Дедушка был в ярости. Девять человек беспомощно выслушивали потоки изрыгаемых им проклятий. Кто мог с ним так поступить? Кто осмелился? Сердце у меня бешено колотилось, лицо горело. Они мне врали. Дядя Крейг, моя собственная мать. Оба вчера со мной говорили – как они могли об этом не упомянуть? Неужели они позволили так опозорить дедушку? Не ужели они не понимали, что оскорбляют заодно и представителей культурного центра, которые не имеют никакого отношения к этим семейным разборкам?

Еще утром я думала, что дедушка умрет, так и не научившись усмирять свое непомерное эго, но теперь оно рушилось на глазах, и это было ужасно. Если, выйдя из самолета, он казался моложе своих лет, то в эту минуту все его годы вернулись. Он был потрясен. Его широкий жест обратился в пшик, и он корчился от стыда.

– Сейчас вернусь, – шепнула я Оуэну.

Я вышла в круговую галерею, остановилась под скрещенными снегоступами девятнадцатого века и достала телефон. Непослушными пальцами набрала сообщение, отправила его дяде Крейгу, дяде Майку, тете Келли и маме.

Вы теперь распоряжаетесь дедушкиными счетами? Перевод не проходит.

Тетя Келли и дядя Майк не ответили, и это было объяснимо – скорее всего, они сейчас либо в машине, либо в самолете. Но секунд через тридцать прилетели сообщения – от дяди Крейга и от мамы. Оба понятия не имели, о чем я.

Мама: Пожалуйста, объясни толком, что у вас там происходит?

Дядя Крейг: Я пытался тебе дозвониться. Где мой отец? Я в музее Доусон-Сити.

И тут же от Оуэна: Ничего не выйдет. Все расходятся. Ты где? Встретимся у выхода.

Яркое солнце и брызги, долетавшие от реки, особенно бодрили после душного воздуха кабинета. Футах в тридцати от нас я заметила Ретта, он стоял перед дверью какого-то ресторана и разговаривал по телефону. Он тоже меня заметил, но не подал виду, вместо этого отвернулся и двинулся прочь своей походкой вразвалочку. Внезапно я поняла, как глупо с моей стороны было подозревать маму и ее братьев.

Стеклянные двери бесшумно разъехались за моей спиной, и на улицу вышли дедушка с Оуэном.

– Приехал дядя Крейг, – сказала я, показывая им экран телефона. – Он сейчас в музее Доусон-Сити.

– Это он, да? – прорычал дедушка. – Богом клянусь, как только я до него доберусь…

– Думаю, это не он.

– Черта с два, кто ж еще?

– Нет, послушай меня, дедушка, я уверена… Уверена, что это Ретт.

– Ретт? – вскричал дедушка. – Да он без подсказки два и два не сложит.

Я не стала с ним спорить и предложила встретиться с дядей Крейгом. Вскоре мы поднялись по ступеням городского музея, задуманного как дань уважения славным дням лихорадки девяносто восьмого. Мы прошли мимо картонного изображения Кларенса Берри с его паровым механизмом. Мимо ржавого чайника и покрытой пятнами кожаной сумки. Дядя Крейг в одиночестве сидел на скамейке в небольшой темной нише и смотрел фильм – череда черно-белых кадров была снята в самый разгар золотой лихорадки. На экране сменялись изможденные, испуганные лица бедняков.

– Наконец-то. – Дядя Крейг сразу отвлекся от фильма, взял со скамейки ковбойскую шляпу и неуклюже поднялся. – Удивительное место, правда? Давно хотел здесь побывать. Правда, не думал, что при таких обстоятельствах. – Он приобнял отца: – Пап, ты как? Я привез твои сердечные таблетки. Не надо вот так исчезать.

– Не надо вот так гоняться за мной, – буркнул дедушка.

Пока враждебность между отцом и сыном не успела набрать обороты, я объяснила дяде Крейгу, что случилось в культурном центре. Дедушка никак не реагировал на мои слова, только молча взял у сына таблетницу и сунул в карман.

К концу моего монолога, в котором я не преминула обвинить во всем Ретта, дедушка выглядел лишь слегка озадаченным, зато дядя Крейг так и кипел от гнева.

– Этот придурок вообще понимает, на что замахнулся? – выпалил он и добавил: – Получается, он узнал о папиных планах пожертвовать деньги и решил этим воспользоваться. Он давно хотел переписать все состояние на Сильвию.

Дедушка бормотнул что-то невнятное в защиту своей жены, но дядю Крейга было уже не остановить. В обычных обстоятельствах это был мирный, немногословный, даже флегматичный человек, однако стоило задеть его честь или честь его отца, поставить под угрозу его наследство – и он приходил в ярость.

– Пойдем, Оуэн. – Он решительно хлопнул моего мужа по спине. – Этот мудак должен получить по заслугам. Но сначала заглянем в отель – может, Майк уже приехал. Так нас будет трое против одного.

Оуэн опешил.

– Конечно. Дадим ему понять, что собираемся через суд оспорить…

– К черту суд. Я ему безо всякого суда покажу, что к чему.

Никого из остальных родственников в отеле «Даунтаун» не обнаружилось, зато в окне салуна «Закваска» мы увидели Ретта. Шторы были наполовину опущены, бар сверкал зеркалами и множеством стеклянных бутылок. Ретт стоял у стойки. Он заозирался и поднял стакан. На дне что-то темнело, и я догадалась, что Ретт собирается выпить знаменитый «Кислый палец», который так заинтересовал его накануне.

