Все в квартире Джейн было заражено распадом – стены, мебель, жизнь. Так же, как в самые страшные дни в Клондайке, когда на всех обитателей хижины давила тяжесть болезни Этель. Вонь ночного горшка мешалась с вонью гниющих фруктов. Судя по виду побитых, сморщенных шаров, растекавшихся по столу, раньше это были грейпфрут и несколько груш. Воздух был тяжелый и спертый. Элис предпочла бы дышать где-нибудь в другом месте, но собственные интриги привели ее именно сюда. Руки на бедрах, локти расставлены в стороны. Гладко зачесанные волосы словно прилипли к черепу, на затылке собраны в тугой пучок. Ткни в них пальцем, и они, наверное, зашуршат, как солома.
– Я увижу Хораса.
Нет, отвечала тюремщица, не увидишь.
– Я поговорю с Кларенсом.
Нет, отвечала тюремщица, лучше не стоит. И продолжила, опуская на стол собранную Бесси корзинку:
– Я уже тысячу раз тебе говорила. Лучшее, что ты можешь сделать для своего сына, – я понимаю, что это трудно, – это оставить его в покое.
Джейн в ярости ринулась к Элис. Она была крепкой женщиной, да, стройной, но сильной, точно не слабее сестер Буш, а с приходом зрелости былое ощущение хрупкости исчезло.
– Так вот как ты заговорила! Но на моем месте ты бы вела себя точно так же.
Что она имела в виду? Сегодня, отправляясь сюда, Элис была полна решимости не позволять Джейн себя оскорблять. Но эти слова лишили ее равновесия. Хотела ли Джейн сказать: ты сама мать и ты бы тоже не позволила вычеркнуть себя из жизни своего ребенка? Или в словах этих таилась угроза? Ты тоже родила ребенка только затем, чтобы дотянуться до денег Кларенса.
– К счастью, – сказала Элис, стараясь сохранять невозмутимость, – я не на твоем месте. Мы вместе оказались в Клондайке. Мы занимали там схожее положение. Тогда мы обе были еще совсем молоды. Но чем ты старше, тем очевиднее различия в ситуации и положении. Мы и раньше были разными – внутри, просто теперь это наконец проявилось.
– Ты злая женщина!
– Каждый живет в своем собственном мире, – твердо ответила Элис, – вот все, что я могу сказать в свое оправдание. Жестокие сердца видят вокруг только жестокость. Потому что они к ней привыкли – она свойственна им самим.
– Мой сын – единственный ребенок Кларенса.
– Твой сын – ребенок Антона Штандера. Имей совесть!
Она кричала: Джейн все-таки вывела ее из себя. С улицы донесся звон трамвая. Люди вскакивали на подножку, окликая друг друга. Сегодня, предупредила она Генри, у меня много дел в городе.
– Прекрати нести чушь, – сказала она уже тише.
– Откуда мне знать, что вы не убили моего сына, как убили Джима?
– Господи, Джейн, что ты несешь! – Элис делано засмеялась. – Ладно, давай успокоимся и разберемся раз и навсегда. Ты не воровка – на самом деле не воровка. И Джим не был вором – на самом деле. А Кларенс на самом деле не убийца. То, что случилось в Клондайке, – ужасная катастрофа. Каждый из нас хотел бы вернуться в прошлое и все исправить.
– Что ты станешь делать, если Кларенс все же признает моего сына?
– Не смеши.
– Однажды Хорас обойдет и тебя, и твою дочь, а ты в своем роскошном доме повесишься, потому что не вынесешь унижения!
Элис подошла к ограде дома, и ее накрыла музыка Шопена. Генри, закрыв глаза, сидел, откинувшись на спинку кресла, и размахивал стаканом, в котором уже почти ничего не осталось. Но он не совсем погрузился в себя. Когда мелодия достигла кульминации – Уэнлин хорошо удавались драматичные части, где нужно было играть от плеча, – Генри причмокнул губами, втянул в себя музыку, и она как будто потекла у него по горлу.
Элис уронила сумочку, дрожащими руками стала разматывать шарф. Мелодия, лившаяся из-под пальцев племянницы, уносила ее за горы и океаны, в далекие края. Интересно, на каких инструментах играют соплеменники Джейн и кого они считают гениальными композиторами? Если бы она задала этот вопрос Джейн, та уловила бы скрытый намек и превратила бы все в очередное сравнение. Но все же, подумала Элис, что именно так завораживает в поглощении одной культуры другой? Процесс это древний, как сама цивилизация. Как Англия – и даже старше. Как Иерусалим, Персия, Месопотамия, империя ацтеков, Древний Египет. Так было с самого начала времен, когда народы развивались, сталкивались друг с другом и исчезали, не оставив следа – разве что грубые насечки на камнях.
Ей не нравились ощущения, которые музыка порождала в ней. Не нравилось, как она ее трогала. В галопе аккордов Элис виделись кони, бизоны, поезда, несущиеся через прерии на запад. Европейцы, думала она, неизбежно должны были захватить этот континент. Если страна процветает, она не может ошибаться. Лес не растет на песке – в почве должно быть что-то животворное. Мельба появилась на свет в пузыре из крови. Крови своей матери. Такова жизнь. Есть в этом что-то от каннибализма. Из одной жизни прорастает другая. Если снять обувь и пройтись по полу, а потом по траве, можно почувствовать, как в босые ступни вливаются потоки энергии, – мы впитываем соки из сырых могил, слоями уходящих глубоко в землю.
Финальный аккорд. Кисти рук напряженно выгнуты, педаль вжата в пол. А потом девочка повернулась на стуле и удивленно посмотрела вокруг. Она не слышала, как вошла тетя, и улыбнулась – едва заметно, но в этой улыбке сквозила гордость. Уэнлин играла для самой себя. Одобрение взрослых значило для нее все меньше.
Генри открыл глаза.
– Прекрасно, милая.
Элис согласилась. Потому что это была правда, а она всегда готова была признать правду.
– Прекрасно.
Понедельник: они вложили часть дохода с участков в Керне в новую землю.
Среда: стоимость «Ванкувера» резко взлетела, и двадцать процентов акций, которые они продали, принесли такой доход, что Генри присвистнул.
Четверг: тучи напоминали разводы на мраморной вазе, длинные пальмовые ветви осеняли дом.
– Если мы вовремя не остановимся, – сказал Генри, – у нас будет не меньше денег, чем у Карнеги.
– Милый, ты слегка опережаешь события, – ответила Элис.
Потом коснулась рукой щеки. Она тоже улыбалась.
И вдруг, когда они уже разливали шампанское, к дому подъехала машина Кларенса и резко затормозила у самого тротуара. Но самого Кларенса в ней не было.
Элис первая подбежала к двери:
– С кем-то беда?
– Нет, мэм, – ответил водитель, щурясь на солнце, лицо его блестело от пота. – Но мистер Берри сказал, что миссис Берри хочет вас видеть.
Кларенс ждал у черных кованых ворот. Никакой опасности нет, быстро сказал он, когда Элис выскочила из машины, по части физиологии все в порядке. Это старая рана, им сообщили некую информацию, и Этель вспомнила о ней.
