В самолете, зайдя в туалет, я взглянула на свое отражение в зеркале, и меня словно ударило током. Не потому что я плохо выглядела или в моем лице что-то изменилось. Я уже много часов читала старые письма и заметки из дневника в синей матерчатой обложке, некогда принадлежавшего Элис Буш. Все это я нашла в коробке со старыми документами, которую мне торжественно вручил дедушка вскоре после того, как мы закончили обсуждать последние детали поездки, и теперь, погрузившись в видения прошлого, я вглядывалась в контуры чужого пейзажа – и чужого сознания. В результате к тому моменту, когда я взглянула в зеркало, я так глубоко ушла в эти чужие мысли, что мне показалось, будто вместо моего собственного отражения в зеркале мелькнула Элис Буш. Ее не было в живых уже семьдесят лет. Но здесь, на рейсе номер 106 авиакомпании «Аляска Эйрлайнс», она вновь ожила, поймав попутку обратно в Клондайк.

Я вернулась на свое место и уже собиралась продолжить читать ее письма, когда Оуэн, не отрываясь от иллюминатора, коснулся моего плеча и сказал:

– Ты только посмотри.

Тут я поняла, что он не единственный, кто смотрит наружу. Я последовала общему примеру и увидела, что далеко внизу по бескрайней серо-зеленой равнине бежит стадо каких-то крупных животных.

– Кто это? – спросила я.

Оуэн не знал. Но вскоре мы услышали, что люди вокруг, удивленные не меньше нашего, называют их карибу.

– В смысле, как северный олень? – спросил Оуэн.

– Да, вроде да.

Оуэн всю жизнь прожил в городе: вырос в нью-йоркском районе Куинс, переехал в Филадельфию, потом в Лос-Анджелес и никогда не был особым любителем природы, так что я удивилась, услышав, как он с благоговейным трепетом произнес:

– Они как будто из другого мира.

И действительно, казалось, что эти существа волшебные или, по крайней мере, такие, что показываются на глаза людям только в особые моменты. Я так и не вернулась к записям Элис. Отметив то место в ее дневнике, где остановилась, я закрыла синюю обложку.

Как только стадо карибу пропало из виду, за иллюминатором возникла гора Мак-Кинли, острая вершина прорезала мягкие, полупрозрачные облака. Я сказала Оуэну, что эта гора в последнее время часто упоминается в новостях. После почти векового спора Служба национальных парков США наконец приняла решение в течение ближайших месяцев вернуть горе имя, которым ее называли коренные жители Канады, – Денали.

– «Денали» означает «высокая», – сказала я, когда мы пролетали мимо. – Пожалуй, вполне подходящее название для горы.

Из динамиков донесся тихий предупреждающий сигнал, и я стала собирать рюкзак, в котором лежали не только старые документы, но и более практичные вещи: современная карта Юкона и Доусон-Сити, бронь на аренду машины и, наконец, листок с важнейшей информацией, которая, правда, хранилась у меня в телефоне, но на всякий случай я аккуратно ее распечатала. Это был адрес дома в Доусон-Сити, где сейчас жили две последние представительницы семьи Лоуэлл.

Еще в «Ауани», во время того разговора в баре, к которому меня не допустили, дедушка признался Оуэну, что несколько раз пытался разыскать Уинни Лоуэлл – ту самую индианку из тлинкитов и хэн и внучку эпохи золотой лихорадки – с тех пор, как они оборвали переписку, а это было лет тридцать назад. Дедушка нашел адрес в Уайтхорсе и дважды туда писал, но так и не получил ответа.

Позже той же ночью, когда мы уже лежали в постели, Оуэн достал ноутбук и решил сам попытать счастья. Напряженные розыски в интернете длились десять минут, а потом он пробормотал что-то вроде «есть».

– Она умерла, да? – спросила я.

Я была уверена, что Оуэн сейчас повернет экран и покажет мне некролог. Но он вдруг ухмыльнулся:

– Насколько я понимаю, жива.

Уинифред Лоуэлл было девяносто лет. Простой поиск по адресам показал, что она действительно когда-то жила в Уайтхорсе, но, вероятно, только до середины восьмидесятых. Зато Оуэн нашел адрес дома в Доусон-Сити, принадлежавшего некой Лиэнн Лоуэлл, и интернет быстро подтвердил, что эта женщина, которой исполнилось пятьдесят пять, – дочь Уинни. Еще через несколько секунд мы узнали, что она работает в культурном центре «Хэн Хуэчин» и состоит в организации «Искусство коренных народов», а также нашли ее профиль в Фейс буке[1]: женщина с блестящими длинными волосами улыбалась на фоне слияния рек Клондайк и Юкон. В одном из ее недавних открытых постов была фотография другой женщины, и мы оба ни секунды не сомневались, что это Уинни.

