хижины вышли двое мужчин, и Антон понизил голос: – Прошлой зимой она притащила ко мне своего сопляка. Думаю, сначала она тыкала им в лицо Кларенсу, но из этого ничего не вышло, и она решила пристать ко мне. Объявила, это, мол, наш сын. Ей нужны были деньги и крыша над головой. Я ей тогда сказал, пусть поищет дураков в другом месте. На следующий день она пришла снова и не желала уходить, а сосунок висел у нее на груди и хныкал, так что я дал ей хорошенькую затрещину. Она так прямо с ним и упала. У меня нет привычки бить женщин с младенцами на руках, но до таких настырных по-хорошему не доходит.

– Может, это был не ее младенец, – предположила Элис. Ей вспомнилось, как Этель сказала, что уловила слово «ребенок» в разговоре Джейн и Джима в кладовой. Этель тогда по думала, что они говорят о ней, но люди порой слишком сосредоточены на собственных бедах. – В Чикаго, – продолжала Элис, – во всяком случае, мне так говорила моя сестра-двойняшка, есть женщины, которые берут бездомных детей на час, чтобы с ними выпрашивать деньги. Или надевают чепчик на бутылку виски и говорят, что им не хватает на молоко.

– Нет. Это точно был ее ублюдок. По ней видно. В Форти-Майл Джейн была что твоя паровая труба, а теперь-то вся такая пышечка грудастая.

Мгновение Элис осмысляла услышанное. Потом спросила:

– Кларенс считает, что отец он?

Антон рассмеялся:

– Если и считает, он не так глуп, чтобы об этом болтать.

– А где ребенок теперь?

– Мне-то откуда знать? Мне до него дела нет.

Штандер пошаркал сапогом по гравию. Его насквозь проспиртованный рот был слегка приоткрыт. На другом берегу Джейн и Джим уже растворились на фоне темных холмов. Влага, висевшая в воздухе, такая освежающая днем, теперь неприятно липла к лицу. При каждом вдохе во рту появлялся неприятный привкус. Легкий ветерок пускал серебристую рябь по поверхности ручья, но под ней угадывалась пугающая тьма.

– Брр, – поежился Антон. – Пойду-ка я внутрь.

6

Можно было представить, что они уже в Сельме. Гости постепенно расходились. Первыми, бросая тревожные взгляды на темнеющее небо, ушли кузены, Пегги и Том. Элис не слишком хорошо их знала, но не сомневалась, что они с куда большей охотой сидели бы у очага с кошками на коленях, чем переминались с ноги на ногу в толпе незнакомцев вдали от дома.

И все-таки она была им признательна – они провели почти весь вечер подле Этель. В какой-то момент Этель достала свой бархатный мешочек с самородками и, вынимая их по одному, разложила всю коллекцию перед Пегги. Самородок в форме сердца. Самородок, похожий на черепаший панцирь. Самородок с дырой в центре, как у пончика, – из него выйдет отличная подвеска. И Пегги, идеальная зрительница, охала и ахала при виде каждого маленького сокровища и ни за что на свете не могла решить, какое из них лучше – каждое было по-своему восхитительно.

Пары и женатые мужчины ушли, а вот от холостяков избавиться было сложнее. Кларенс даже сказал: «Забирайте остатки виски к себе в палатки», но, вместо того чтобы тут же разойтись, они мялись на месте, а мускулистые руки Питера Шуттлера сжимали бутылки, как пару гусей. Сначала работники попрощались с Генри – его все любили. Потом Кларенс обошел каждого, похлопал по плечу, долго жал мозолистые ладони. Он пожелал каждому «быть небледным и небедным» – в тот год у них появилась такая присказка. Тем, кто собирался остаться на зиму, он посоветовал «работать усердно, но не переусердствовать». Иными словами, «не умрите здесь у меня, как те двое в прошлом году».

Наконец дверь за последними гостями закрылась.

Элис отвела Этель в спальню и вернулась в главную комнату.

– А куда подевалась Джейн?

– Слушай, оставь ее сегодня в покое, – ответил Генри. – Вытащим наружу кончик веревки, и Джейн сможет поднять щеколду. Парни до самого утра будут куролесить у своих палаток. Да и разве может она заблудиться в этих холмах?

Вдруг дверь открылась, задев Генри.

– А вот и я.

– Боже, ты меня напугала.

Джейн в ответ сказала что-то шутливое, но Элис не смогла разобрать, что именно. Потом она прошла в кухню и задернула за своей спиной занавеску.

Генри поднял брови:

– Вот так так.

Кларенс пожал плечами. Генри закрыл дверь. На этот раз он втянул веревку внутрь, чтобы попасть в хижину с улицы было нельзя.

Мужские голоса снаружи затихли. Кларенс зевнул. Он подтолкнул скамью к столу, повесил коричневый бархатный мешочек с самородками на крюк у двери, упал в кресло-качалку и вытянул ноги, как делала Этель. Сплетя пальцы, пристроил руки на живот и закрыл глаза.

– Эй! – Генри слегка пнул сапог брата. – Иди-ка ты к себе в спальню. Это я собирался спать в кресле.

– Сочувствую, – пробормотал Кларенс, не открывая глаз.

– Если хочешь, можешь лечь на чердаке, – предложила Элис, – а я пойду к Этель.

– Очень любезно с твоей стороны. – Генри посмотрел на невесту, и его взгляд потеплел. – Ну ладно, я и на полу устроюсь. Чего я точно не хочу, так это чтобы из-за меня беспокоили миссис Берри.

Элис медлила у веревочной лестницы и никак не решалась начать по ней взбираться, безмолвно нависая над Генри и Кларенсом. Один завозился, устраиваясь поудобнее. Другой зевнул. Засыпающие братья выглядели такими похожими, что казались почти одинаковыми, совсем как в ее первый день на при исках, когда Генри возник в дверях, приветственно распахнул дверь и, раскинув руки, пригласил их войти. Тогда ее переполняли надежды и любовь к родным. Она гордилась своей сестрой, потому что та вышла за Кларенса, когда он был обычным фермером-бедняком. А теперь и она сама скоро станет Берри. Если бы кто-нибудь сказал ей об этом три месяца назад, она бы не поверила. Сочла бы досужей фантазией.

От волнения у нее взмокли ладони, взгляд метался по комнате, ее переполняло возбуждение. Ее не особо интересовало, как Кларенс жил до женитьбы. Глупо винить мужчину двадцати семи лет за то, что его тянет к женщинам. Неважно, насколько чист он был перед днем свадьбы, важно, насколько он чист сейчас. Девушек из прошлого не берут с собой в настоящее, но Кларенс приветил Джейн. Пустил ее жить в свой дом. Если Джейн действительно родила от него ребенка, а его собственная жена не может иметь детей, то такой поступок ни в какие ворота не лезет. Этель это убьет. Неужели он не понимает? Но зачем он нанял Джейн? Ее-то резоны ясны – быть к нему как можно ближе. Но зачем ей это позволять?

Похоже, ты знаешь толк в том, как запускать когти в миллионеров.

Пусть себе оскорбляет ее, но она должна защитить свою сестру.

Прокравшись мимо спящих мужчин, Элис выглянула в окно. Рабочие развели на холмах два костра. Похоже, они там отплясывали. На фоне оранжевых всполохов мельтешили силуэты, нечеткие с такого расстояния. Вдруг Генри издал раскатистый, скрежещущий храп, и Элис дернулась. Из спальни не доносилось ни звука. Из-за кухонной занавески тоже. Что Джейн замышляет, как собирается объяснить утром невымытую посуду? Никто не отпускал ее сегодня.

Элис отодвинула кухонную занавеску. Джейн вскинула голову. Она сидела перед ведром на полу в дальнем конце кухни, от ведра шел пар, руки Джейн были в воде по самые края закатанных рукавов. Рядом на полу стояли тарелки и чашки. Огонь в печи едва теплился, но ноги Элис все равно обдало жаром.

– Я слишком шумела? – нахально спросила Джейн.

– Нет. – Элис смутилась.

Джейн не изменилась, но все вокруг нее будто стало другим. Джим, ее брат, украл у Кларенса золото. Возможно, он считает это платой за все то, что люди вроде Кларенса украли у него самого. Но если все обстоит так, как сказал Штандер, у них есть права на деньги Кларенса – это права ребенка и его матери.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – произнесла Элис, собравшись с духом. – Можешь не вставать. – Колено Джейн, натянувшее было юбку, опять опустилось на пол. – Я знаю, что выразилась недостаточно ясно, когда говорила, что могу остаться здесь на зиму. Дело в том, что мы с Генри помолвлены. Никто еще не знает. Даже Этель и Кларенс не знают.

Джейн опустила тарелку в ведро.

– То есть я первая, кому вы рассказали?

– Получается, что так.

Джейн с каким-то пустым выражением лица вытерла руки о передник. Она явно не собиралась терять самообладание – добрая христианка, умеющая сдерживать свои чувства. Пустое выражение лица сменилось надменным.

– Тогда для меня честь первой пожелать вам счастья.

Ну да. Элис этого ожидала. Она подготовилась. Слова полились, словно быстрый ручей, текущий из озера длительных размышлений:

– Я подумала, ты заслужила, чтобы мы предупредили тебя заранее. Учитывая, сколько людей сейчас сюда приезжает, особенно женщин, найти работу будет не так-то просто. Когда Генри в последний раз был в Доусоне, пять разных женщин спрашивали у него, не нужна ли ему прачка. И все они были учтивы и аккуратно одеты, все из порядочных семей. Каждый день приезжают новые группы. Все совсем не так, как тогда, когда Кларенс тебя нанял.

Молчание.

Потом Джейн сказала:

– Знаете, да. Тут вы, пожалуй, правы.

Они все ближе – опасно близко – подходили к черте, с каж дым шагом все больше раскрывая взаимную неприязнь.