Утром, объяснил Кларенс, она ходила к новому доктору, признанному эксперту в том, что касается женских дел. И этот доктор сказал, что, судя по описанию проблемы, продолжительную болезнь Этель в девяносто восьмом году вызвала ранняя беременность, развившаяся вне матки. Для этого есть специальное название, «трубная беременность». Это редкое и очень опасное явление. В таких случаях оплодотворенная яйцеклетка прикрепляется слишком рано, еще не успев добраться до матки, – прикрепляется в узком проходе, идущем от места с яйцеклетками. И когда плод начинает расти, он растягивает стенки трубы и рано или поздно их разрывает, потому женщина часто умирает от потери крови. У Этель был как раз такой разрыв, сказал Кларенс, моргая все чаще, и очень серьезный разрыв. Доктор предположил, что эта ужасная беременность длилась пятнадцать недель – в таких случаях она редко тянется дольше. Она прекратилась в тот день, когда Этель рухнула посреди участка и потеряла столько крови, что они всерьез боялись за ее жизнь. К счастью, кровотечение остановилось само собой, и последовавшую за этим инфекцию тоже удалось побороть. Но остались внутренние повреждения. За пять лет, прошедших с того страшного дня, они посетили бессчетное множество докторов, но на новую беременность не было даже надежды.
– Конечно, это я виноват, – сокрушенно продолжил Кларенс. – Можно было сделать операцию, даже рубца не осталось бы, но подобную операцию нужно делать сразу и уж точно не через пять лет. Зачем я тогда разрешил ей ехать! Я думал, это аппендицит. Я понятия не имел…
Кларенс проводил Элис до гостиной и принялся неприкаянно бродить по коридору. Элис набрала воздуха в легкие и повернула ручку. Этель в смятом платье сидела на кремовом диване, опираясь спиной на подушки. Сжатые руки лежали на коленях.
– Кларенс тебе рассказал?
– Да. – Элис бесшумно закрыла дверь.
– Значит, я все-таки была беременна. Однажды.
В ее словах звучала непонятная гордость. Чего Этель от нее ждала? Жалости? Или жалости и поздравлений? Элис замялась, и Этель, уловив ее замешательство, тут же смутилась. Элис пересекла комнату и обняла сестру.
– Я чувствую себя такой глупой, – сказала Этель. Из горла у нее, вопреки выражению спокойного достоинства на круглом лице, вырвался всхлип. – Я думала, что примирилась со своей жизнью, а теперь понимаю, что все это время надеялась. Потому что я снова чувствую, будто я что-то потеряла. Как думаешь, можно оплакивать то, чего у человека никогда не было?
– Конечно.
Элис гладила ее по волосам.
– Но мне страшно, Кроха. Я боюсь, что никогда больше не буду счастливой. Меня как будто поставили на место. Я понимаю, со стороны этого не видно, да и звучит нелепо, но жизнь правда словно меня осадила. Я чувствую себя несчастной от любой мелочи. Я не решаюсь даже открыть окно. – Обе взглянули на мятно-зеленые шторы. – Там на карнизе гнездо, – объяснила Этель, – слева над крыльцом. Каждое утро слышно, как щебечут птенцы. И знаешь, о чем я думаю? У птицы есть дети, а у меня нет.
– Ты справишься, Этель. Ты сильнее всех, кого я знаю.
– Что толку быть сильной, если больше всего на свете я хочу, чтобы у меня был ребенок?
Элис коснулась ее щеки, такой любимой, такой родной, и смахнула слезу; ей казалось, что у нее самой вот-вот разобьется сердце.
– Можешь какое-то время пожить у меня, – сказала она, – чтобы сменить обстановку. Я о тебе позабочусь.
– У тебя и так живет Энни.
– Отправлю ее к Нелли.
– Не надо. Не хочу суеты из-за себя. Это так унизительно. Пожалуйста, не рассказывай девочкам.
– Мне бы и в голову не пришло.
– Знаешь, что хуже всего? – продолжила Этель. – Доктор сказал, что, возможно, если бы мне сразу же оказали помощь – например, если бы, когда труба порвалась, я была не в Клондайке, а в Сиэтле и мне бы попался хороший хирург, – все еще можно было исправить.
– Да, Кларенс мне рассказал.
– Значит, ты должна понимать. – В ее голосе звучала боль. – Помнишь, как в том отеле в Сиэтле ты говорила, чтобы я даже не думала ехать на север, а я тебя не послушала. Сказала, что это апогей моей молодости. Мое приключение. Теперь я понимаю, что заплатила за это приключение остатком всей своей жизни. Детьми, которых у меня никогда не будет.
Этель опустила голову и заплакала. Преград не осталось, обнажилась самая глубинная, самая уязвимая часть ее души. Элис лихорадочно целовала ей руку и волосы. Но не прошло и нескольких минут, как Этель затихла, у нее иссякли силы. Из-за волнения перед приемом у доктора ей накануне так и не удалось уснуть, поэтому сейчас нужно было поспать. Она достала из маленькой коробочки таблетку морфия – прямо как те, что она принимала в Клондайке, – проглотила ее и вытянулась на диване. Вскоре она в самом деле заснула. Элис осторожно встала. Этель спала, положив голову на руки, упиравшиеся в подлокотник.
Прижав защелку замка, Элис с чуть слышным деревянным стуком закрыла за собой дверь. На кухне в конце коридора горел свет, там, в углу, скрючившись в кресле, сидел Кларенс. На лице, выступавшем из тени, не было никаких эмоций, только отрешенность.
– Спасибо, что пришла, – сказал он, и она тихо ответила:
– Не надо меня благодарить, мы одна семья.
Все было так же, как когда-то в Сиэтле. Некоторые вещи Кларенс был просто не в состоянии выносить. Его нежность, его забота всегда были невпопад. Они пропадали, когда были больше всего нужны, и доставались не тем, кто больше всего их заслуживал.
Покинув Этель, Элис не нашла в себе сил увидеть Джейн. Она просто оставила корзинку с едой у двери.
Дома она тоже никак не могла успокоиться. Она чувствовала, как все меняется. Кусочки мозаики висели перед ее глазами, готовые в любой момент рассыпаться.
Неожиданно снова объявилась Мэгги. Дерзкая. Наглая. Как и обещала, она вышла за Антона Штандера, а теперь как ни в чем не бывало примчалась снова поклянчить денег, словно с ней и не распрощались навсегда.
Элис кипела от злости. На кого она злилась? На Мэгги? Нет. На кого же? На Кларенса. Будь его воля, он бы предоставил ей возиться с Антоном и Мэгги до конца своих дней.
И еще Джейн. Ничего не менялось. Кларенс не знал, как заставить ее сдаться и уехать, а Элис все это время должна была ее кормить, увещевать, вести с ней беседы. Джейн провела в Лос-Анджелесе уже четыре недели, когда Кларенс велел Элис продлить аренду квартиры до марта. Это было его единственное решение за минувший месяц. Элис отправилась сообщить об этом Джейн, и это было ошибкой – идти к ней, кипя от негодования. Джейн тоже пришла в ярость и отражала каждый упрек и оскорбление встречными оскорблениями и упреками.
И вот Элис наконец дома. Сидит в своем залитом солнцем кабинете, а перед ней стоит Мэгги и хнычет, что они с Антоном на грани краха и точно окажутся на улице.
Элис подняла руку, обрывая ее нытье.
– Довольно, Мэгги, – сказала она, превозмогая усталость. – Больше никакой милостыни, ничего больше не будет даром. Но имеется другой вариант. У меня есть для тебя работа.