Прежде чем заснуть, я отправила Лиэнн сообщение. Представилась, объяснила, кто мой дедушка, и сказала – много о чем умолчав, – что собираюсь вместе с мужем поехать в Клондайк. Я обдуманно подбирала слова, написала только, что была бы рада с ними встретиться, что дедушка глубоко сожалеет о том, как его предки обошлись с ее предками, и что он очень хочет примириться с ее семьей, пока это еще возможно.

Утром, налив себе кофе, я открыла ноутбук, ничего особенно не ожидая. Но в глаза сразу бросилось уведомление об ответе. Да, подтвердила Лиэнн, она дочь Уинифред Лоуэлл, которая, в свою очередь, приходится внучкой Джейн Лоуэлл и внучатой племянницей Джиму Лоуэллу – сестре и брату, работавшим на приисках Берри во времена золотой лихорадки. Для них с матерью мое сообщение стало неожиданностью, но Уинни, разумеется, помнит Питера и рада узнать, что у него все в порядке. «И если ваша поездка все-таки состоится, – написала Лиэнн, – мы с матерью будем рады видеть вас у себя в гостях».

Это было первое сообщение. Через одиннадцать минут появился еще один пузырь текста. Казалось, он был призван сгладить радостное возбуждение первого.

Может быть, вы и так уже многое знаете, но на случай, если эта информация забылась за давностью лет, я скажу, что бабушка моей матери, Джейн, и бабушка Питера, Элис, были заклятыми врагами. В годы золотой лихорадки Элис Буш обвинила Джейн в краже золота с одного из участков Берри, и после этого брат Джейн, Джим, погиб от пули во время стычки с Кларенсом Берри. Вероятно, потом семьи каким-то образом примирились, потому что Берри ненадолго взяли на попечение сына Джейн (Эда Лоуэлла, это мой дед), пока он был еще маленьким. Но, видимо, кончилось это плохо, потому что в 1944 году, когда Питер пришел в дом к моей семье, мой дедушка Эд не захотел иметь с ним ничего общего. Несмотря на это, моя мать и ваш дедушка писали друг другу во время войны и после нее. Думаю, Питер всегда был в нее немного влюблен. Насколько для вас это новая информация? Мы действительно были бы рады с вами встретиться. Но я подумала, что лучше сразу сказать все начистоту.

Второе сообщение вызвало дурные предчувствия, но все же мы с Оуэном объяснили дедушке, в чем была его ошибка с адресом в Уайтхорсе, и за завтраком прочитали ему то, что написала Лиэнн.

Дедушка медленно закрыл лицо большими руками, от старости покрывшимися россыпью пятен. Я подумала, что он расстроился, узнав о том, как его семья обошлась с семьей Лиэнн, но нет. Он был счастлив. Он испытал невероятное облегчение, узнав, что Уинни жива. Он с восторгом услышал о Лиэнн. И если показался расстроенным, объяснил он, то лишь потому, что понял – ему следовало что-то предпринять гораздо раньше.

– Подумайте, сколько времени я потерял, – пробормотал он. – Я мог связаться с ними тридцать лет назад.

Мы попытались его приободрить. Смутные мысли прошлой ночи о том, чтобы отменить поездку, вылетели у меня из головы. Дедушка был так взволнован, так возбужден, так благодарен нам обоим, что отказаться было просто невозможно.

– О господи, дети, – наконец проговорил он в некотором потрясении, – как же вы умудрились разузнать все это за одну ночь?

– Нагуглили, – ответил Оуэн.

Дедушка опустил руки на стол, глаза у него блестели.

– Во всяком случае, я обратился к кому надо.

Самолет приземлился в Фэрбенксе с опозданием в несколько часов. Как только мы с Оуэном вышли из маленького пустого аэропорта на улицу, под мигающий янтарный свет единственного фонаря, на нас тут же набросились комары. Было одиннадцать вечера, но на такой широте в июне солнце еще не садилось и лениво висело над зубчатыми верхушками темных деревьев.

На улице не было ни души. Мы обогнули здание и подошли к крошечному пункту проката автомобилей – бетонной коробке, примостившейся на краю парковки. Человек за стойкой, заметив нас в окошко, мгновенно выскочил навстречу. Когда мы сказали, что едем в Доусон-Сити, он принялся возбужденно описывать все опасности, подстерегающие водителей на извилистой трассе, которая называлась «Вершина мира», – именно по ней (других вариантов не было) нам предстояло добраться в Доусон.