– Антон Штандер сегодня рассказал мне кое-что, чего я не знала. Он сказал, что вы с Кларенсом познакомились еще в девяносто пятом. Это правда?

Джейн промолчала. Взяла тарелку с остатками мяса, сгреб ла их в отходы и аккуратно погрузила тарелку в воду. Ее взгляд говорил: твоя сестра уже замужем, ты скоро тоже выйдешь замуж, какое тебе дело, маленькая ты дрянь, правда это или нет?

– Он много что рассказал, – продолжала Элис. – Боюсь, я не все могу повторить. – Презрение колотилось в груди, горячими волнами расходилось по кухне. – Но, пожалуй, теперь я понимаю, почему ты считаешь, что тебе задолжали.

Джейн пожала плечами и отвернулась, словно давая понять, что разговор окончен. За занавеской послышался скрип – кто-то заворочался во сне.

– Кларенс не будет вечно терпеть такое вопиющее поведение, – прошептала Элис. – Надеюсь, ты это понимаешь. Надеюсь, твой брат тоже это понимает.

Ответа по-прежнему не было.

– Богом клянусь, если я смогу доказать, что золото украл твой брат, я не успокоюсь, пока его не повесят.

Джейн перестала мыть посуду. Она слегка оперлась на край ведра, чтобы не потерять равновесие, и взглянула на Элис:

– Спасибо, что сказали о женщинах в Доусоне. Очень мило с вашей стороны обо мне подумать. С самого первого дня вы обо мне удивительно много думаете.

7

Несколько часов спустя Элис, еще не остывшая от возбуждения, проснулась на своем чердаке от рассерженных голосов. Под скошенной крышей, у самой ее подстилки, выстроился ряд сутулых троллей, ее самодовольных соседей, вызывавших слишком сильные чувства у слишком многих людей. Было темно – по-настоящему темно. Сентябрь не заигрывал с ночью, как летние месяцы. Ночь набирала силу. Набирала плотность, вес. Теперь она набрасывала на хижину одеяло, какие круглый год набрасывала на дома в большинстве мест на планете.

Сквозь люк в полу проникал отблеск свечи. Приглушенные голоса прокатывались под стропилами. Элис не могла разобрать ни слова и даже не понимала, кто говорит. Мужчина и женщина? Двое мужчин? Она примеряла голоса к знакомым лицам. Кларенс и Этель, Этель и Генри, Генри и Джейн, Джейн и Кларенс, а может, Кларенс и Генри. Или Джим. Шепот звучит у всех одинаково.

Она села на подстилке, потом беззвучно подползла к люку на животе.

Хлопнула входная дверь. Элис ждала. Свечу задули. Под мешками с золотом открылась и снова закрылась дверь спальни. И тишина. Глаза Элис привыкали к темноте, все ее чувства бы ли напряжены. Она осторожно выглянула в открытый люк. В темноте медленно проступали детали обстановки.

Ей в голову пришла идея. Зародыш идеи. Можно было про сто снова лечь на тюфяк и забыть обо всем, а можно… Но хватит ли ей духу?

8

Было уже довольно поздно, но печь оставалась холодной. В углу, на обычном месте, лежала свернутая подстилка. Завтрак для Этель не был готов. Сумка Джейн исчезла, как и металлический крест.

– У нас пропала кухарка, – громко сказала Элис, почти прокричала, но Генри, спавший на полу, даже не шелохнулся.

Кларенс, конечно, уже все знал. Он сидел за столом, прихлебывая воду из чашки, и хмуро, обиженно глядел прямо перед собой.

– Что случилось? Вы с Джейн поссорились? – Глаза у Кларенса были расчерчены ярко-красными жилками. – Ты нас слышала?

– Я проснулась от голосов, но не прислушивалась. Решила, что это вы с Этель, и осталась наверху. Подумала, что не мое дело.

– Это была не Этель. Джейн разбудила меня около трех. Она была одета, выглядела расстроенной. Сказала, что уходит прямо сейчас, что она уже собрала вещи и никто ее не остановит. Похоже, она считает, что в нашей семье плохо с ней обходились. Мол, она знала, что работа будет нелегкая, но рассчитывала остаться на зиму, хотя, клянусь, я ей ничего такого не обещал. Генри не согласился бы. Она попросила, чтобы я заплатил ей за месяц, и я отдал ей деньги. Она отправилась в Доусон искать новое место.

– И, полагаю, говорить о нас всякие гадости, – добавила Элис. – Но мы это переживем.

Она открыла печную заслонку и начала разводить огонь. Оранжевый всплеск пламени, и вот уже уютно затрещали поленья. Как легко Кларенс устранился. В нашей семье плохо с ней обходились. Как будто не он ее нанял.

На плите стоял котелок с водой. Элис накрыла его крышкой и вернулась в комнату.

– Этель еще спит?

– Да. Она не проснулась.

– Не проснулась?

– Я имею в виду, когда Джейн уходила.

– Это хорошо. Не хватало ей переживать из-за Джейн.

– На самом деле у меня для нее плохие новости. Я просто боюсь ей сказать.

– О чем?

С каждым словом Кларенс склонялся все ниже, как будто беда придавливала его к земле, подбородок уперся в сцепленные руки.

– Думаю, я был не прав насчет Фрэнка, – пробормотал он.

– Фрэнка – в смысле, твоего брата Фрэнка?

Едва заметный кивок.

– Я не могу найти мешочек с самородками. Вчера Этель показывала свои самородки Пегги. А я, когда все разошлись, повесил мешочек на крюк рядом со шляпами. Утром проснулся с дурным предчувствием. Смотрю – а его нет.

Элис подошла к двери и принялась одну за другой снимать шляпы с крюков.

– Ты уверен, что не убрал его куда-то еще? Может, отнес в спальню?

– Уверен.

Дверь в спальню была закрыта.

– Поищем попозже.

– Их забрала Джейн, – угрюмо сказал Кларенс. – Искать незачем. После того как я повесил мешочек, здесь чужих не было. И это еще не все. Джим тоже исчез, парни сообщили мне об этом двадцать минут назад, хотя он собирался работать всю зиму. – Кларенс глубоко вздохнул, совсем как лошадь, и только легкое, завершающее вздох покашливание прозвучало с человеческой обреченностью. – Ты была права.

– Перестань. У меня не было доказательств.

– Ты знала, что это не Фрэнк.

– Я просто считала, что он слишком гордец, чтобы воровать.

– Господи. Бедная Этель. Она этого не заслужила. Она два сезона собирала свою коллекцию.

– А сколько они стоили, если не секрет?

– Тысячи полторы. Куда меньше, чем украденные мешки с породой. Но они были…

– Дороги ей.

– Да. – Кларенс взглянул на дверь спальни.

– Хочешь, я ей скажу? – предложила Элис.

– Нет. Я сам.

Вода закипела. Элис вернулась на кухню и встала так, чтобы ее не было видно из комнаты. Со дна котелка поднимались пузыри. Элис прижала руку к груди. Она стояла не шевелясь, не издавая ни звука, чувствуя, как сильно бьется сердце.

9

Корабль ушел без них. Кларенс купил билеты на «Орланту» – пароход, отплывавший только на второй неделе октября, и много дней не находил себе места. Он был очень суеверен во всем, что касалось изменения планов, но в то же время чувствовал, что не может уехать, оставив дела в столь неопределенном состоянии. Разумеется, он был уверен, что теперь из-за него все погибнут, особенно когда Генри принес известие, что пароход «Сосны Каролины», на котором они собирались плыть изначально, достиг Сан-Франциско без происшествий и даже раньше, чем ожидалось. Ужасно, просто ужасно давать слишком много воли воображению. А вдруг он променял безопасный рейс на прóклятый? – вопрошал Кларенс раз за разом. Что на это можно было ответить?

Узнав о пропаже самородков, Этель расплакалась. Она старалась сдерживаться ради мужа, но не могла остановиться, лишь громко повторяла сквозь всхлипы, как глупо с ее стороны так реветь. Истинная сущность Джейн ее потрясла, Этель не ожидала от кухарки такой низости. Но больше всего ей хотелось как можно скорее о ней забыть. Самородки – ерунда. Не так уж они и важны для нее. Этель вытирала глаза и смеялась над собой, а по лицу все бежали слезы.

Шлюз больше не работал. Горы породы, весной возвышавшиеся в человеческий рост, почти исчезли. Вскоре неуклюжих троллей, соседей Элис по чердаку, начнут перетаскивать вниз, и она с ними расстанется. Она пощупала мешок, и самородки, сдвинувшись, скрежетнули. Но сколько бы она ни трогала золото, ей оно не принадлежало.

Она так и не получила от Кларенса ответа на вопрос, сколько у него денег, да и никто в Клондайке не стал бы на такой вопрос отвечать. Скрытность эта была вполне объяснима, болтать о своих деньгах не только бестактно, но и невыгодно. Канадское правительство забирало десять процентов от добычи каждого, кто пересекал границу, потому лучше, если сумма будет неопределенной. В зависимости от того, какой попадется чиновник, ее можно было занизить на пятьдесят, а то и на триста тысяч.

– И что? – как-то спросила Элис у Генри, кидая в кипящее масло куски лосося, тыкву и зеленую капусту, спросила громко, чтобы слышали все в хижине. – Он думает, я стану ходить вдоль ручья и разбалтывать его секреты? Или возьму мел и напишу число у нас на двери?

Она могла бы пристать с расспросами к Этель, но ей казалось, что это неправильно.

А вот Генри был слишком в нее влюблен, чтобы спокойно смотреть на ее раздражение. После ужина, пока она убирала тарелки, он улучил момент, когда они остались в главной комнате одни, обвил ее за талию, притянул к себе на колени и прошептал в ухо:

– Один миллион четырнадцать тысяч двенадцать долларов, вот сколько.