На следующей неделе Мэгги взяла у Бесси корзинку с едой и отправилась к Джейн. Это была секретная миссия. Мэгги не должна была говорить о ней никому, за исключением, разумеется, своего мужа, который и так неизбежно бы все узнал.
Когда Элис рассказала об этом Кларенсу, тот страшно разволновался, но Элис сурово его осадила:
– Отец ребенка – Антон, а содержишь его ты. Пусть его жена хоть немного облегчит мне жизнь.
В первый вторник февраля Мэгги, с важным видом шагая привычной дорогой, огибала угол здания в толпе пассажиров, сошедших с трамвая. На ней впервые было новое платье – цвета морской волны, с синей отделкой, пояс заменяла темно-бежевая лента. Платье было свободного кроя и развевалось на ветру, когда Мэгги перебегала улицу, улыбаясь самой себе, улыбаясь кучерам и водителям, остановившимся, чтобы ее пропустить. Что-то в этой жизни Мэгги все-таки поняла: синий действительно очень ей шел.
Она вскочила на тротуар, придерживая одной рукой шляпу. В доме Элис прозвенел звонок. Затем послышались шаги вверх по лестнице, одни – нянины, другие громкие и самоуверенные. Стеклянные двери разъехались, и Мэгги влетела в кабинет, задев старинное кресло, которое только утром доставили от антиквара.
– Она думает, вы убили ее ребеночка.
Элис обернулась:
– Что ты ей сказала?
– Я ей сказала, что это глупости. «Господь с вами, мисс Джейн, – сказала я, – где вы, по-вашему, находитесь? Ведь это Лос-Анджелес. В смысле, большой американский город. Ну, там, цивилизация. Тут вроде как не режут маленьких мальчиков». Но она просто невыносима. Знаете, как она меня назвала, когда я стала с ней спорить? – Мэгги понизила голос: – Маленькой сучкой.
И без стеснения плюхнулась в кресло. Она была явно довольна собой. Больше обычного.
– Думаю, вы мало мне платите, – заявила она, – учитывая, с кем мне приходится иметь дело. Тут полсотни в неделю, никак не меньше.
Элис с легким удивлением окинула ее взглядом. Потом подошла к сейфу, отсчитала похрустывающие банкноты.
– Вот пятьдесят долларов – за оскорбления, с которыми тебе сегодня пришлось мириться. Но на следующей неделе на такую сумму не рассчитывай.
– Антон ужасно расстроится.
– Ах, Антон.
– Мы не можем жить на тот мизер, что вы даете.
– А мистеру Штандеру не приходило в голову добавить к этому мизеру то, что называется заработком?
Мэгги надула губы.
– Знаете, а ведь Джейн вас прямо страсть как не любит.
– Грустно, но мы с ней никогда не ладили. Не знаю, сколько тебе известно, но во время золотой лихорадки брат Джейн, носильщик по имени Джим, подворовывал золото у Кларенса, и его поймали. Он пытался сбежать, но, к несчастью, был убит. Это ужасно. Кларенс знал Джима несколько лет и полностью ему доверял. Джейн, как ты сама понимаешь, очень горевала. Она так и не оправилась.
Мэгги молчала. Все это она явно слышала впервые. Элис приободрилась.
– Джейн тоже была причастна к тем кражам. Как это ни прискорбно. Но, конечно, нельзя слишком строго судить женщину, которой заморочил голову родной брат. Хотя, боюсь, положение Джейн из-за этого стало лишь тяжелее.
Мэгги замерла. Элис отвернулась, взяла перо. Начала надписывать конверт. Но тут Мэгги сказала:
– Нам очень-очень нужны пятьдесят долларов в неделю.
Элис лизнула палец и взяла из стопки новый лист почтовой бумаги.
– Это нечестно, – не унималась Мэгги. – Антон нашел золото на Эльдорадо и остался ни с чем. Нечестно, что Кларенс так чертовски разбогател.
Элис уронила перо и расхохоталась. Громко, как смеются бедняки.
– Мэгги, ты даже не представляешь, сколько человек с тобой согласны. Вас так много, что у меня уже голова идет кругом.
После визита Этель к доктору она и Кларенс на какое-то время выпали из водоворота светской жизни. Этель предпочитала проводить время за задернутыми шторами и запертыми воротами. Не могла заставить себя отправиться за покупками или поужинать вместе с родными. Но время шло, и постепенно женщина, прошедшая через нищету в детстве, во всех бедах поддерживавшая Мойе и Пойе, дважды одолевшая путь на север, снова почувствовала под ногами твердую землю.
Конечно, ее потеря невосполнима. Ребенка, о котором они так мечтали, у них никогда не будет. Но, как ни странно, казалось, будто Кларенс и Этель только теперь наконец-то повзрослели. Вердикт доктора был окончательным, и они смогли принять эту реальность. Этель всегда трезво смотрела на мир. Ей уже исполнилось тридцать. Будучи христианкой, она осознала, сколь много даровал ей Господь, а потому твердо вознамерилась жить дальше.
И какая это была жизнь! Элис наблюдала, как состояние и репутация четы Берри взлетают все выше – и столь стремительно, что она сама даже на подножку этого поезда не успела бы вскочить.
Кларенс собрался построить новый дом – недалеко от своих нефтяных месторождений.
После очередной финансовой удачи в «Вестнике Лос-Ан джелеса» появилось весьма лестное изображение мистера и миссис Кларенс Берри, занимавшее половину полосы.
С ними невозможно было просто посидеть в саду – обязательно подскакивал незнакомец, непременно желавший поприветствовать знаменитую пару.
Однажды к Элис заглянули Кора с дочерью Бланш – по дороге с чаепития с женщинами из церкви.
– Нынче к нам присоединилась Этель, – сообщила Кора, – и она восхищалась тем, как моя Бланш хорошо воспитана.
А вскоре Нелли рассказала, что Этель водила ее старшего сына Дуэйна к Кларенсу в контору. Мальчику так нравится сидеть у дяди на коленях и рисовать на грифельной доске, пока тот занимается своими делами, объяснила она.
Энни же с дочерью бывала у Этель каждые выходные, да бы маленькая Уэнлин могла поиграла на их рояле «Стейнвей».
Но стоило Элис решить, что сестра забыла про ее дочку, как и Мельба получила приглашение. Кларенс и Этель засобирались в двухнедельное путешествие в Лагуна-Бич и звали с собой Мельбу с няней. Приглашение было принято учтиво и с надеждами. Прощаясь, Элис поцеловала Мельбу, взяла ее лицо в ладони и прошептала:
– Ты чудесно проведешь время. Тетя и дядя станут возить тебя на пляж.
Без Мельбы в доме стало тихо. Слишком тихо. Генри, скучавший по дочери, переставил ее фотографию с каминной полки на стол Элис. На снимке Мельбе не было и двух лет, она сидела на кушетке, подперев толстые щечки пухлыми кулачками. Элис так пристально вглядывалась в фото, что Бесси, заглянувшая к ней с каким-то вопросом, проворковала:
– Осторожнее, не то провалитесь в картинку-то.
Но ведь это ее дитя. Возможно, Элис тосковала по дочери так остро, потому что уже знала – других детей у нее не будет. Роды были тяжелые, и она, как и Этель, потеряла много крови. Она помнила, как няня и Бесси, по локоть в крови, сворачивали сочащиеся красным простыни. Семь недель после родов младенцем занималась кормилица, а Элис проводила дни в постели, у нее не было сил даже встать. Когда наконец, пошатываясь, она впервые выбралась из спальни, то решила для себя, что больше – никогда. Еще одни роды прикончат ее. Генри согласился с ней и принял реальность такой, какой она была.