Когда мы переступили порог, он как раз вливал в себя последние капли, и палец, скатившись по стенке стакана, прижался к его губам. Двое мужчин у барной стойки зааплодировали, бармен присвистнул. Ретт, торжествуя, со стуком поставил стакан возле кружки с пивом, губы его блестели. Он отер лоб тыльной стороной ладони и тут заметил нас, но ничуть не смутился. Напротив, на лице появилась самодовольная улыбка.

– Вы вовремя! – крикнул он. – Это мой звездный час. Я только что стал членом клуба «Кислый палец».

Бармен, мужчина средних лет в кожаном жилете, вручил ему сертификат и объявил, что теперь Ретт может повесить документ дома на стену.

– Ретт, на пару слов, – сказал дядя Крейг, пробираясь между столами.

Я уже хотела последовать за ним, но кто-то коснулся моей спины.

– Твой дедушка, – произнес голос Оуэна мне в самое ухо.

Я обернулась. Дедушка, опустившись в одно из кожаных кресел, достал платок и вытирал им лицо. Я попросила воды, и мы с Оуэном уговорили его попить.

После этого я оставила с дедушкой Оуэна и подошла к дяде Крейгу, который почти кричал на Ретта под взглядами престарелой пары и двух мужчин у стойки.

– Можете честно рассказать, что вы сделали, – сказала я. – В общих чертах мы и так уже знаем.

– Мама получила доверенность три месяца назад, – ухмыльнулся Ретт. Он обращался не ко мне, а к дяде Крейгу – видимо, счел его достойным противником. – Она заметила, что он что-то задумал, и это явно было связано с какой-то бабой. Подумала, что, возможно, его взяли в оборот мошенники. К счастью, она сразу обратилась к их юристу. Теперь Питер ничего не может сделать без подписи моей матери.

– Мы с этим разберемся, – сказал дядя Крейг.

– Если успеете.

– Это что еще значит?

– Да вы на него гляньте, – Ретт мотнул головой в сторону дедушки, – он уже одной ногой в могиле.

Это было жестоко. Дедушка находился в другом конце зала, но сказано было громко, он все услышал, и удар достиг цели. Дедушка мог бесконечно рассуждать о собственной смерти, шутить, сожалеть, но все это было позволено только ему. Остальные же, как я в тот вечер в «Ауани», должны были делать вид, что сама мысль о его смерти представляется им нелепой и невозможной. И вот его пасынок нарушил запрет, и дедушка был выбит из колеи. Он покраснел, сгорбился, с него слетела вся его самоуверенность. Этого дядя Крейг снести уже не мог. Он любил своего отца. Схватив кружку с пивом, он плеснул золотистую жидкость прямо Ретту в лицо. Стакан с пальцем упал на пол. Ретт издал ликующий вопль – после такого он мог больше не сдерживаться. Схватил барный табурет и притиснул им дядю Крейга к стене прямо под лосиной головой, увенчанной огромными рогами.

Я перепугалась. Дядя Крейг был уже не молод, ему за шестьдесят, оттолкнуть Ретта недоставало сил, и все его попытки высвободиться напоминали пародию на драку из плохого кино с не особо умелыми актерами. Кроме того, Ретт вжимал в него табурет с такой силой, что лицо у дяди Крейга перекосилось от боли, он судорожно хватал воздух ртом.

Дедушка попытался встать, чтобы прийти сыну на выручку, но я кинулась к нему и не глядя усадила обратно в кресло – просто надавила ему на плечо и не отпускала.

Бармен ползал по полу, разыскивая злосчастный палец. Престарелая пара так и застыла с соломинками во рту, глядя на происходящее во все глаза. Мужчина в красной фланелевой рубашке ошеломленно таращился.

– Оставьте его в покое! – крикнула я Ретту, но тот и ухом не повел. Да и все в зале, казалось, были на стороне нового кавалера ордена «Кислого пальца».

И тут Оуэн стремительно пересек зал. Длинная рука, словно подстегнутая пружиной, вскинулась, размахнулась и ударила Ретта в лицо.

Если моего дядю Ретт превосходил и силой, и молодостью, то в сравнении с моим двадцативосьмилетним мужем явно проигрывал.

Из носа у него потекла кровь, он выпустил табурет, прикрыл лицо. Потом сделал два неуверенных шага и едва не упал, но кое-как смог удержать равновесие. Освобожденный дядя Крейг, схватившись за грудь, судорожно втянул воздух.

– Господи Иисусе… – проблеял Ретт.

Он с трудом распрямился. На одно ужасное мгновение мне почудилось, что он сейчас набросится на Оуэна, но этого не случилось.

– Да пошли вы все, – прошипел он и тяжело зашагал прочь, зажав рукой нос.

Оуэн с ошарашенным видом так и стоял в центре зала, разминая ладонь, будто она принадлежала кому-то другому.

– Я что, правда вмазал ему? – спросил он. – В последний раз я дрался, когда мне было пять.

Оуэн выглядел смущенным, но довольным. Он оглянулся на меня и изменился в лице. В то же мгновение я почувствовала то, что он увидел. Моя ладонь так и лежала у дедушки на плече, но если до этого он все порывался встать и я ощущала сопротивление, то теперь плечо вдруг поползло вниз и тело осело у меня под рукой. Я наклонилась и заглянула дедушке в глаза – светло-голубые, водянистые, полные удивления и страха. Обеими руками, словно сжимая что-то невидимое, хрупкое и прекрасное, он хватался за сердце.