10

Тем временем рана начинала гноиться. День шел за днем. Календарь крутился на металлическом каркасе, а Кларенс по-прежнему страдал и не мог ни на что решиться. Надо ли заявить о трех кражах конной полиции? Его беспокоило, что в таком случае нужно будет назвать подозреваемых – Джейн и Джима. Он боялся, что тем самым бесповоротно решит их судьбу, и это будет уже на его совести. Элис настаивала. Генри тоже – по наущению Элис. Чарли ходил по тонкому льду, уверенно рассуждая о справедливости американских, ой, точнее, канадских законов. Даже Этель, которая терпеть не могла спорить с мужем, однажды отважилась спросить: «Что скажут наши соседи, если мы не заявим о кражах?» Все были озадачены, и никто не понимал того, что понимала Элис: Кларенс обвинил Фрэнка, потому что всем сердцем желал, чтобы это в самом деле был он, ведь только сильный страх, сильное чувство вины, сильная любовь или какая-то их комбинация могли заставить Кларенса вести себя так неразумно.

В квадратное отверстие на полу чердака проникал слабый свет от пламени свечи, и Элис, встав на четвереньки с постели, двинулась на это сияние, словно мотылек. К человеку, склонившемуся над столом с пером в руке.

Это было редкое зрелище. По словам сестер Кларенса, Нелли и Коры, за всю весну и лето девяносто пятого года он написал домой всего дважды.

– Надеюсь, это записка для конной полиции?

Кларенс отложил перо:

– Тебе самой еще не надоело?

– Значит, ты просто так их отпустишь? Эта женщина обокрала тебя, обокрала твою жену, но ты слишком труслив, чтобы о ней заявить, как сделал бы любой нормальный человек. Джим стащил у тебя из-под носа десять тысяч долларов.

– Если я готов про это забыть, почему ты не можешь оставить меня в покое?

– Да хотя бы из-за самородков Этель. Ты сказал, что только они стоили полторы тысячи.

– Это гроши.

– Ах, вот что? Тогда я тоже хочу. – Она протянула руку.

Он был не так наивен, чтобы принять это за шутку. Его глаза этим вечером напоминали бездонные озера. Заглянешь в них – и тебя тут же потащит на дно.

– Придется тебе как-то загладить вину перед беднягой Фрэнком.

– Ма и так за меня скоро возьмется. Тому, кто возвел напраслину на ее первенца, полагаются адские муки. Можешь мне поверить, она отлично справится без твоей помощи.

– В Доусоне ничего не слышали о Джейн?

– Нет.

– Значит, они укрылись в индейском поселении. Я так и ви жу, как они сидят у костра, а на одеяле перед ними рассыпано золото, чтобы дети могли на него полюбоваться. Они над нами смеются.

– Кроха, не пытайся меня разозлить. Не выйдет.

Он толкнул перо. Оно покатилось по неровному столу и замерло, наткнувшись на сучок. Кларенс откинулся на стуле и запахнул куртку.

– Даже если они соорудили мое чучело и набили его лошадиным навозом, мне нет до этого дела. Когда мы прибудем в Сан-Франциско, губернатор, мэр и вся конторская мелюзга выстроятся в очередь, чтобы пожать мне руку. Ты правда считаешь, что мы станем обсуждать пару жалких индейцев?

– Еще как станете. Ты расскажешь им забавную историю о чертовке, которая украла у тебя золото, и только ее и видели. Они как раз любят такие байки – сразу принимаются радостно хохотать. – Элис поджала пальцы ног – пол был холодным – и отвела взгляд. – Навоз, – прошептала она себе под нос. – Вот уж точно.

11

Каждая стычка с Кларенсом придавала ей смелости, с каждым днем ее внутренний огонь разгорался все жарче. Когда-то, еще на маршруте, она сжималась от одного его недовольного взгляда. Когда-то Кларенс мог ее уязвить. Он швырнул ее на землю в палатке в Шип-Кэмп, он разорвал ее купчую. Но потом он дал ей отползти и зализать раны. Теперь она встала на ноги и, когда время пришло, с радостью обнаружила, что шрамы уже не саднят. Они ее больше не тревожили. Они лишь подтверждали, что она умеет сражаться.

Осень в Клондайке скоротечная, и вскоре вовсю разгулялась самая настоящая зима. Элис считала каждый день, каждый час. До отправления в Доусон оставалось тринадцать дней. Этель снова впала в угрюмую вялость, немыслимую для той бодрой, счастливой женщины, которой она была до страшной болезни, одолевшей ее весной. Элис же никак не могла успокоиться. Письмо домой было лаконичным. Запись в дневнике и того короче. Элис перебрала ключевые моменты своей жизни и осталась этой жизнью недовольна.

Перед печкой, на старой подстилке Джейн, лежал Кларенс. Было темно, шел второй час ночи. На серых углях плясали оранжевые всполохи. Они казались такими круглыми и гладкими, что хотелось открыть заслонку и зачерпнуть их голой рукой. Видимо, Этель плохо спала, раз Кларенс отправился искать одиночества, но напрасно он надеялся на спокойствие. Он лежал на боку, подложив ладони под щеку: маленький мальчик с картинки из книжки.

– Я знаю, что ты не спишь, Кларенс. К твоему сведению, мы всегда знаем, спишь ты или нет, потому что во сне ты храпишь.

Кларенс перевернулся на спину и застонал. Он не готов был сразу выйти из роли. Рядом с ним на полу стояла пустая банка из-под персиков, из банки торчала ложка.

– На прощальном вечере Антон Штандер кое-что мне рассказал.

– Правда? – пробормотал Кларенс.

– Я не могла заснуть, все об этом думала, и решила, что ты тоже не имеешь права спать.

Он наконец открыл глаза:

– А право закатить тебе оплеуху я имею?

– Он сказал мне, что у Джейн был ребенок.

– И ты веришь всему, что говорит Штандер?

– Я хотела бы доверять тебе.

– Осторожнее, Кроха. – Он сел. – Ты играешь с ог-нем.

– А что мне делать? – прошептала она. – Я хожу кругами, пытаясь разобраться в твоих поступках. Что бы у тебя ни было с Джейн, если все это правда, то это только начало. Потом ты нанимаешь ее кухаркой. Позволяешь Джиму тебя обокрасть. Дальше – больше. Ты позволяешь Джейн безнаказанно прикарманить самородки Этель, словно это твой подарок ей. Даже когда ты наплевал на украденную породу, я была уверена, что плохое обращение с Этель ты никому не спустишь. А ты знаешь, что однажды Этель услышала разговор Джейн и Джима в кладовой? Они говорили о каком-то ребенке. Этель решила, что они говорили о ней – о ее болезни. А если бы она услышала больше?

Он молчал, но было видно, что внутри него закипает ярость.

– Прости. – Умелый маневр: она перешла на примирительный тон. – Но ты ведь понимаешь, что Этель такого бы не вынесла. Больше всего на свете она хочет ребеночка, хотя, возможно, у нее никогда детей не будет. Ты так ей и не сказал, что именно говорил доктор Мурхэд. Что тот ничего хорошего не обещал.

– Три года назад, – медленно проговорил Кларенс, – во время моей первой экспедиции сюда, я высадился в Дайи с пятьюдесятью долларами в кармане, это было все мое достояние. А посмотри на меня сейчас. Все может измениться так быстро, что ты даже глазом моргнуть не успеешь.

– Да уж, – улыбнулась Элис. – Разве что проморгаешь три кражи подряд. – Он хотел что-то сказать, но она его оборвала: – Проблема в том, Кларенс, что тело женщины – не золотоносная жила. Трудолюбия и настойчивости тут недостаточно.

– Для девицы ты слишком много об этом знаешь.

– Ты считаешь меня недотрогой, а я, между прочим, помолвлена с твоим братом.

Вот теперь она его расшевелила. Он и в самом деле не знал. Она думала, что ему могла сказать Джейн или Генри мог проболтаться, но на лице у Кларенса проступило искреннее изумление.

– С Генри?

– А с кем еще?

– Ваши Мойе и Пойе в курсе?

– Еще нет. Но ты же понимаешь, что они порадуются за меня. Они ведь уже и не надеялись меня пристроить. Да и кто станет возражать против Берри?

Кларенс что-то буркнул в ответ.

– И это твои поздравления? – засмеялась Элис. – Только подумай, Кларенс, мы с тобой будем дважды родня. Но, пожалуйста, не говори Этель. Я жду, когда у нее выдастся хороший день, и тогда удивлю ее за десертом. Сюрприз! – Она снова рассмеялась. – Видишь? У меня тоже есть тайны. Только хорошие.

– Хватит, – простонал он. – Джейн и Джима здесь больше нет. Просто забудь про них.

Он устремил на нее напряженный, исподлобья, взгляд, а потом тихим голосом, в котором звучали одновременно раздражение и тоска, задал вопрос, и Элис вдруг осознала, что пусть это и не всегда очевидно, но Кларенс и в самом деле умен и именно потому так преуспел:

– Чего именно ты добиваешься?

12

Ящики с золотом заколочены, одежда выстирана и сложена в баулы, котлы отдраены, занавеска с кухонного дверного проема исчезла – вывешена на просушку на улицу, где ей предстоит выцветать на солнце, пол очищен от грязи, которую вечно заносили в дом на сапогах, поднятая пыль рассеивалась сверкающим облаком, кружась в дневном свете, лившемся из раскрытой двери. А мысли Элис уносились за тысячи миль, через океан, – но не в Сельму, а к соленому утесу с позеленевшими камнями и небольшому участку земли с маленьким белым домиком, в котором однажды поселятся ее родители.