И вот в тишине опустевшего дома мысли Элис почему-то обратились к Джейн.
А ведь и она разлучена со своим ребенком, и куда более бесповоротно.
Эд-младший. Мальчик с застывшим, холодным выражением на лице, умный и своенравный, как его мать и дядя. Высокий, крепкий, окруженный заботой. Он живет в семье, где его любят, – как того и хотела Джейн.
И тут в сознании Элис поселилась прежде невозможная мысль: а зачем скрывать мальчика от родной матери?
Дейзи и Эд, конечно, не захотят, чтобы их приемный сын встречался с Джейн.
Но с каких пор Дейзи и Эд могут кому-то указывать? – подумала Элис. С каких пор они могут указывать мне?
Мы были слишком жестокими.
Она даже вздрогнула от этой неожиданной мысли, но тут же одернула себя:
Мельба на пляже. Кларенс и Этель ее обожают. Я почти у цели.
И с каким-то злорадством сказала сама себе:
Не ломай то, что выстроила.
Эти мысли не оставляли ее даже ночами, разве что становились бесформеннее и хаотичнее. И вдруг однажды она резко проснулась от какого-то шума. Это Джейн, подумала Элис. Женщина, которой благодаря Берри нечего было терять – ни брата, ни сына, ни города, ни благосостояния. Она представила, как Джейн стоит на кухне и яростно требует провести ее к Элис Берри.
Тем утром голова у Элис была тяжелая, вокруг все словно плыло в тумане, но она уже приняла решение. Она написала Джейн:
Я была не права, запрещая тебе увидеться с сыном. Я объясню приемным родителям, что встреча необходима.
Она коснулась щеки. Лицо горело. Она знала почему. Это был стыд – все эти годы она ошибалась.
Господи, о чем я только думала? Если бы кто-то разлучил меня с Мельбой, я бы разорвала мужчин, женщин и детей, лишь бы до нее добраться. Как я могла этого не понимать?
Все трое вернулись довольные и загоревшие. Кларенс и Этель души не чаяли в Мельбе, а Мельба – в них. Элис порывисто обняла дочь, прижала к себе и не отпускала, даже когда та начала выворачиваться. Мельба вынуждена была уступить, подчинившись праву матери. Будущее Мельбы тоже было заботой матери. Такова была кульминация путешествия, которое началось в Сельме в 1897 году, когда Элис, держась из последних сил и уже ощущая у горла лезвие нищеты, получила письмо от сестры с невероятной вестью о золоте. Или еще раньше, во времена порывистых ветров и горящих свечей в лесах округа Пласер, когда она сказала себе: я не умру, я буду сражаться с холодом, чтобы выжить и отомстить.
На следующей неделе в дверь позвонили и в холл вошли сияющие Этель и Кларенс. Выглядели они так, будто все утро провели за барной стойкой. Но на самом деле они наносили визит своему юристу.
В гостиной Кларенс водрузил на стол портфель и щелкнул замком.
– Мы хотим кое-что вам показать. – Он достал стопку бумаг с водяными знаками и протянул младшему брату.
Генри просмотрел документы. И ошарашенно уставился на Кларенса:
– Сиджей, ты уверен?
– Мы все решили еще несколько недель назад. Если не годы назад.
В его голосе звучали нотки почти королевского приказа – приказа, которому следовало подчиниться.
Элис взяла у мужа бумаги. На них значилась сегодняшняя дата. А под стандартными формулировками завещания буквально сияла пара строчек.
Мельба Берри объявляется наследницей Кларенса и Этель, как если бы она была их собственным ребенком.
Элис перечитывала строки снова и снова.
– Ну, Кроха, – сказала Этель, – что думаешь?
– Голова кругом, – призналась Элис. – Вы как-то сказали, что не хотите ставить одного племянника или племянницу выше остальных.
– Мы передумали, – усмехнулся Кларенс.
– И для вас неважно, что она девочка?
Последовала как будто легкая заминка. Но Кларенс тут же уверенно произнес:
– Как сказала Этель, когда мы смотрели на малышку на пляже, Господь даровал нам Мельбу не просто так. Она дитя двух наших семей. Она самая настоящая дочь, какая у нас только может быть.
Этель молча села на диван рядом с Элис, обняла сестру и прижала к себе. Никто другой никогда не дарил Элис такого особенного, женского тепла. Даже в ее детстве. Мойе не особо нежничала с детьми, и вся ласка исходила только от Этель.
– Понимаешь, мне потребовалось время, чтобы смириться с моим положением. Наверное, мне нужно было это услышать, чтобы раз и навсегда осознать, что у меня никогда не будет детей. А у тебя есть Мельба. Благодаря тебе наша семья получила продолжение, и ты даже не представляешь, как я счастлива. Элис, я так сильно ее люблю. Мы оба ее любим. О такой дочери мы с Кларенсом могли только мечтать. Она даже похожа на нас с ним, – добавила Этель, рассмеявшись сквозь слезы, – прости, если тебя это обижает.
– Помнишь, как мы возвращались из Клондайка? Я обещала с тобой поделиться.
– И ты готова?
– От всего сердца.
– За такое не грех выпить! – объявил Генри.
Он отправился за подходящей бутылкой. Бросалось в глаза, насколько он не в своей тарелке. Все произошло слишком внезапно, ему нужна была пауза, чтобы свыкнуться с новостью. Когда он ушел, в комнате повисло молчание.
– Ну же, Элис, скажи что-нибудь, – подбодрил Кларенс. – Молча сидеть с разинутым ртом – такое на тебя не похоже.
– Спасибо, – засмеялась она. – Что тут еще можно сказать? Мельбе очень повезло.
– Она чудесная девочка, – сказала Этель. – Я правда верю, что если бы у нас была дочь, она была бы именно такой.
Сестры еще ближе придвинулись друг к дружке.
– Вы только на них посмотрите. – Генри вернулся с шампанским и встал позади кресла, в котором сидел его брат. – Как на картинке. Богом клянусь, в жизни не видел двух настолько красивых женщин.
Так почему бы не зажить счастливо? Не танцевать на улице, стуча каблуками?
Потому что Элис одолевала тревога. Тревога, которая только усилилась, когда на следующий день в кабинет влетела Мэгги и сунула ей в руки записку от Антона.
Когда я обратился за ссудой к Кларенсу, он отправил меня к тебе. Теперь Мэгги говорит, что ты посылаешь нас к Кларенсу. Я не люблю, когда меня водят за нос.
О чем она только думала, отправив Мэгги к Джейн? В глазах у нее потемнело. По столу промельнула тень – это за окном пролетела птица. Элис вздрогнула.
Тревога не покинула Элис и на следующий день, когда, исполняя обещание, данное Джейн в последнем письме, она велела подать машину и отправилась к Дейзи и Эду Келлер, жившим на окраине города примерно в полумиле к востоку от дома Кларенса и Этель. Она поднялась на заднее крыльцо и взяла предложенную миску с перезревшей, местами подгнившей клубникой. Во дворе Эд-младший, вооружившись битой, сам с собой играл в мяч. Элис искусно повела разговор. Задача была непростая. Дело осложнялось тем, что за шесть лет брака у Дейзи с Эдом так и не появилось собственных детей, и Эд-младший стал им дороже, чем можно было ожидать. Так странно, часто думала Элис, что ни одна из сестер Буш не унаследовала плодовитость их матери. Впрочем, никогда не знаешь наверняка. Например, возможно, в случае Келлеров дело было не в Дейзи, а в Эде. Не исключено даже, что Эд знал о своей проблеме еще до женитьбы и именно поэтому дал свое имя приемному сыну, вместо то го чтобы приберечь его для собственного будущего ребенка.