– Местные справляются, – сказал он, – а вот приезжие не очень. Не хочу вас пугать, ребята, но прошлой зимой минивэн с шестью датскими туристами навернулся. Пропустили поворот. Может, ехали слишком быстро или на что-то отвлеклись, кто знает. Но советую поверить мне на слово, на этой дороге смотреть в телефон не стоит.

Он провел нас по безлюдной парковке к маленькой красной машине и протянул ключи Оуэну. Я стояла ближе, но предрассудки явно так глубоко коренились в его сознании, что я не стала обращать на это внимания.

– Удачи, – сказал он. – Пусть обойдется без приключений.

Когда мы отъезжали от аэропорта, я обернулась и с удивлением обнаружила, что мужчина, засунув руки в карманы, все еще стоит на том месте, где раньше была припаркована красная машина, и смотрит нам вслед.

Путь от Фэрбенкса до Доусон-Сити занимал восемь часов. Мы выехали на следующий день сразу после завтрака. Я вела первые три часа, а потом пересела на пассажирское сиденье. Чтобы дать глазам отдохнуть от блеска дороги и мелькания зеленых деревьев, я раскрыла дневник Элис. У нее был торопливый, косой старомодный почерк, который не так-то легко было разобрать.

На странице стояла дата «16 мая 1898 года», а ниже шло описание приисков на Эльдорадо: глубокие шурфы, порода с золотым песком, грубая деревянная хижина.

– Ты бы отправился искать золото? – спросила я Оуэна. – Если бы жил в то время?

Местность вокруг стала более гористой, и я заметила, что Оуэн смотрит прямо перед собой и крепко держится за руль обеими руками.

– В смысле, если бы я был бедным фермером в Калифорнии 1898-го? Возможно.

– Серьезно? И поддержал бы переселенческий колониализм? Я думала, ты его ненавидишь.

– Я его ненавижу. Особенно когда люди явно отлично знают, что делают. Но я не могу ненавидеть тех, кто мечтает выбраться из нищеты. Нельзя же возложить вину за такие процессы на тех, кто просто хочет удовлетворить свои базовые потребности.

– А если бы это была твоя земля, – сказала я, упражняясь в смене точек зрения, любимой забаве людей нашего возраста, – и ее грабили бы чужаки?

– Я бы их убил. А как ты думаешь?

Он замолчал и еще крепче вцепился в руль: впереди возник крутой поворот. Под колесами плыла грязь. Оуэн повернул чуть более резко, чем следовало, и нависавший каменный откос там, где дорога прорезала выступающую скалу, пронесся возле самого моего окна. Секунда тревоги, но вот дорога вновь выпрямилась, все опять было нормально. Вспомнил ли Оуэн в ту секунду о шести датских туристах? Я точно да.

Я опять заглянула в дневник.

– Как думаешь, Кларенс Берри хорошо обращался со своими работниками?

– Надеюсь. Он мог себе это позволить.

– В первую зиму на приисках умерли два человека. Кажется, никто особенно не расстроился.

– А как часто ты думаешь о страданиях тех, кто сделал твой телефон?

– Разве это честное сравнение?

– Какая разница, где живут рабочие, которым недостаточно платят, в другой стране или у тебя на заднем дворе? С точки зрения морали.

– Разница есть. В одном случае ты контролируешь ситуацию, а в другом нет.

– Мы контролируем ситуацию. Можно не покупать продукцию корпораций, которые плохо обращаются с людьми.

– Ну да, но не про все же можно узнать, откуда оно взялось, – сказала я. – Каждый ингредиент в еде. Одежда. Обувь. Вот этот рюкзак. Части этой машины. Чистящие средства. Нельзя уследить за всем. Мир слишком сложен.

– Ты права, – согласился Оуэн, но так, чтобы я поняла, что сама загнала себя в ловушку. – Все действительно слишком сложно. Очень удобно. Ущерб, который мы наносим другим людям, затемнен столькими уровнями экономических операций, что его практически не разглядеть. Так что с рациональной точки зрения можно даже не пытаться понять, как наши действия влияют на других.

– То есть мы ничем не лучше Кларенса Берри?

– Это можно сказать об очень многих американцах.

– А Элис и Этель? Им мы ставим зачет, потому что они женщины?

– Честно говоря, я плохо представляю, сколько в те времена было прав у женщин.

– Так или иначе, мы говорим о нашем бездумном потребительстве.

– Я просто имел в виду, что мы могли бы слегка сократить расходы.