Она по ним скучала. Наверное. Интересно, обрадуются ли они ее помолвке с Генри или им будет жаль расставаться с последней дочерью? Она опустилась на колени, чтобы протереть ножки стульев. Не потому что Генри обратит на это внимание, а потому что ей хотелось оставить хижину идеально прибранной. На календаре пятое октября. Как только Кларенс даст команду, они отправятся в Доусон, в последний раз насладятся приветственными криками, которыми их там встретят, и на рассвете одиннадцатого октября поднимутся на корабль. Этель была уже полностью одета. Она сидела на табуретке у печи и помешивала бобы. Хижину наполнял знакомый запах, рыхлая желтоватая кашица с виду напоминала подслащенную желчь.

– Вы уже слышали? – выпалил Генри, вваливаясь в хижину.

Элис, встрепенувшись, крикнула, чтобы он снял сапоги. Он повиновался, разулся и с хрустом размял пальцы ног.

– Джейн в городе. Мы думали, она поступила благоразумно и перебралась куда-нибудь ближе к Серкл-Сити, а она преспокойно разгуливает по набережной в Доусоне в шелковом пальто и соломенной шляпке с бантом. Ее видел один из наших соседей. А, я забыл, у нее еще и веер в цвет пальто, из голубого шелка с белым кружевом. Ей не сказали, что Кларенс еще не уехал. Я думаю, дело в этом, вы же еще на прошлой неделе должны были отбыть.

Генри прошел в камбуз, а Элис выскочила из хижины и помчалась вдоль берега, высоко подобрав юбки. Она чувствовала на себе взгляды двоих рабочих с загрубевшими, грязными лицами. Один сжимал черенок лопаты, другой толкал тачку.

Наконец она нашла Кларенса – в руке молоток, в зубах гвозди. Он заколачивал рабочие шурфы, защищая их от скорого снега. В прошлом году он доверил эту работу Штандеру, и они потеряли два шурфа, когда весной засыпавший их снег растаял и обвалил земляные стены.

– Генри говорит, что Джейн в Доусоне.

Кларенс выплюнул гвозди в руку.

– Я знаю. По пути в хижину он завернул ко мне.

– Джим тоже с ней?

Кларенс помедлил. Вероятно, решал, что именно удастся от нее утаить.

– Сегодня утром он был на приисках. На рассвете парни видели, как он ошивался возле палаток и что-то искал. Он думал, мы уехали на всю зиму. Ричардс и Хэндлер его прогнали.

– Он что-нибудь сказал?

– Что не понимает, почему ему нельзя забрать свои вещи.

– Ну конечно. Он ничего не боится. Да и с чего бы?

Вечером все говорили нервно, перескакивая с темы на тему, – так робкая птица пьет, едва опуская клюв в воду. Говорили о Доусоне, о Сельме, о том, чтó работники – «парни» – станут делать со своим заработком, о приближавшемся возвращении домой. Но всем было не по себе. Все к чему-то прислушивались. Теперь и другие осознали опасность, которую Элис предчувствовала все лето, но что-то менять было уже слишком поздно.

Наконец тарелки были вымыты и протерты. Хозяин с хозяйкой отправились в спальню. Генри, сидевший в темном углу, раскинул руки, и Элис шагнула в его объятия. Он прижал ее к себе и стал раскачиваться, словно где-то рядом играла музыка. Скоро для этого танца им не нужно будет отгораживаться друг от друга четырьмя слоями шерстяной одежды, скоро, быть может, у нее в животе, как суслик, свернется маленький Берри. Она была готова. Она сказала, что Джейн и Джим ничего не боятся. Она в самом деле так думала, но, кроме того, понимала, почему признание их смелости далось ей так легко. Ведь то же самое можно было сказать и о ней.

13

По холмам громким эхом разносился собачий лай. Было еще темно, и Элис спросила себя, сколько же ей удалось поспать. Небо за маленьким круглым оконцем было черным, ручей поблескивал подрагивающей лунной дорожкой. Снизу доносились шаги и взволнованные голоса. Элис быстро натянула теплые носки и спустилась. Этель с застывшим восково-бледным лицом стояла, прислонившись к двери спальни, Кларенс спешно натягивал брюки, Генри, полностью одетый, нахлобучивал шляпу. Снаружи надрывались собаки. Спускаясь по лестнице, Элис услышала голос Генри: «Черт, да в чем дело?» Он выглянул в окно и сказал уже более спокойно:

– Сюда кто-то идет.

Их было двое, зимние рабочие, Мэтью Ричардс и Джефферсон Хэндлер. Кларенс снял со стены ружье, дверь открылась, и парни ввалились в хижину, следом протиснулся пес по кличке Гром.

– А теперь он собирается нас застрелить! – воскликнул Хэндлер так, будто всю дорогу перечислял, чего он натерпелся от босса, и вдруг оказался в последнем акте трагедии.

Кларенс с недоумением уставился на них.

Генри хотел было погладить Грома, но тот предупреждающе зарычал. Морду собаки наискось пересекала рана, на шерсти запеклась кровь.

Хэндлер торопливо объяснил, в чем дело. Ночью Джим снова появился у палаток. Уходя, он полоснул ножом бедного пса, которого обучили лаять на индейцев.

Они проснулись от лая, добавил Ричардс, но Джим к тому времени уже исчез. Они услышали, как скулит Гром, что для него необычно, сроду за ним такого не водилось. Тут-то они и увидали, что у него вся морда в крови. Ричардс решил проверить палатку, в которой оставались вещи Джима, – так и есть: внутри все было перерыто, шкуры раскиданы, и кое-чего недоставало. Пропали топор, ложка с украшенной бисером ручкой, оловянная миска, табак и трубка.

– Говорят, вы так и не заявили о кражах, – сказал Хэндлер. – Три кражи за два месяца, а кавалеристы ни сном ни духом.

– Мы считали, что это Фрэнк, – неубедительно произнес Генри, защищая брата.

Но Хэндлер отмахнулся:

– Поговаривают, что у вас слабость к индейцам.

Кларенс на глазах терял уверенность в себе. Под натиском возмущенных работников его авторитет рушился буквально с каждой секундой. А Хэндлер тем временем загибал пальцы, перечисляя, что еще украл Джим. Не этой ночью, а за все лето – сейчас-то ясно, что все пропажи на его совести. Четыре картофелины, пара подтяжек. Хэндлер заявил, что теперь надо бы пересмотреть счета, хотя с ним давно расплатились сполна. Сказал, что тела у индейцев более гибкие, чем у нормальных людей. Он слышал об одном тлинките, который мог просунуть средний палец в замочную скважину и открыть дверь изнутри.

– Сейчас мы его спугнули, – подытожил Хэндлер, – но зуб даю, это только начало.

Стекло в окне содрогнулось от порыва ветра.

– Господи. – Генри обессиленно опустился на стул.

Этель так и стояла неподвижно у двери, только прижала ко рту ладонь.

Мужчины заспорили, на приисках ли еще Джим или бродит неподалеку, выжидая подходящий момент. Кларенс считал, что индеец ушел, но Хэндлер и Ричардс яростно возражали, и никакие уверения не могли заставить их вернуться в палатку.

– Ладно, – сказал Кларенс, – поспите в кладовой. Но смотрите не сожрите там половину припасов.

Парни обрадованно закивали. В кладовой не было окон, только массивная дверь, запиравшаяся изнутри на такой громоздкий засов, что, вероятно, даже волшебные пальцы индейца с ним не справились бы.

Когда рабочие ушли, Элис сказала, глядя на Кларенса:

– Я бы не стала там спать даже за все твои миллионы. Если Джим подожжет хижину, они до последней минуты ничего не узнают. Оттуда будет не выйти, и они сгорят, как спички.

– Какой ужас! – Глаза у Этель расширились. – Неужели такое возможно?

– Нет, конечно же, нет. Брякнула не подумав. Этель, прости, пусть Кларенс тебя уложит, а я приготовлю чай. Нам всем не помешает хорошая чашка горячего чая.

Просто прелесть, как охотно все они ее послушались. Кларенс увел Этель в спальню, а Генри, повинуясь движению подбородка Элис, направился за ней в кухню. Никто не заметил ее неуверенности, но на самом деле она была потрясена. Она не ожидала, что Джим вернется, пусть даже чтобы забрать свои вещи.

– Я за тебя волнуюсь, – шепнула она, когда они остались с Генри вдвоем. – Я не хотела говорить такого при сестре, но меня всю трясет. А что, если Джим опять придет в лагерь? Он может напасть на тебя, а мы будем далеко и ничего не узнаем.

Генри раздулся от гордости, обрадованный, что она беспокоится за него.

– Я не боюсь. Мы с Джимом всегда ладили.

– Боже, Генри, все гораздо серьезнее. Джейн и Джим считают, что у нас, американцев, нет права здесь находиться. Что у нас нет прав ни на один самородок, который мы достали из их земли. Эти колья, которыми столбят участки, что они значат? Это ведь просто палки. Как воткнул, так и вынул. Чтобы они что-то значили, надо в них верить, а индейцы не верят. У них нет причин верить, и я их не виню. Больше того, я хорошо их понимаю. Я бы на их месте тоже не согласилась отдать свою землю, я бы боролась. Использовала любые уловки. И именно это меня пугает.

Генри моргнул. Слова лились из нее бурным потоком, а он, казалось, не понял и половины.

– Участки – это закон, – сказал он. – Как только ты застолбил землю и подписал документы, ничего уже не изменить.

– Документы? Ты просто вдумайся. Что значат для Джима учетные книги в доусоновском архиве? А бледнолицые людишки, которые их охраняют? Да каждый из них не шире его руки.

Генри фыркнул, желая перевести все в шутку.

– Джим не сильнее меня. Он не страшный великан из-под земли.

– Да, но сейчас зима. Что, если он придет, пока ты спишь?

– У меня есть собаки.

– Мы видели, как он боится собак.