Во время этого визита Элис много чего сказала, и суть всех ее речей сводилась к одному: встреча Эда-младшего с матерью пойдет на пользу самим Келлерам. Мальчик сейчас в самом подходящем возрасте, сказала она, лучшего момента нельзя и придумать. Он почувствует, что должен быть благодарен своим родителям за возможности, которые они ему дают, за их любовь.
И постепенно Келлеры склонились к ее позиции. Это были бесхитростные, прямолинейные люди. Они готовы были поверить любому, в чьих словах видели отражение того мира, в который верили сами, – мира, вращавшегося вокруг семьи Келлеров.
В письме Джейн Элис указала время встречи и объяснила, чего ожидать.
А Кларенс? Как ни странно, убедить его оказалось проще всего. Он с самого начала хотел уступить Джейн и только ждал позволения. Его беспокоило лишь одно:
– Этель?
– Я сказала Дейзи и Эду, что Этель не должна об этом узнать. Они не против. Им лестно иметь с тобой общий секрет.
– Этель неправильно все поймет.
– Да, я тоже так думаю.
Они сидели во дворе. Над головой раскинуло ветви старое, намного старше дома, миндальное дерево, неподалеку в белоснежном фонтане три каменные рыбки выпускали из раскрытых ртов упругие струи воды.
– Вначале были только Дейзи и Эд. – Кларенс нервничал, в его тоне звучало обвинение. – Потом ты втянула Мэгги, и Антон теперь тоже все знает. Круг непозволительно расширяется.
– Еще шире он не станет.
Подул ветер, листья на дереве зашелестели, по траве беспорядочно забегали тени.
– Я хочу еще кое-что с тобой обсудить, – уже менее уверенно сказала Элис. – Я хочу спросить, что ты думаешь насчет того, чтобы пока не раскрывать детали вашего завещания? Я беспокоюсь за Мельбу. Неизвестно, как к этому отнесутся наши родственники.
– Нельзя усидеть на двух стульях сразу.
– Думаешь, нельзя? – вкрадчивым голосом спросила она.
– Как бы то ни было, я как-то раз упомянул об этом при Фрэнке. И родители знают.
– Знают? Уже?
– Но что тебя беспокоит? Ты все время трешь шею.
Элис резко отдернула руку.
– На севере ты так делала, когда волновалась, – сказал Кларенс. – Ты тогда меня боялась.
– Ты прав, – согласилась она, – тогда я тебя боялась, но теперь меня пугает что-то другое. Но я сама не знаю, что именно. – Она звонко рассмеялась. – Возможно, у меня просто сдают нервы.
Семь дней тянулись невыносимо долго, но вот наступило долгожданное утро. Элис встретилась с Дейзи и Эдом-младшим в центре Лос-Анджелеса. По пути к месту встречи она думала о Джейн, теперь же все ее мысли занимал мальчик. Что они делают? Они сказали ему, что его мать умерла, а теперь как ни в чем не бывало вдруг объявили, что на самом деле она жива и, кроме того, в Лос-Анджелесе и хочет его увидеть. Они встретились на углу Четвертой улицы и Спринг-стрит и перешли дорогу под паутиной толстых проводов. Они старались не выходить из-под навесов, скрываясь от палящего солнца. У дверей отеля «Флоренс» сбились в кучу два трамвая, автомобиль и четыре повозки, раскрасневшиеся водители выскочили на мостовую и громко кричали. Повсюду толпились люди. Воздух полнился пылью и шумом – рядом строилось новое муниципальное здание, закончить строительство рассчитывали в следующем году. Пришлось сделать большой крюк, огибая столпотворение, но вскоре вновь оживший поток лошадей и машин оттеснил их на тротуар. На следующем углу они оставили Дейзи в «Ателье Милтона», и она ушла, даже не поцеловав Эда-младшего на прощанье.
Уже вдвоем они двинулись в сторону китайского квартала. С каждым шагом улицы становились уґже. Эд-младший шаркал ногами, потом подобрал какую-то палку и принялся водить ею по стенам.
Как его подготовить?
– Твоя мать будет очень счастлива, – прощебетала Элис. – Она ждала этого дня много лет.
На лице мальчика отразилось беспокойство. Когда они подошли к нужному дому, Эд-младший бросил быстрый, испуганный взгляд на обшарпанные стены – он привык к более уютным местам. По лестнице он поднимался, будто взбирался на гору – прямо как Уэнлин. Дверь распахнулась, на пороге стояла Джейн. Ее было не узнать, и дело не только в одежде и прическе – в глазах у нее появилась жизнь. Джейн потянулась вперед. Схватила сына за плечи. Воскликнула, какой он красивый. А потом осторожно привлекла к себе, сжала в крепких объятиях, зажмурилась и, прижавшись к его лицу, зашептала молитву.
У стола стояли те же хлипкие стулья, на столе хлеб, яблоки, сыр и ломтики мяса на деревянном блюде.
А что Эд-младший? Когда Элис велела ему поцеловать свою мать, он послушался, и Элис почувствовала невероятное облегчение. На сей раз она была уверена, что поступает правильно. Она даже подумала, глядя на женщину и мальчика: а что, если бы у меня был сын?
Она сказала, что вернется через три часа. Все эти три часа она бродила по кварталу, щупая яркие пестрые ткани, заглядывая в ящики с зеленью и овощами. Она ловила на себе любопытные взгляды обитателей квартала и представляла, как Джейн запихивает одежду в сумку, а Эд-младший караулит у двери. Что станет с Келлерами, если они сбегут? Что ж, Кларенс подыщет им нового ребенка.
В условленное время Элис вернулась к Джейн. Эд-младший сидел за столом. Еда исчезла, в руках он держал игрушку – бурого медведя, грубо вырезанного из дерева. Поймав взгляд тетушки, он быстро сунул медведя в карман.
Элис была почти уверена, что Джейн закатит сцену, но ничего не произошло. Прощаясь с мальчиком, Джейн заплакала, но и только. Она обещала сыну, что скоро они снова увидятся.
На обратном пути через весь город Элис не спускала глаз с племянника. Наверное, на Джейн произвели впечатление его манеры и ухоженный вид. На нем были лучшие штаны и рубашка, какие только можно было купить за деньги, уж в этом на Дейзи всегда можно положиться.
– Как все прошло? – спросила Элис.
– Нормально, – ответил мальчик. – Она сказала, что мы снова встретимся осенью, в мой день рождения.
– Ах вот оно что. Я впервые об этом слышу, но, думаю, сложностей быть не должно.
Когда они добрались до дома Келлеров, Дейзи, которая давно уже вернулась, с порога притянула мальчика к себе, забыв про сестру, даже не предложила ей чаю. Полная воодушевления – она уже много месяцев не чувствовала себя так хорошо, – Элис решила заглянуть к Кларенсу.
Видишь, как все гладко прошло, скажет она ему, видишь, что когда делами занимаюсь я, можно ни о чем не беспокоиться.