– В прошлом году мы сыграли свадьбу и съездили в Рим.

Оуэн помолчал. Потом хмыкнул:

– Черт. И ведь не поспоришь.

– И это еще не самое страшное. Наш основной капитал вовсе не в деньгах. Ты учился в элитной спецшколе, и познакомились мы в частном колледже.

– Нельзя повесить ценник на образование, – пробормотал Оуэн. – Но ты права. Это наше благословение и проклятие. Первоклассное американское образование, за которое я, между прочим, буду платить еще целых шесть лет, потому что у меня-то нет дедушки Пита.

Я закрыла дневник и убрала его в лежавший в ногах рюкзак. Потом взглянула в окно на бескрайнее небо и глубокую долину. На вереницу холмов, поросших вечнозелеными деревьями.

– Эта встреча все больше меня пугает, – сказала я. – Ты ее пытался себе представить? Как мы заявимся в дом к Уинни и Лиэнн со всеми этими документами. Типа, вот три миллиона долларов, которые должны покрыть сто пятнадцать лет расизма и бесправия. Я пытаюсь представить себе эту сцену и каждый раз захожу в тупик. Все это страшно неловко.

– А что, лучше, чтобы эти деньги остались у твоего дедушки?

– Нет. Но три миллиона – это как-то сразу и слишком много, и оскорбительно мало.

– Знаешь, что думаю я, – сказал Оуэн, – если тебе, конечно, интересно, как я оправдываю для себя эту сомнительную поездку? Можно стараться делать небольшие добрые дела, когда представляется возможность, а можно постоянно переживать о том, что это слишком мало, и тогда все закончится тем, что ты впадешь в ступор и никому не принесешь пользы. Понятно, что тебе неловко брать на себя роль спасительницы и являться в чужой дом с пачкой дедушкиных денег, но если ты откажешься, то с этической точки зрения это все равно будет плохо. Ведь выходит, что на самом деле тебя волнует только собственная моральная чистота.

– Замечательно, – сказала я, глядя, как мимо окна проносится одинокий дорожный знак, – ты очень помог. Мне уже значительно лучше.

Теперь дорога шла высоко в горах, Оуэн напряженно молчал. Слепой поворот: со стороны Оуэна за окном сплошные деревья, с моей – никаких ограждений, только бездонный крутой обрыв. Я легко отделалась, сев за руль первой. Трасса не просто так называлась «Вершиной мира».

До Доусона оставалось полчаса, когда смутное предчувствие аварии, которой мы со страхом ждали с самого утра, сбылось. Из плотного ряда деревьев на дорогу выскочила громадная темная фигура – медведь, вставший на задние лапы. Я закричала. Оуэн резко свернул к обрыву, потом сразу в другую сторону, к внутренней стороне дороги. Мы с размаху влетели в дерево, последовал страшный удар, машина пошатнулась и за мерла.

Тишина. Мир словно оцепенел. Затаил дыхание. Я отчетливо слышала тихий, мерный звук двигателя, ощущала неподвижное спокойствие за окном. Все детали прошлого и будущего растаяли, остались только дерево, машина и мое тело. Оуэн медленно опустил голову на руки, все еще сжимавшие руль.

– У меня уже галлюцинации или это правда был медведь?

– Это был медведь.

– Напомни, что я вообще здесь забыл?

– Все будет в порядке.

За его окном торчал пучок разноцветных проводов, на которых болталось зеркало бокового вида.

Оуэн скосил на него взгляд:

– Черт. Это плохо.

– Не страшно. – Мое тело все еще не расслабилось после удара. – Что-нибудь придумаем.

Оуэн заглушил двигатель. Мы вышли из машины и осмотрели повреждения. Вдобавок к сбитому зеркалу на водительской двери появилась большая вмятина, но вроде бы ничего серьезного. Что можно было расценивать как удачу, поскольку у нас обоих не ловила связь и, если не считать пикапа, который мы видели час назад, вокруг не было ни души.

Невыносимо медленно мы поехали вниз по серпантину и наконец добрались до реки Клондайк. Через нее путников переправлял плоский широкий паром. Мы поднялись по трапу и дождались, пока тяжелые металлические створки захлопнутся за нашей машиной. Увидев, в каком она состоянии, паромщик, чье обгоревшее на солнце лицо было почти одного цвета с красной футболкой, с восторгом присвистнул. Он сказал, что парень в Доусоне, занимающийся починкой автомобилей, на месяц ушел в поход, так что пока нам придется примотать зеркало изолентой. Потом он разразился целой речью о людях вроде нас (мы успели сказать, что приехали из Лос-Анджелеса), которые отправляются на машине в путешествие по дикой природе, но начисто лишены базового инстинкта смотреть по сторонам.