Во взгляде Генри нарастала растерянность, лицо его будто обвисло. Он медленно проговорил:

– Стану проверять, заперты ли дверь и окна. И спать буду с ружьем в обнимку.

– В обнимку с заряженным ружьем?!

– Ну, прислоню к стене у постели.

– Чудесно, но только если ты собираешься все семь месяцев просидеть взаперти, – не отступала она. – Но допустим, однажды утром ты решишь выйти наружу. Откуда ты знаешь, что он не будет ждать тебя за порогом?

Над чайником поднялся пар. Грязь обращается в воду, вода – в чай. Семья из Калифорнии отправляется на север, бедняки становятся миллионерами. Индеец, который в апреле спас им жизнь, в октябре их убьет. Почему нет? Все это такие несложные превращения.

Она представила, как Генри лежит на земле перед дверью хижины, тело разрублено посередке, видны влажно поблескивающие внутренности. Кожа мертвенно-бледная, руки сложены на груди. На лбу высится пирамидка из желтых самородков.

– Что же мне делать? – вздохнул Генри.

– Ты должен поговорить с братом. Скажи ему, что, отказываясь обратиться в полицию, он подвергает тебя опасности. Он-то скоро уютно устроится в гостинице в Сан-Франциско, а как же ты? Через неделю весь Клондайк будет знать, что на Эльдорадо есть участки, которые никто не охраняет. Если мы не остановим Джима сейчас, он приведет друзей, и они примутся хозяйничать по всему ручью. Напомни ему, что Джейн украла самородки Этель. Они ни перед чем не остановятся. Иди к брату и все ему скажи.

14

Над землей – над холмами, потом над ручьем – разливался серый рассвет, и оказалось, что, как ни странно, все вокруг в точности такое же, как вчера. Но что будет дальше? Скоро сбросившие листву холмы будут выпотрошены, берега размоет. К концу следующего сезона все изменится еще сильнее, а еще года через три, возможно, эти дикие места будет уже не узнать.

– Мы в Доусон, заявить о краже конной полиции, – сказал Кларенс таким тоном, будто это была его собственная идея. – Или мне оставить Генри за вами приглядывать?

Они отказались: важнее было отправить мужчин вдвоем. Но не успела дверь захлопнуться, вся уверенность Элис испарилась. Она еще ни разу не оставалась в этих чужих краях без защиты Кларенса или кого-нибудь из его людей. Сейчас же они с сестрой ничем не отличались от любых двух женщин, которые дрожат, едва заперев дверь. Однако в хижине все было просто и понятно: четыре неровные стены из горизонтальных досок; веревочная лестница, ведущая к люку в потолке. Две спящие собаки под крепким столом. Пустые железные крюки у двери. Череп бизона с черным кружевом на рогах. Этель вытащила в центр комнаты кресло-качалку. На кресле лежал забытый клубок пряжи. Этель прижала пряжу к себе, будто она могла защитить. Почему она так боится? – спрашивала себя Элис, наблюдая за сестрой. Ведь не потому же, что не может избавиться от мысли о пожаре, пожирающем деревянные стены?

Казалось, время тянется бесконечно. Но только казалось.

На следующий день в полдень Элис заметила из окна камбуза возникшие снаружи фигуры. Их было одиннадцать: Кларенс, Генри, Чарли, рабочие Хэндлер и Ричардс, два человека в форме, хотя Элис даже издалека разглядела, что полицейские – почти мальчишки. Вместе с ними были четверо соседей – кажется, Джеймс Ренонкур, Мартин Пратт, Сэмюэл Эванс и Герман Уиппл.

Шли все энергично, уверенно, и Элис подумала, уж не нашли ли они какую-нибудь зацепку, которая приведет их к Джиму. Она не ожидала, что они вернутся так скоро. Надо подать на стол хотя бы холодное мясо и консервированные фрукты. Раздался стук в дверь, и она торопливо вышла из кухни.

– Кто это? – переполошилась Этель.

– Успокойся, Этель, – сказала Элис, – это твой муж.

Насчет угощения она переживала напрасно – Кларенс зашел в хижину один. Они остановились только затем, объяснил он, чтобы поделиться с женщинами новостями. Какие-то рабочие в Доусоне слышали, что Джейн и Джим отправились на северо-запад. В тридцати милях в том направлении есть индейское поселение, а значит, Джим все-таки не прятался возле приисков. Но догонять его или нет – теперь, когда за дело взялась конная полиция, вопрос уже не стоит. Кларенс оказался прав: как только он заявил о краже, решения начали принимать другие.

– Ты уверен, что это безопасно? – спросила Этель, забыв о собственных страхах.

– Безопасно для кого? – буркнул Кларенс. – Нас одиннадцать против одного, мы ничем не рискуем. – Этот вполне убедительный аргумент прозвучал совсем неубедительно, так, будто Кларенс приковылял после проигранной драки, а не собирался вот-вот одержать победу. – С нами Патрик и Ларсон из конной полиции. Я предлагал поехать верхом, но им не разрешают отъезжать на лошадях так далеко от Доусона.

– А ты сказал им, что так не годится? – встряла Элис. Кларенс покачал головой, и она вздохнула: – Скажи парням зайти, пусть перекусят.

Но урок – урок справедливости – уже был усвоен, и новые правила, как бы Кларенс их ни презирал, не позволили ему дать слабину. Он не справился сам, обратился за помощью к полиции и соседям. Так что сейчас не до перекусов. Его ждут.

Элис схватила четыре мешочка с сушеной говядиной:

– Вот. Хотя бы это возьмите с собой.

Кларенс и Этель разом повернулись к ней и уставились с одинаковым испугом. Элис была солидарна с теми, кто топтался сейчас на улице. Этель вцепилась в руку мужа, ее пугала эта спешка.

– Останься. Скажи, что это из-за меня. Скажи им, что я боюсь. Ты не можешь оставлять двух женщин одних со всем твоим золотом.

Кларенс медлил. Он вполне мог так поступить. Мог сказать: я должен охранять больше миллиона долларов, охранять золотой песок и свою жену. Но не успел он как следует все обдумать, как один из юных кавалеристов прокричал, что они уходят. Элис, глядя в окно, отметила, что лица у мужчин сосредоточенно-суровые. Даже обычно добродушное лицо Генри.

Элис ласково взяла Этель за свободную руку:

– Милая, я знаю, что ты напугана, но мы должны его отпустить. Кларенс не монарх. Он не может отправлять других сражаться вместо него.

И снова они испуганно на нее посмотрели. Потом Кларенс поцеловал жену и вышел, хлопнув дверью. Щеколда упала. Незадернутые занавески колыхнулись. Как только мужчины вы шли к ручью и зашагали вдоль берега, занавески с шелестом сомкнулись. Если Генри убьют, подумала Элис, я никогда не прощу себя за то, что толкнула его на этот путь. А потом: если убьют Кларенса, Этель будет считать, что это моя вина, и всю жизнь будет меня ненавидеть.

15

Раздался оглушительный грохот. Элис открыла глаза. Было еще темно. Кто-то ломился в дверь. Мужчин не было от силы восемнадцать часов, почему они вернулись так быстро? Она вскочила и бросилась к двери, но с той стороны напирали так, что у Элис не получалось поднять щеколду. Она крикнула, чтобы прекратили долбить в дверь. Пинком отогнала пса. Затем крикнула Этель, чтобы та открыла окно и велела мужчинам отойти. Но никто никого не слышал, и прошло еще несколько минут, прежде чем мужчины прекратили кидаться на дверь и Элис сумела поднять щеколду и впустила их.

На поиски Джима ушли одиннадцать человек. Вернулись трое. Не те, кого бы выбрала Элис. Гром, завидев Хэндлера, Ричардса и Чарли, обрадованно залаял.

– Где остальные? – с дрожью в голосе спросила Этель.

Но мужчины не обратили на нее внимания – они лихорадочно проверяли, закрыты ли окна и дверь, заряжали ружья.

– Чарли, – требовательно сказала Элис, – пожалуйста, ответь моей сестре.

– Мы не знаем, – ответил Чарли, не отрывая глаз от окна. – Мы услышали, как кричат Кларенс и Генри. Думаю, Джиму удалось вырваться. Генри кричал что-то вроде «держи ружье». Он был напуган. Потом мы услышали выстрелы, и больше ничего.

– Кто стрелял? – Элис от ужаса едва могла говорить. – Кларенс? Или Джим отобрал у него ружье?

– Как раз этого мы и не знаем! – воскликнул Чарли странным, незнакомым голосом. – Поэтому мы сюда и прибежали!

Снаружи завывал ветер. Этель, не обращая внимания на протесты мужчин, распахнула входную дверь. Пусто, ни души, лишь горстка звезд на черном небе. Вокруг глубокая тьма, как внутри барабана. Такая глубокая, что, казалось, она вот-вот прильнет к хижине и высосет из нее жизнь.

– Кларенс! – закричала Этель.

Чарли схватил ее за руку, втянул внутрь и снова запер дверь, а Этель, разрыдавшись, осела на пол. Элис растерялась. У нее над головой, на чердаке, целое состояние, перед ней на полу – возможно, вдова. Ее охватило странное чувство. Чувство, будто все минувшие дни, которые она старательно соединяла в общую картину, точно изящные линии, вырезанные рукой мастера на кости, – все эти дни падают у нее с колен, катятся по полу и исчезают, словно она по глупости слишком быстро вскочила и потеряла нечто бесконечно ценное.