Внутри у нее все так и пело. Она готова была любить весь мир. Какой нелепой казалась теперь тревога, что терзала ее всего несколько часов назад.
Светлые стены дома золотились в лучах заходящего солнца, деревья отбрасывали узорчатые тени.
И тут она заметила их. По каменной дорожке от дома шли Антон и Мэгги.
Они поравнялись с Элис у ворот. Антон обжег ее ненавидящим взглядом, а Мэгги, висевшая на руке мужа, с неприятной улыбкой пропела «Добрый вечер».
По спине у Элис пробежал холодок. Злоба, написанная на лице Антона, наглость Мэгги – это не сулило ничего хорошего. Элис отворила кованую калитку.
Входная дверь дома была открыта, в глубине, в полутемном холле, стояла Этель. В белом платье, с посеревшим лицом, искаженным страданием, она походила на призрак.
– Они пришли за деньгами, – сказала Этель. Голос как натянутая струна. – Кларенс в конторе, но я предложила им войти.
– И напрасно, – ответила Элис.
За ее спиной хлопнула, закрываясь, калитка. Пройдя по вымощенной плиткой дорожке, Элис остановилась у ступеней и посмотрела на сестру, Этель неподвижно стояла в дверях.
– Они сказали, что Джейн в Лос-Анджелесе.
Элис ничего не ответила.
– Сказали, что это вы с Кларенсом все устроили. Что она здесь с Рождества, и Мэгги вам все это время помогала. Антон говорит, что Эд-младший на самом деле сын Джейн.
– Я могу объяснить…
– Кларенс говорил, что Эд-младший – сын его знакомого старателя из Форти-Майл, что родители мальчика умерли. Про Джейн он ничего не говорил.
– Это потому что…
– Если так, то кто отец?
– Антон Штандер, – ответила Элис, постаравшись вложить в эти слова всю свою убежденность.
Но Этель покачала головой, глаза заблестели от слез.
– Я тебе не верю.
– Это правда.
– Кларенс ее любит?
– Кого? Джейн? Господи! Разумеется, нет! – Элис говорила решительно и страстно. Инстинкт побуждал ее взлететь вверх по лестнице, но страх, что Этель оттолкнет ее, был сильнее. – Этель, прошу тебя. В этом ты точно не должна сомневаться. Кларенс любит только тебя и никого другого. Он хотел помочь Джейн, но только из чувства вины за то, что случилось с Джимом.
– Я не знаю, кого мне слушать. – Этель провела ладонью по лицу, и серые глаза холодно уставились на Элис. – Мэгги рассказала мне еще кое-что, во что я никак не могу поверить. Об этом я не думала уже больше года. Речь о моей коллекции самородков. В коричневом бархатном мешочке. Кларенс всегда говорил, что это стало последней каплей, что он решил отправиться в погоню за Джейн и Джимом, когда узнал о пропаже моих самородков. Но он их так и не нашел. Их не было в шалаше вместе со всем остальным золотом. Мэгги говорит, Джейн жизнью клянется, что она их не брала. Мол, она признаёт, что они с Джимом украли на прииске золото, но бархатный мешочек она не трогала. Скажи мне, Элис, зачем ей это отрицать? Ведь все остальное, что тогда пропало, было гораздо дороже этих самородков. И если я ей поверю, если это не Джейн, то встает вопрос: кто же тогда их украл? Той ночью в хижине были только Кларенс, Генри, я и ты.
– И кого… – Мир вокруг пошатнулся. Элис цеплялась взглядом за ступени, за стену дома, у нее кружилась голова. – И кого она обвиняет?
Клондайк, ярость, желтые всполохи в породе, лицо Джейн, лицо Джима. Правда не желала умирать, детали складывались в историю, с которой Элис не совладать.
– По словам Мэгги, – голос Этель звучал незнакомо, резко, скрипуче, – Джейн считает, что это ты.
– Этель, это я тоже могу объяснить.
– Правда?
– Кларенс в те дни поставил безопасность всех под угрозу. Джим дважды нас обокрал, это было доказано. А Кларенс отказывался обращаться к полиции.
– Элис, что ты такое говоришь?
Я могу упасть на колени, лихорадочно думала Элис. Прямо сейчас. И молить о прощении.
– Я боялась за тебя, за Генри. Я даже за наших соседей по прииску боялась.
– Так это и в самом деле была ты? Ты взяла мои самородки?
– Только чтобы помочь.
– Господи, Элис… – ошеломленно проговорила Этель. – Из-за тебя человек погиб!
– Я знаю.
– И где самородки теперь?
– На дне океана.
Молчание. Этель в призрачном одеянии из белого кружева стояла в дверном проеме, на фоне погруженного в сумрак холла. Ее замечательная добрая сестра. Дверь открыта, но Элис теперь в нее не войти.
– Я знаю тебя всю твою жизнь, – заговорила Этель. – В день, когда ты родилась, я держала тебя на руках и с тех пор не переставала тебя любить. Моя милая младшая сестренка. Помню, когда ты заболела, еще совсем крохой, я думала, что если ты умрешь, то я сама умру от горя. Ты знаешь, что я ни разу не позволила Кларенсу говорить о тебе дурно? Однажды – в ту ночь, когда умер Джим и Кларенс был так страшно на тебя зол, – я сказала ему: я буду защищать свою сестру до последнего вздоха. Теперь, Элис, я понимаю, что была не права.
– Нет, прошу…
Все ее существо восставало против необратимости слов Этель. Никакой надежды вернуть тот мир, который до сегодняшнего дня был так дорог для Элис. Прежняя Элис, которую любила Этель, исчезала, уступив место истинной Элис – сокрушенной собственными тайнами и совестью.
Этель сделала шаг в сумрак.
– Я не знаю, кто ты.
В течение следующей недели Элис подолгу сидела за залитым солнцем столом. Она могла просидеть двадцать минут абсолютно без движения. Каждый день она приходила к дому Этель. Ждала на крыльце. Но горничная всякий раз говорила, что миссис Берри не может спуститься.
Однажды к ним зашел Кларенс – обсудить с Генри какие-то деловые вопросы, – и, когда они на мгновение остались одни, она спросила:
– Ты не передумал насчет Мельбы?
– С чего бы вдруг? – удивился Кларенс.
Да, он винил ее за многое: она не пускала Джейн к Эду-младшему, вовлекла в это дело Мэгги, что и привело к тому единственному результату, которого он так надеялся избежать. Это из-за нее Этель узнала тайну Джейн. Кларенс злился, и Элис сознавала, что близость, которая в какой-то момент связала их, исчезла навсегда. Но по искреннему недоумению, прозвучавшему в его голосе, она догадалась, что о самородках он ничего не знает.
В другой раз Генри спросил:
– Почему ты не сказала мне, что Джейн в Лос-Анджелесе?
Генри тоже в итоге все узнал, однако не особо взволновался – казалось, он объяснял годы недомолвок и тайн упрямым характером старшего брата, который всегда стремился все контролировать, и причудами его жены. Скорее он переживал, что не навестил старую знакомую, даже спросил у Элис, не пригласить ли им Джейн на ужин в клубе.
– Только подумай, ребята из бильярдной с ума сойдут, когда я им расскажу. Настоящая клондайкская индианка!
Новость о том, что Эд-младший на самом деле сын Джейн, тоже не особенно его поразила.
– Хорошо он устроился у Келлеров! Маленький плутишка. И Джейн тоже должна быть довольна. Келлеры с ним возятся, а красотка Джейн свободна как ветер. Думаю, это как нельзя лучше отвечает ее натуре. Очень умно. Чья была идея?