– В прошлом году, – сказал он, – с этой дороги свалился минивэн с шестью датскими туристами.

– Да, мы слышали, – ответил Оуэн. В его голосе звучал сарказм, но он нервно покосился на горы.

– Надо же следить за обстановкой на дороге.

– Надо, – согласился Оуэн. – Но что толку, если эта обстановка на нас бросается?

Паром подошел к причалу. Мы поблагодарили паромщика, сели в машину и выехали на берег. Доусон-Сити стоял на равнине у слияния двух бурных рек, Юкона и Клондайка. Планировка была простой – примерно пятнадцать на десять кварталов со старомодными бревенчатыми домами, за которыми высились горы. Экономика города держалась на летнем притоке бесстрашных туристов, и специально для них Доусон превратили в дешевую версию старого парка развлечений в стиле Дикого Запада. Иными словами, архитектура города сохранила классический облик, характерный для самого разгара золотой лихорадки: фальшивые фасады, дощатые тротуары, немощеные улицы и дома, внешним видом и материалом напоминавшие о временах вековой давности.

– Это так странно, – сказала я, глядя по сторонам, по ка мы тащились по неровной дороге со скоростью пять миль в час. – Но в хорошем смысле. Мне нравится.

Названия на вывесках были написаны старинным шрифтом.

«Алмазный зуб Герти». Казино, в котором по вечерам устраивались танцевальные представления.

«Дом-музей Джека Лондона». Оригинальный полуразвалившийся домишко, в котором Джек Лондон жил во время своей недолгой карьеры золотоискателя.

Мы проехали мимо красного здания, которое я узнала по фотографиям в интернете, это был отель «Даунтаун», и я, зная, что эта деталь придется по вкусу Оуэну, рассказала ему, что отель славится своим рестораном под названием «Салун “За кваска”»[2], где можно заказать виски с высушенным человеческим пальцем ноги, который его владелец когда-то себе отморозил. Идея в том, объяснила я, чтобы мумифицированный палец, пока ты пьешь, касался твоих губ. (Глотать палец, как это однажды сделал какой-то распоясавшийся посетитель, нельзя, за это грозит большой штраф.) Те, кто выдержит испытание, получают сертификат о принятии в клуб «Коктейль “Кислый палец”», основанный в 1973 году.

– Заманчиво, – сказал Оуэн. – Люблю такое. Но, пожалуй, я воздержусь.

Дальше располагался музей Доусон-Сити, в котором, как я прочитала у них на сайте, был и экспонат, посвященный Кларенсу Берри, – его гигантское картонное изображение рядом с изобретенным им паровым механизмом, при помощи такого старатели когда-то отогревали замерзшую землю.

Затем мы проехали мимо культурного центра «Хэн Хуэчин» – неожиданно современного здания из дерева и металла. Это было единственное исключение из архитектуры города, застывшей в 1898-м, – центр, напротив, словно намекал, что если прошлое столетней давности принадлежало белым золотоискателям, основавшим Доусон-Сити, то будущее в руках представителей коренных народов.

Свернув на Пятую авеню, мы увидели нашу гостиницу, «Золотой самородок», обещавшую постели и завтрак. Но только мы начали выходить из машины, как путь нам преградили двое мужчин пятидесяти, а то и шестидесяти лет, которые ожесточенно о чем-то спорили, и спор, к моему несказанному изумлению, на глазах переходил в драку. Они сцепились, шарканье их кроссовок по дороге подняло облако мелкой рыжей пыли. Но в конце концов, словно по молчаливому соглашению, мужчины неуклюже друг от друга оторвались. Налетел порыв горячего ветра, и спорщики, даже не взглянув на нас с Оуэном, стремительно разошлись в противоположные стороны.

– Они это серьезно? – подавленно спросил Оуэн.

– Похоже, это была самая настоящая драка.

Мы пересекли улицу, волоча за собой чемоданы на хлипких пластиковых колесиках, не желавших ехать по неровной земле. Взглянув на обветшавший «Золотой самородок», Оуэн вздохнул. Деревянные ступени прогнили и покосились, краска горчичного цвета на фасаде облезла. Прямо у двери по стене расползлось пятно плесени.

– Ты был рад поездке, – мягко напомнила я. – Сказал, что хочешь увидеть что-нибудь новое.

– Беру свои слова обратно, – ответил Оуэн. – Мы здесь от силы десять минут, но я уже начинаю чувствовать, что с меня хватит.