Хэндлер поставил на стол лампу, Ричардс встал у окна, а Чарли глотнул бренди прямо из бутылки. Постепенно начали проясняться разрозненные фрагменты. Джим. Шалаш в лесу. Со всем близко от приисков. Внутри шалаша – мешки с украденным золотом. Они отправили в Доусон одного из кавалеристов, Ларсона, он должен был найти комиссара полиции по фамилии Деллз. Кларенс и Генри связали Джиму руки и повели, держась по обе стороны от него, следом шагали Ренонкур, Пратт, Эванс, Уиппл и второй кавалерист, Патрик. Джейн исчезла, упорхнула, как птичка, они ее даже не видели, только россыпь синего бисера в шалаше и брошенная шаль говорили о том, что она там была. Они втроем – Чарли, Хэндлер и Ричардс – возглавили победоносное шествие вдоль ручья. Незаметно для себя они ушли вперед и не понимали, насколько отстали остальные, по ка не услышали крики Кларенса и Генри. А потом эти выстрелы. Но они не знают, сколько их было, и понятия не имеют, что стало причиной стрельбы.

– Это Кларенс, – простонала Этель. – Я знаю, это он. У меня плохое предчувствие. Он так не хотел идти. Я не должна была его отпускать.

Платье у нее задралось выше колен, открыв белую ткань нижней юбки. Этель сотрясалась в рыданиях, скорчившись на полу, задыхаясь. Мужчины не обращали на нее внимания. Элис было странно видеть, как женщина рыдает, а мужчины будто не замечают ее страданий. Мысли ее метнулись к Генри. Она ведь уже все устроила. Она уже видела, как стоит перед их семьями в шелковом платье и держит его за руку. Она не могла представить, что его больше нет. Его, такого большого и веселого, такого живого. Неужели Берри могут вот так, в мгновение ока, исчезнуть в этой черной жути Клондайка, оставив сестер Буш одних? Она присела рядом с Этель. Над воротником платья сквозь кожу у той проступали позвонки.

– Надо подождать, – сказала Элис. – Я уверена, с Кларенсом и Генри все в порядке.

Но внутри просыпалось новое чувство. На самом деле думала она о другом: если Кларенс умер, руководить всем придется мне. Этель не найдет в себе сил.

Она буквально чувствовала тяжесть горбатых холщовых мешков с золотом. Элис казалось, что потолок вот-вот проломится и они упадут ей под ноги, рассыпавшись блестящим песком.

Вдруг Чарли, стоявший у окна, закричал:

– Идут! Похоже, Кларенс, Генри и остальные!

Этель резко подскочила, кинулась к двери, распахнула ее и неловко сбежала с крыльца. Прихрамывая, сквозь сумрак зарождающегося рассвета она побежала навстречу темным фигурам. Элис осталась в доме, глядя на приближающихся людей. Из-за облака волос Этель проглянуло лицо Кларенса, взгляд у него был злой. Элис содрогнулась. Она не заметила, как к ней подошел Генри. Даже когда он сгреб ее в медвежье объятие и, подняв над землей, притиснул к себе так крепко, что в кожу сквозь платье вонзились пряжки его подтяжек, она все думала о Кларенсе и не сразу ощутила облегчение.

– Чарли сказал, что кто-то стрелял, – сказала Элис. – Слава богу, что все в порядке.

– Все не в порядке, – ответил Кларенс. – Джим мертв.

16

Войдя в дом, они рассказали обо всем, что случилось, – о череде неудач, одна поразительнее другой. В Доусоне они узна ли, что какая-то парочка направляется вдоль реки на северо-запад. Они шли пять часов, а когда не осталось сил, сделали привал. Сегодня, когда они увидели шалаш в лесу у самого берега, они даже не подумали про Джейн и Джима. Не могли они так быстро их нагнать. Решили, что это жилище каких-то старателей, и, приближаясь, громко кричали приветствия. Сложно сказать, кто был удивлен сильнее. Из шалаша выглянул Джим, и в следующее мгновение все всё поняли. Джим бросился бежать, но его тут же схватили. Джейн нигде не было. Кларенс минут двадцать искал ее в лесу, между валунами у ручья. Все чувствовали, что она где-то рядом и наблюдает за ними, но продолжать поиски было глупо. На своей земле индианка, спасавшаяся от врагов, могла исчезнуть, как дым в листве. Генри в это время осматривал шалаш.

– Оно здесь! – закричал он.

Золото. Порода с пятого участка. Намытые десять тысяч. Вором и в самом деле был Джим. Тут-то ситуация и поменялась. Теперь в их руках был преступник. Патрик официально объявил об аресте, другой парень, Ларсон, помчался в Доусон, чтобы найти комиссара полиции Деллза и испросить дальнейших инструкций. Они связали Джиму руки и повели за собой на веревке. Генри сказал, что в Доусоне конная полиция его повесит, и, как он теперь понимал, это было ошибкой, потому что, возможно, именно из-за этих слов Джим запаниковал. Все случилось примерно через милю. Джим сумел высвободить руки и попытался отобрать у Кларенса ружье, во время борьбы ружье выстрелило, и пуля угодила Джиму в подбородок. Воздух содрогнулся от грохота. Джим повалился прямо на Кларенса. Больше он не сделал ни единого вдоха, они даже не стали пытаться помочь ему, даже не успели заткнуть рану. Отнесли его в сарай на пятом участке – не слишком близко, но и не слишком далеко от хижины, – сейчас он лежит там. Они говорили о Джиме в настоящем времени, поэтому сначала Элис даже по думала, что неправильно поняла, и спросила:

– Ему нужен врач или вы уверены, что убили его?

– Он сам себя убил, когда дернул на себя ружье, – поправил ее Ренонкур, один из соседей.

– Я его арестовал, – добавил молодой кавалерист. – Именем закона. Я его арестовал. У него нашли золото.

Элис недоуменно уставилась на мальчишку. Казалось, он воспринимал случившееся как личное оскорбление, как знак неуважения к нему самому. Она перевела взгляд на Кларенса. Тот встретил ее взгляд, и она почувствовала, что краснеет.

– Когда я увидел, что кто-то упал, я сначала подумал, что это Сиджей, – сказал Генри.

Все повернулись к Кларенсу, но тот молчал, глядя перед собой.

Позади него у двери стояли найденные мешки с золотом. Казалось, никто не хочет к ним прикасаться.

– А где самородки Этель? – спросила Элис. – Они смешали их с остальным золотом?

Тут Кларенс наконец заговорил:

– Мы их не нашли. Наверное, спрятали где-нибудь в другом месте. Или уже спустили.

– Кларенс, это неважно, – сказала Этель, она говорила совершенно искренне. Приникнув к мужу, она терлась лицом о его грубую щеку. Провела пальцами по его подбородку и поцеловала.

Солнце поднималось над холмами, водой и сараем на пятом участке с его жутким содержимым. То самое солнце, что навсегда зашло для Джима, – дай бог, чтобы действительно навсегда. Элис взглянула на Этель, но та по-прежнему не отрываясь гладила своего мужа, походившего на соляной столп. Из угла комнаты донесся ропот – мужчины жаловались на голод. Элис сказала сестре, что сама займется завтраком.

Она скрылась на кухне, растопила печь. Странно было готовить в одиночку, она успела привыкнуть к Джейн. В кухню осторожно вошел Гром, замер, устремив на нее скорбный взгляд, она кинула ему кусок мяса, и пес поймал его на лету.

Элис поставила с вечера заготовленное тесто. Когда она выкладывала масло на сковородку, в комнате зашумели, отодвигая скамью и стулья. Она выглянула из кухни и увидела, как мужчины один за другим выходят на улицу. На столе стоял бочонок из-под галет и валялась бумага, в которую до того была завернута головка сыра.

Генри замешкался, надевая шляпу, и сказал Кларенсу:

– Я тоже пойду. Лучше уж с комиссаром поговорит твой брат, а не сосед по прииску.

– Хорошо.

Тут Генри увидел Элис.

– Может, Кроха хочет сходить со мной?

– Нет, – ответил Кларенс, – она должна остаться со своей сестрой.

Генри вышел, дверь за его спиной захлопнулась.

Кларенс взглянул на Элис. Они остались одни. Этель, наверное, ушла в спальню переодеться.

– Если ты и дальше будешь стоять с таким наглым видом, я поучу тебя скромности.

С кухни донеслось шкворчание масла. Элис вернулась к плите. Она думала, что сейчас Кларенс уйдет – например, отправится охранять тело Джима, но вместо этого он двинулся за ней, заполнил собой проход в кухню. Она не поднимала головы. Что он сейчас думает о выражении ее лица – оно стало более вызывающим или менее?

– Ну теперь-то ты довольна, да?

Ситуация складывалась не в ее пользу. Жертва сдалась слишком быстро, он еще не успел втянуть когти и теперь желал пустить их в ход.

– Разумеется, нет, – тихо сказала она. – Человек погиб. Кем ты меня считаешь, если думаешь, что я довольна?

Она достала с полки три тарелки, хотя не была уверена, что Кларенс захочет есть, – возможно, завтрак вообще никому не нужен. Кларенс видел только ее профиль. Элис старательно изображала, что поглощена стряпней, а не напрягает все чувства, стараясь уловить малейшую перемену в его настроении. Достала картошку, порезала ее в миску. Глаза Кларенса, полные гнева, превратились в черные дыры, воронки, неумолимо затягивавшие в себя.

– У тебя был зуб на Джейн.

– Вовсе нет.

– Ты ее ненавидела.

– Может, она и правда не слишком мне нравилась. – Элис услышала собственный голос, отрывистый, почти бесстрастный. – Но это и понятно, учитывая, кто она и кто я. Взгляни на это с моей точки зрения: я только что стала невестой твоего брата, и, конечно, мне было не очень приятно, что в доме живет женщина вроде Джейн.

Она кинула картошку на сковородку. Она сознавала, что все это Кларенсу совершенно неинтересно, но что ей оставалось? Только продолжать говорить.

– Если не веришь мне, спроси своих сестер. Нелли и Кора скажут тебе то же самое.

Они вернулись в главную комнату. Элис сняла передник и повесила на спинку кресла. Здесь она чувствовала себя спокойнее: за дверью спальни – Этель.