Жаркой весной, когда срок аренды подходил к концу, Джейн объявила, что хочет вернуться на север. Еще недавно покупка билета на корабль была бы обязанностью Элис, теперь же такими делами ведал Фрэнк Берри. Он категорически отказался возвращаться на прииски, а когда Элис отстранили от дел, осознал, чтó ему нужно для счастья, и наконец-то сделался правой рукой Кларенса. По счастливому стечению обстоятельств тем утром Фрэнк заглянул к ним, кто бы мог подумать – пришел навестить Энни, которая просто упивалась его вниманием. Когда Фрэнк уже взял шляпу и трость и сказал, что должен успеть на трамвай до порта, Элис спросила, можно ли ей пойти с ним.
– Конечно, старушка, почему нет? Тебе явно не помешает немного побыть на солнце.
Фрэнк видел ее насквозь. Он не знал подробностей происшедшего разлада, но знал, что они с Этель в ссоре. Сочувствия он не испытывал. С какой стати жалеть ее после того, что его брат сделал для ее дочери? После оглашения завещания Элис вызывала у остальных членов семьи самые разные чувства, но о сочувствии – разве что произойди какая-нибудь ужасающая трагедия – речи точно не шло.
В порту было многолюдно, ветер так и пытался сорвать с голов шляпы. Очередь, переминаясь с ноги на ногу, продвигалась медленно, но в конце концов и они подошли к окошку. Было решено купить билет на «Эквайн», отходивший восьмого марта, однако кассир вдруг сказал:
– Вам только один? И для леди? Кажется, есть вариант пораньше.
– Ну же, – поторопила Элис, видя, что Фрэнк замялся. – И дешевле, и раньше, просто прекрасно.
Она увидела в стекле собственное отражение. Измученное мрачное лицо, ничем не отличавшееся от лиц тех нищих бедолаг, каких полно в порту.
Кассир протянул квиток:
– Один билет на «Серебряный доллар». Корабль отходит с этого причала шестого марта.
Кто она? После отъезда Джейн в жизни Элис неожиданно воцарилась пустота.
Она старалась занять себя хлопотами по дому, заботами о дочери. Ей нравилось уютно устроиться с Мельбой в кресле и копаться в корзинке с шитьем: катушки с нитками, кружева, застежки для пальто, пуговицы, обтянутые шелком, блестки, самоцветы, когда-то украшавшие туфли, – можно пустить их на брошку для куклы.
В саду расцвели маки. Под окном гомонили птицы.
Энни теперь целыми днями напевала. Уильям Карсвелл упирался, не давая ей развод, но Берри так на него давили, что ждать оставалось недолго. Не слишком честно по отношению к Уильяму, конечно. Официально Энни заявляла, что он ею пренебрегал, хотя всем было отлично известно, что Уильяма можно обвинить разве что в длительных торговых поездках. Энни было не остановить. Накануне они с Фрэнком долго шептались, а на прощанье он поцеловал ей руку, устроив целое представление. В воздухе уже слышался колокольный звон какой-нибудь душной церкви, в которую всем им предстоит втиснуться в следующем году.
Десятого марта доставили утреннюю газету. Она два часа пролежала на столе в холле, прежде чем Элис, проходя мимо, решила полистать ее. На первой полосе – большое фото корабля в порту.
Этой ночью «Серебряный доллар» попал в шторм у берегов Британской Колумбии. Похоже, судно затонуло почти мгновенно, спастись удалось немногим. На тот момент, когда была написана статья, речь шла о двенадцати выживших, в основном это были матросы, и «никого известного». На борту, согласно спискам, находилось триста двадцать человек. Не считая тех двенадцати, что смогли добраться до берега на спасательной шлюпке, все они считались погибшими.
Элис опрометью вылетела из дома, стиснув в ладонях смятую газету. В голове билась лишь одна-единственная мысль – найти Кларенса. Если это ошибка или появились какие-то новости, он может что-то знать. Ровно в тот момент, как она добежала до здания, в котором располагалась его контора, в массивных дверях появился Кларенс с сигарой в руке. Заметив Элис, он отошел от компании своих коллег.
– «Серебряный доллар», – сказал он мрачно.
– Ты уже видел…
– Да, и не нахожу себе места. Это ведь мы купили ей билет.
– Думаешь, она погибла?
– Если верить газете, да.
– Двенадцать выживших. – Слова больше походили на всхлип. – Я не знаю, что делать. Надо узнать, может, она жива.
– В статье сказано, что никого известного.
– Кларенс, подумай, Джейн никому и не известна.
– Да, конечно. – Он помолчал, затем заговорил с неожиданным воодушевлением: – Полагаю, если она жива, мы очень скоро об этом узнаем. Она телеграфирует нам.
Элис было кивнула, но тут же возразила:
– Сомневаюсь, что она даст нам знать.
Из здания высыпала толпа гомонящих мужчин, отправлявшихся на обед.
– Джейн была в списке пассажиров, – продолжила Элис. – Билет куплен на ее имя. Для полиции Канады она будет считаться мертвой, и если она выжила, если она была в той шлюпке, то это для нее шанс. Ты ведь так и не смог оградить ее от полиции. Очистить ее имя перед законом. А ведь именно арест пугал ее так сильно, что она отказалась от сына.
Несколько секунд Кларенс молчал, потом покачал головой:
– Твои рассуждения меня поражают.
– Я должна знать, жива она или нет.
– И зачем тебе это знать, Элис? Прости, конечно, но я никогда не думал, что вы с Джейн закадычные подруги. Не хочу тебя обидеть, но ты явно не в себе. Почему ты не можешь оставить бедную Джейн в покое хотя бы теперь?
И правда. Почему?
Кларенс был прав. Элис ужаснулась. Неужели она и в самом деле так примитивно устроена, что способна лишь без конца суетиться? Однажды, еще в Сан-Франциско, Кларенс сказал про свое клондайкское состояние: «Надо купить что-нибудь еще». Может, она тоже больше просто ничего не умеет, кроме как беспрестанно двигаться?
– Послушай. Это ужасно, и это уже не исправить. Что мы можем сделать? Иди-ка домой, Элис. Постарайся успокоиться.
– Успокоиться? – Она опустилась на каменный приступок у крыльца. Вытянула ноги в ботинках из кремовой кожи. – Боюсь, этому меня так никто и не научил.
– Тогда знаешь, что я сделаю? Попрошу Этель заехать за тобой. Она тоже сходит с ума из-за Джейн. Когда я утром уходил в контору, она сидела на кухне и рыдала.
– Рыдала?..
– Да, рыдала. В конце концов, Джейн на нее когда-то работала.
– Они и минуты наедине не провели.
– Неправда, Джейн каждое утро приносила ей чай. Элис, послушай меня. – Он окинул ее оценивающим взглядом. – Я догадываюсь, что у вас с ней какая-то серьезная размолвка, хоть и не понимаю, в чем дело, но с этим пора заканчивать. Вы перестали разговаривать, перестали вместе выходить в город, и я думаю, что вам обеим от этого хуже. – Кларенс похлопал ее по колену: – Ты же помнишь, что на выходных у Этель день рождения? Лучше бы вам помириться.