– Сходи к Джиму, – сказал Кларенс. – Подними одеяло и посмотри, что осталось от его лица. Возможно, тогда самодовольства в тебе поубавится.

Он умолк и внезапно сдавленно разрыдался. Он явно не мог поверить в то, что произошло.

– Кларенс, послушай меня. – Несмотря на опасность, она ухватилась за последнюю возможность его вразумить. – Ты взвалил на себя слишком много. Джим знал, на что идет, когда начал воровать твое золото. Он же не ребенок. В любой момент за дело могли взяться власти, и результат был бы тот же самый. Конная полиция не славится добросердечием.

– Значит, он заслуживал смерти?

Она замялась.

– За воровство – нет. А за то, что попытался отобрать у тебя ружье, – да. Он мог тебя застрелить. Слава богу, что в том сарае лежишь не ты.

Кларенс молчал.

– А если бы это был тот парень, Патрик? Или Генри? – продолжила она.

Но Кларенс не собирался представлять то, чего не случилось, с воображением у него всегда было не ахти. Когда он снова заговорил, в его голосе бурлила ярость.

– Ты хотела изгнать Джейн и Джима с прииска, и ты своего добилась.

Его гнев резал, как нож. Элис отступила. Гнев сейчас был его единственной реальностью, и он готов был выплеснуть эту ярость на любого, кому достанет глупости встать у него на пути. Она сделала еще один шаг назад. Потом еще один.

– Из-за тебя я стал убийцей, – сказал Кларенс, и эти слова придали ему сил. Он наконец понял, в чем ее обвиняет. И повторил: – Из-за тебя я стал убийцей!

– Что значит из-за меня? Я разве купила тебе пулю? – Она перешла на быстрый, отчаянный шепот: – Разве это я крутила с тобой в Форти-Майл до твоей женитьбы? Разве я привела на прииски Джейн и Джима? Разве я втолкнула вас с ней в кладовую и захлопнула дверь? Где Джейн сейчас? Вот что я хотела бы знать. Ты двадцать минут обыскивал лес и якобы не смог ее найти. Или смог? И прошептал ей на ухо, где лучше спрятаться? Здесь такие просторы, не так ли? Есть где укрыться.

Он бросился на нее. Однако Элис этого ожидала и скрылась прежде, чем он успел понять, что происходит. Все это время она как бы невзначай расхаживала по комнате и в нужный момент юркнула в спальню, захлопнула дверь и опустила за движку.

Этель сидела на кровати – плечи напряжены, распущенные волосы вьются мелкими кудряшками.

– Что случилось? Я слышала имя Джейн.

Удар: тело с размаху врезалось в дверь.

– Элис, у тебя рот в крови.

Элис коснулась губы, палец стал влажным и красным. Наверное, ударилась о косяк.

Этель в ужасе попыталась шагнуть к двери. Элис заступила сестре дорогу, обняла ее.

– Чем ты разозлила Кларенса?

– Этель, пожалуйста, сядь. Мы все сейчас не в себе, но мы успокоимся.

Новый удар.

Всю жизнь сильнее была Этель, но сейчас, обхватив сестру за талию, Элис легко могла ее удержать. Под тонкой кожей отчетливо чувствовались кости. В самые тяжелые дни болезни сестры Элис убеждала себя, что Этель не слишком исхудала, однако теперь осознала, что занималась самообманом. Что, если на самом деле она так и не смогла уберечь сестру? Элис захлестнула тоска. Но сейчас было не до сожалений. Кларенс, видимо, отступил – они услышали, как открылась и захлопнулась входная дверь. Этель обмякла, сделала два шага назад и упала на кровать.

– Вы обращаетесь со мной как с ребенком – и ты, и Кларенс.

– Я не…

– Довольно. Я больше не вынесу всего этого. Ненавижу это место. Бедный Джим. Я знаю, что он украл у Кларенса золото, но что с того. Из-за нас этим бедным людям живется так непросто. Джим был хорошим человеком. На Чилкуте он спас нам жизнь.

Тоска навалилась сильнее. На какой-то миг ей передался ужас Этель, но лишь на миг. Элис тут же стряхнула наваждение.

– Никто не считает, что виноват Кларенс.

– Зря он пошел за Джимом. Никакое золото того не стоило.

Грудь Элис пронзила острая боль, будто кто-то сжал в кулаке ее сердце.

– Этель, я обещаю, все наладится. Как только мы уедем из Клондайка, жизнь потечет иначе. Представь, что ты в Сельме, с Мойе и Пойе. Светит солнце. У вас с Кларенсом столько дел. Купить дом. Навестить всех друзей. Может, вы отправитесь в путешествие. В Англию. Или Италию.

Но Этель всю трясло.

– Элис, перестань. Ты же знаешь, я мечтаю о другом.

– Ладно. Тогда я тебе кое-что расскажу. Я пока не хотела тебе говорить, но теперь чувствую, что должна. Это хорошая новость. Тебе понравится. Мы с Генри помолвлены и собираемся пожениться.

– Что? – Этель и в самом деле перестала плакать. – Правда?

– Да, милая, правда. Вот видишь? Тут происходят не только плохие вещи. Может, у нас с Генри будут дети, и мы поделимся ими с тобой. Будем любить их вместе. У меня родится крепкий мальчик, и ты мне поможешь с ним. Ты куда лучше, чем я, управлялась с соседской нахальной ребятней. Помнишь, как они забрались на курятник и принялись писать с крыши? Если б я тогда вышла без шляпы… – Она не знала, что еще сказать. Этель всхлипнула, но звук был очень похож на смех. – Помнишь, помнишь! Как же я на них разозлилась. Если бы ты за них не вступилась, я бы как следует их отхлестала по тощим задницам.

С улицы донесся голос Кларенса. Он на кого-то кричал – на Пратта или, может быть, Эванса. Но тут они догадались, что он кричит в пустоту.

– Для него все это слишком. – Элис притянула сестру к себе, но теперь трясло не Этель, а ее саму. – Не может смириться, что Джим мертв. Но все его печали останутся здесь, поверь. Скоро он станет таким, как прежде.

17

Позднее утро. Низко пролетел ястреб, по земле пронеслась его тень. Элис шла к сараю. Выйдя на отвалы породы, остановилась. Воздух был холодный и влажный от тумана, парившего над ручьем. Однажды Джим руками схватил лисицу и отшвырнул ее в сторону. Или нет? Эту историю рассказал доктор. Все могло быть по-другому: Джим осторожно обхватил лису за бархатное брюшко и убрал с дороги, не причинив ей вреда. Над головой раскинулось сияющее синее небо без единого облачка. Время потеряло значение. Она могла простоять так минуту или час, и ничего бы не изменилось. Казалось, он еще что-то чувствует. Казалось, он умер не до конца. Но эта тишина… Эти стены… Рассохшиеся доски… Ничто внутри этого сарая не устоит перед натиском времени. А новые дни придут очень скоро, налетят неумолимым вихрем и унесут их всех вместе с собой – подальше отсюда.

18

Последний день на севере пролетел перед Элис вереницей отдельных картинок. Вот они собирают сумки, закрывают дверь хижины и идут вдоль ручья по тропе – девятнадцать миль. Вот Элис Буш, мистер и миссис Кларенс Берри и Генри Берри вступают в город. Младший брат застенчиво улыбается, одежда его в колючках, на подбородке длинная ссадина: накануне вечером он шел с пятьдесят восьмого участка на Бонанзе к четвертому на Эльдорадо и срезал дорогу через лес, чтобы успеть проводить родных. Вот Кларенс, трезвый духом и телом. Он сидит в салуне Герти, перед ним чашка с черным кофе, при виде карт он сердито хмурится. Люди говорят, что он все еще переживает смерть того индейца, который так лихо его обчистил. Большинство считает его тоску чудачеством – не все могут позволить себе такую чувствительность.

А вот миссис Кларенс Берри. Даже свою сестру Элис видела словно издалека. В девяносто шестом Этель излучала здоровье и рвалась навстречу приключениям, широко улыбаясь. Все слышали о женщине, которая перешла Чилкут в юбке и на каблуках. Теперь же это была совсем другая женщина, словно Клондайк, золото и все остальное выстудили и высушили ее изнутри.

Рядом с ней, отчетливо осознавая, как воспринимают ее окружающие, младшая сестра – мисс Элис Буш. Уже разошлась весть, что Элис Буш помолвлена с Генри Берри, но это был такой очевидный союз, что мало кто удивился. Вторая пара Буш-Берри не вызвала особого любопытства у гостиничных клерков, местных жен, прачек, лавочников, бедняков или владельцев золотоносных участков, с которыми они вместе сидели за ужином. Мистер Генри Берри и мисс Буш не были богаты. Вернее, они не были богаты отдельно от брата и сестры. Он – толстый тюфяк. Она – невзрачная мышка. Такая пара неспособна разжечь интерес, из них, будто из двух клочков мокрой шерсти, нельзя, как ни старайся, извлечь тех искр, без которых о браке двух молодых людей не стоит и говорить.

Элис читала эту мысль в каждом долгом взгляде, но тут же от нее отмахивалась. Она купила себе соломенную шляпку с оранжевой отделкой и гуляла в ней, радуясь уже робкому солнцу.

11 октября 1898 года Элис, Этель и Кларенс поднялись на борт парохода компании «Аляска», направлявшегося в Сент-Майкл. Это было одно из последних судов, уходивших из Клондайка, – один из последних шансов оттуда выбраться. Генри кричал что-то с берега, он пробежал за кораблем несколько ярдов, изображая, что передумал, и умоляя капитана бросить якорь и дать ему подняться на борт. В последний раз они увидели Генри перед поворотом реки, он сложил ладони рупором и весело кричал им вслед: «Не бросайте меня одного!»