Элис брела домой, спотыкаясь о каждую неровность. Мыс ленно она была на корабле, рядом с Джейн, в крохотной каюте «Серебряного доллара» на нижней палубе. Тут же в панике мечется тщедушная соседка Джейн: она не умеет плавать. Вода поднимается все выше. Джейн цепляется за койку, за стены. Хватает ртом воздух, делает последний вдох, и вот уже поглотившая ее вода плещется под самым потолком.
Элис коснулась шеи, в горле стоял ком. Какой-то экипаж накренился, огибая угол, и его блестящая черная стенка пролетела в дюйме от ее лица. «Осторожнее, леди!» – прокричал кучер, уносясь вдаль.
Элис отошла от края тротуара. Перед глазами возникла другая сцена. Джейн в ужасе. Она вырывается из каюты. Пробивает себе путь по узкому коридору, расталкивая других пассажиров. Бросается к толпе взбунтовавшихся матросов, которые не желают тонуть вместе с кораблем, орут и быстро разматывают канаты. Джейн уже в шлюпке. Ветер и дождь хлещут ее по лицу. Они гребут к берегу. Джейн переваливается за борт, она босая, волны швыряют ее тело о камни, она рвется вперед, утыкается лицом в песок, ползет, цепляясь пальцами за что придется, тащит себя прочь от океана, с судорожной радостью целует сушу.
Она представила Джейн в теплой комнате. Завернутой в толстое шерстяное одеяло.
Больше всего Элис хотелось взять это одеяло и укутать Джейн поплотнее, с головой. Чтобы не видеть ее лица. Минуты тянулись бесконечно. Боль в груди все нарастала и нарастала, Элис уже не видела ничего, кроме лица Джейн.
Дома Генри раскачивал Мельбу на коленях, няня и Бесси начищали на кухне кастрюли. Они ничего не знали. Газета со страшным заголовком исчезла из дома вместе с Элис.
– На лошадке едет леди, цок-цок, цок-цок.
Может, это не ее жизнь? Или, вернее, не та жизнь, которую она должна была бы прожить. Может, ее душу когда-то в про шлом отравили и она превратилась в жестокую уродину?
Ее наконец заметили. Мельба сползла с отцовских коленей.
– Ну все, – сказал Генри, ласково шлепая дочь по попе, – теперь приставай к своей мамочке.
Мельба с радостным криком подбежала к Элис, вцепилась в юбку и, не дождавшись ответа, переключилась на кузину Уэнлин, завязывавшую шнурки. Одеяло, которым Элис накрыла Джейн, уже было размером с дом, размером с небо, оно погребло их всех под собой. Вот Генри – смотрит на нее и подмигивает. Вот Этель – держит в руках ее сердце. Вот Джейн – приветственно раскидывает в стороны руки, одновременно живая и мертвая, сладострастная под покровом тьмы, родная, словно еще одна сестра.
– Элис? – окликнул Генри. – В чем дело?
Она не ответила. Послышался шум, чья-то машина затормозила у тротуара.
Она подошла к двери и узнала машину Кларенса Берри, узнала неподвижный женский силуэт на заднем сиденье. Кларенс в самом деле отправил к ней Этель.
– Хочу кататься! – закричала Уэнлин.
Мельба оттолкнула ее:
– Кататься, кататься!
– Цыц! – прикрикнула Элис с такой злостью, что девочки мигом замолчали. – Вы обе останетесь здесь.
Она спустилась по ступеням, прошла по дорожке. Открыла дверцу машины, не дожидаясь, пока это сделает водитель.
– С днем рожденья тебя, – пропела она срывающимся фальцетом.
Этель, на лице которой не дрогнул ни единый мускул, велела ей быть не такой вульгарной.
– Куда едем? – спросил водитель, выруливая на проезжую часть.
– К океану, – сказала Элис, бросив нервный взгляд на сестру. – Нам обеим не помешает хорошая порция свежего воздуха.
Дороги Лос-Анджелеса теперь позволяли как следует разогнаться. Они летели по новым улицам мимо ресторанов, банка, остовов будущих зданий, тонущих в дневном зное. На Этель было серое платье с глухим воротом, на груди приколота брошь в виде цветка, в рубинах и аметистах дробился солнечный свет.
– Ты уже знаешь о «Серебряном долларе»? – спросила Элис.
– Конечно.
– И?..
– Что «и»? Это ужасная трагедия.
Этель сидела, вцепившись руками в сумочку и неотрывно глядя перед собой. Если бы не настойчивость Кларенса, ее бы здесь не было.
Элис наклонилась и, стараясь побороть страх, что сестра ее оттолкнет, взяла Этель за руку.
– Столько всего между нами пошло не так, – тихо сказала она, – но я хочу все исправить. Я хочу попросить тебя о прощении.
Молчание. Наконец Этель сказала:
– Как ты смеешь о чем-то меня просить. – В ее голосе звучала неприкрытая враждебность. – Конечно, мне тоже есть о чем пожалеть, – продолжала Этель. – Я ревновала Кларенса к Джейн. Таила недобрые мысли. Но мне за них стыдно. Мы были с ней так жестоки.
– Неправда, – возразила Элис, – с этим я не согласна. Мы делали что могли. А вот она добрых чувств к нам не питала.
– Элис, ты себя слышишь? – Этель наконец повернула голову, лицо у нее пылало. – У тебя есть все, но ты по-прежнему полна упреков. Ты не готова подарить покойнице даже крохотную толику доброты.
– Ты права. Прости.
– Можешь не притворяться. – Этель закрыла глаза – казалось, она собиралась с силами. Потом снова заговорила: – Хочешь знать, о чем я подумала, когда узнала, что корабль затонул? Мне в голову пришла ужасная, нелепая мысль.
– Какая?
– Мне даже страшно произносить это вслух, но я скажу. Я подумала: это Элис. Элис потопила корабль. Я знаю, что это безумие, но я подумала именно так.
Это было уже слишком. Слишком больно. Элис забыла про Джейн. Она бы все отдала, чтобы время повернулось вспять, чтобы мир стал таким, как прежде. Как в тот день, когда телеграмма от Этель выдернула Элис с выжженной солнцем, заросшей сорняками фермы и отправила ее в путешествие. Или в тот день, когда Этель нуждалась в ней как в матери Мельбы, ведь только Мельба приносила ей радость.
– Как я могла потопить корабль?
– Я же сказала, что это глупость.
– Но ведь ты меня любишь, – Элис снова потянулась к руке сестры, – ты не можешь меня не любить. Иначе моя жизнь не имеет смысла. Неважно, чудовище я или нет. Я твоя сестра. Мы столько всего пережили вместе. Представляешь, если бы нам в детстве удалось хоть на секунду увидеть, как мы теперь живем? Мы бы ни за что не поверили.
Авто подскакивало на неровностях дороги, мотор ревел. Городские улицы сменились холмами, покрытыми разноцветьем маков и люпинов. Машина, взбираясь в гору, оставляла следы на земле, которую еще тысячу лет, если не до конца времен, будут называть Калифорнией.
– Ты должна любить меня, – настойчиво повторила Элис.
Вся ее жизнь учила быть настойчивой. Сжимая руку Этель, она почти улыбалась, хотя сестра и пыталась отстраниться.
– Посмотри мне в глаза. Ты меня любишь. Иначе просто не может быть.
Машина вскарабкалась на плато. Элис все говорила и говорила, Этель все так же смотрела прямо перед собой.
Под широкой полосой неба тянулась широкая полоса океана. За спиной у них, словно шлейф, раскинулась их страна.