19

Все каюты были заняты. На верхней палубе толпились люди, кутаясь в черные и бурые шубы, а на нижней палубе, в запертом люке, хранилось золото, его сторожили трое представителей конной полиции. Недельное путешествие тянулось однообразно, и каждый день Элис заносила в дневник лишь пару незначительных фраз. Берега, мимо которых они плыли, радовали красками, зеленой, янтарной и коричневой, и совсем не походили на апрельские снега и слякоть. Каждые несколько часов пароход останавливался, чтобы подобрать путешественников, отчаянно махавших руками с берега. Они проплывали мимо поселений, выпускавших в солнечное небо серый дым. Индейцы в каноэ отгребали к берегу и хватались за свисавшие ветви и стебли, чтобы волны, расходившиеся от парохода, не перевернули их лодчонки. Замерев, они ждали, пока вода успокоится, снова поворачивались к реке, опускали весла и скользили дальше.

Наконец корабль вошел в американские воды, причалил к скрипучей американской пристани в Игл-Сити, и пассажиры оживились. Канадских кавалеристов сменили трое парней со Среднего Запада, все с одинаковым услужливым смущением на лицах (один из носильщиков даже окрестил их тройняшками). Едва ли они могли вселить ужас в мошенников и воров – впрочем, мало кто верил, что на пароходе такие найдутся.

В Сент-Майкле они пересели на «Орланту», которая должна была доставить их в Сан-Франциско. Элис крепко держалась за поручни. В голове у нее словно завели вечный двигатель – казалось, ей больше не суждено знать покоя. По палубе изначально тянулись тонкие дорожки древесных опилок, их рассыпали специально, чтобы они впитывали экскременты животных и рвоту людей, но пока загружали багаж, опилки разнесли по всему кораблю.

На третью ночь налетел яростный ветер. Палуба кренилась так, что Элис, стоявшей на хвостовой палубе, казалось, будто она карабкается по лестнице. Щели между досками палубы то сужались, то расширялись. Мужчина, оказавшийся рядом, тоже это заметил, но его спутник сказал:

– Так и должно быть, их специально соединяют неплотно, чтобы они не треснули.

Элис не встречала никого твердолобее моряков. «Как вам кажется, будет шторм?» – спрашивала она снова и снова. И они отвечали «нет», пока волны не начинали окатывать с головой. Пассажир в зеленой куртке принялся просвещать оборванных золотоискателей о том, какой силы бывают штормы вблизи экватора, а матросы поглядывали на него с таким видом, будто он призывает самого дьявола.

Над головой сомкнулись иссяня-черные тучи. В последний момент перед тем, как весь движимый груз, включая пассажиров, переместили вниз, Элис подошла к самому борту, взглянула на кипящую пену, рука ее скользнула под лиф платья и достала коричневый бархатный мешочек Этель.

Мгновение она подержала его в руке. Ощутила твердость самородков. Затем размахнулась и швырнула навстречу яростным брызгам.

Темной тенью мешочек промелькнул на фоне белой пены и исчез в воде. Мужчина в зеленой куртке обернулся, его слушатели торопливо покидали палубу.

– Зачем? – спросил он. – На удачу?

– Нет, – ответила она. – Чтоб не унести с собой в могилу.

Палуба вновь накренилась. Вслед за остальными пассажирами Элис кинулась к трапу. Когда оставалось всего пять ступенек, она не удержалась на ногах и с размаху влетела в стену коридора. Колени подогнулись, она упала, но все обошлось. Встав, она расхохоталась. Она смеялась над собой, над своим падением. Она смеялась от облегчения.

20

С погодой им не повезло.

В каюту Элис ворвалась вода, футовая волна ударилась о стену, оставив на ней отвратительные потеки. Я ведь уже все это перенесла, подумала Элис. Неужели одного шторма на всю жизнь недостаточно? Каждый раз, ухая носом вниз, корабль будто нырял в колодец, потом выравнивался, но не было никакой гарантии, что он справится со следующей волной.

Шли часы. Вся жизнь Элис сжалась до точки, ее одолевали мысли о родителях. В одно мгновение вместо четырех дочерей у них могло остаться только две. Какая потеря! Особенно Этель. Особенно золото Берри.

Она подумала о Генри, представила его человеком, потерявшим невесту в море. Представила, как он бродит между палатками, всхлипывает за столом, рассказывает каждому, кто готов его слушать, что Элис Буш была самой милой девушкой из всех, чьи ножки топтали эту землю, и что никто никогда ее не заменит.

Одна из ее версий – с суровым взглядом, в жестком кружевном воротнике – отделилась от тела и против ее воли начала занимать ее место в истории. Это была схематичная, упрощенная версия Элис. Такую можно поставить на полку. Но это жизнь. Или, вернее, та жизнь, что приходит со смертью.

Элис задержала дыхание, стиснула губы и крепко зажала нос. Она должна заставить себя потерять сознание, пока вода еще не заполнила каюту до потолка. В горле разрастался воздушный пузырь. Наконец он лопнул. Элис шумно выдохнула и жадно глотнула воздух.

21

На следующее утро проступили широкие полосы чистого неба. Элис и Этель выбрали место на палубе подальше от борта, устроились в креслах, стоявших так близко друг к другу, что подлокотники соприкасались. Они смотрели на воду, а вокруг, словно стадо животных, бродили люди в тусклой одежде. Никто ни с кем не разговаривал. Все они побывали на краю обрыва жизни и почти коснулись одной ногой небытия, но чья-то рука схватила их и дернула назад. Тем не менее им все равно было холодно, и они тянули к солнцу испуганные лица. Когда «Орланту» слегка качнуло, все дернулись.

– Тебе будет о чем написать Генри, – сказала Этель.

– Да. – Элис надолго замолчала. – Думаю, самое страшное я пересказывать не стану. Не хочу, чтобы он заартачился, когда придет его черед возвращаться домой.

– Он уже решил, когда именно хочет устроить свадьбу? Я так и не спросила.

Этот разговор не предназначался для посторонних ушей, но ветер так свистел, что им приходилось говорить громко.

– Весной. Но окончательно мы пока не решили. Зависит от того, когда закончится зима.

– В любом случае как можно скорее.

– Да. Когда мы приедем, я думаю сразу заняться платьями. Если он вдруг вернется рано, чтобы я была готова.

– Я бы хотела купить шелк тебе на платье.

– Правда?

– В Сан-Франциско. Там цены лучше. И выбор больше.

– Макинтайры воспримут это как личное оскорбление.

Она имела в виду семью на Фронт-стрит в Сельме, у которой они обычно все покупали.

– Им тоже будет чем заняться.

Этель замолчала. Потом, не в силах сдержаться, спросила шутливым тоном:

– Вы с Генри еще не обсуждали вопрос о следующем поколении?

Элис постаралась ответить как можно мягче – насколько позволял ветер.

– Ну, знаешь, как говорят, не ставь телегу впереди лошади. Я обычно люблю все планировать, но сейчас боюсь загадывать слишком далеко.

– Да, шторм был страшный, – согласилась Этель. – Кларенс клялся всеми святыми, что если мы все же увидим берег, то нога его больше никогда не ступит на палубу. – Тут Этель поняла, как отказ Кларенса от плавания мог бы повлиять на Генри, и быстро добавила: – Правда, утром он уже говорил о билетах на март – на тот маршрут, где много остановок. Он думает, что если не терять землю из виду, то, по крайней мере, всегда будет шанс добраться до берега вплавь.

– Пожалуй, это звучит разумно.

– Мы ночью много говорили. В том числе о тебе.

– Обо мне?

– Мы решили, что если у вас с Генри будет сын и вы назовете его Кларенс Джесси, возможно, мы сможем что-нибудь для вас сделать.

– Боюсь, я не совсем понимаю, о чем ты.

– Я о том, что мы могли бы сделать вашего ребенка своим наследником.

Элис напряглась. Мимо прошли четверо матросов, волоча бухты каната, будто рождественскую гирлянду. Она тоже балансировала на канате, натянутом в нескольких дюймах над битым стеклом. Один неверный шаг, одно неверное движение – и представление окончено.

– Кларенс тоже этого хочет?

– Хочет – ради меня. И он знает, что я сейчас об этом с тобой говорю.

– Думаю, мы с Генри могли бы так и поступить. Нет, даже уверена. Назвать сына в честь Кларенса.

– В нем будет кровь Бушей и Берри. Вы сольете две семьи воедино – как могли бы мы с Кларенсом.

В глазах у Этель блестели слезы – впрочем, возможно, виноват в том был ветер, не утихавший все утро.

– Конечно, – сказала Элис. – Однако не исключено, что у меня будут только девочки. Посмотри на нас четверых.

– Много лет назад я выбрала имя для дочери. Кларенсу оно тоже нравится. Мельба.

– Красивое имя. – У их соседей когда-то была коровница по имени Мельба Брайд, с гнилыми зубами, но, должно быть, Этель позабыла. Элис рискнула: – Я уже вижу, как это будет. Мы с тобой пьем чудесный чай со льдом, а рядом в траве играет орава маленьких озорников.

– В траве? Ты о чем?

– Хорошо, пусть это будет бассейн, – быстро поправилась Элис. – Настоящий. С песчаным дном. Не та старая жестянка, что была у нас.

Крохотные босые ножки, темноволосые головки, мелькающие бледные коленки, и две замужние дамы с прожилками вен на мраморно-белых руках придерживают венок из цветов, не давая ему свалиться с детской макушки. Крыша из пальмовых листьев, похожих на зеленые флаги, шуршит на ветру и накрывает длинной тенью двор.

На гладком лбу Этель проступила морщинка, пропала, снова возникла. Элис сплела пальцы на груди. Даже через четыре слоя шерсти она чувствовала, как стучит сердце.

Я готова к перемене ветра, подумала она. Кларенс Джесси. Мельба. Зовите их как вам угодно.