Солнечный свет заливал передние комнаты трехэтажного дома на Ингрэм-стрит. Это было большое здание с широкой лестницей, резными дверями и лепниной на потолке в виде цветов и виноградных лоз. На первом этаже размещались современная кухня, гостиная в желтых тонах и столовая с длинным обеденным столом – он весил около восьмисот фунтов, и за ним могли разместиться шестнадцать гостей. На втором – четыре спальни, широкие коридоры и просторный, светлый кабинет с эркерными окнами, который облюбовала уже не Элис Буш, но миссис Генри Берри.
Дом был настоящим сокровищем – да и разве могло быть иначе? Это было воплощенное золото, воплощенная нефть. Оживленная Ингрэм-стрит находилась недалеко от центра Лос-Анджелеса. Рядом рестораны и театр, сразу за углом – трамвайная остановка. Прошло уже пять лет с тех пор, как братья Берри и сестры Буш вернулись из Клондайка, пять лет с тех пор, как Кларенс, в конце концов уступив уговорам Па Берри и Фрэнка, сел за стол с «нефтяником» Мерфи. В результате их сотрудничества Кларенс начал стремительно строить новую карьеру в Калифорнии. Они с Этель терпели жизнь в Сельме всего несколько месяцев и вскоре променяли уютный дом на Фронт-стрит на свой нынешний дом в Лос-Анджелесе. Было важно, чтобы Кларенс открыл собственную контору и влился в банду дельцов, которые дни напролет нанимали работников и что-нибудь покупали. Они делали смелые прогнозы и время от времени, повинуясь порыву, отправлялись вместе бороздить хрустящие под колесами, неприглядные с виду просторы – бескрайние нефтяные поля. Вскоре в Лос-Анджелес переехали Нелли и Кора с мужьями. Этель приходилось довольствоваться компанией сестер Кларенса, в то время как ее собственная сестра, Элис, была так далеко. В конце 1899 года, сразу после то го, как Элис узнала, что у нее будет ребенок, она сказала мужу, что им тоже следует переехать в Лос-Анджелес, потому что Сельма слишком тесна для их будущего, и Генри, всегда готовый поддержать любое начинание, с обычной своей жизнерадостностью согласился. И теперь Мельба, их трехлетняя дочь, росла в этой элегантной обстановке. Кларенс и Этель жили всего через четыре квартала и часто заходили в гости.
Вернее, заходили, когда могли. Когда их не ждали где-нибудь еще.
И вот зябким декабрьским утром 1903 года Элис сидела в кабинете на втором этаже. Сосредоточенная. Напряженная. Рука застыла над листком кремовой почтовой бумаги. Над этой запиской – точнее, выполнением поручения, обещанным Кларенсу, – она корпела уже много часов, но все никак не могла сдвинуться с места. Нужно было аккуратно подобрать слова и отправить записку быстро и, главное, тайно. Но все это не объясняло, почему она так долго над ней сидит.
Казалось бы, деньги должны делать жизнь спокойнее. Казалось бы, человек с деньгами должен чувствовать себя расслаб ленно и непринужденно. Казалось бы, если тебе удалось выбраться из американской грязи, из дырявой лачуги в лесах округа Пласер, с пыльной персиковой фермы в Сельме, где приходилось убирать хлев и жить в постоянном страхе перед разорением, из грубой хижины на клондайкском ручье и попасть сюда, в такой изысканный комфорт, неутомимые руки должны замереть, ноги – остановиться, а голова – повернуться к окну, к открывающемуся восхитительному виду.
Так что ей мешало?
Ее муж, Генри, часто замечал в ней это вечное бедняцкое беспокойство. Тогда он притягивал ее к себе, усаживал на колени и, изумляясь ее тревоге, горячими губами шептал в ухо:
– Чего ты хочешь? Разве мало тебе того, что у нас модный дом? И Мельба, наш сладенький пирожок? Неужели тебе все еще мало денег? Потому что, Элис, можешь поверить мне на слово, я в жизни не думал, что у меня будет такая страшная куча денег.
Однажды, ощутив легкий зуд смутной догадки, он добавил:
– Ясно дело, у некоторых денег еще больше. Но старина Сиджей уже почти что богатейший человек в Калифорнии. Нельзя же каждое утро просыпаться и сравнивать себя с этим.
Кларенс и Этель. Их размытые тени мелькали у Элис в сознании, и что-то внутри болезненно сжималось. В конце прошлого века Кларенс и Этель стали героями золотой лихорадки, теперь же благодаря тому, что они раньше других сделали несколько рискованных вложений – как раз перед самым всплеском автомобильного помешательства, – их состояние и известность возросли еще больше. Они жили в четырехэтажном доме с двумя маленькими башенками, широким газоном, как перед королевским дворцом, и небольшим прудиком на заднем дворе, в котором три изящные каменные рыбки выпускали мощные струи прозрачной воды. Они держали дворецкого, двух кухарок, экономку и нескольких ирландских горничных, для которых работа на Берри была главным достижением в жизни. Кларенс притягивал поклонников словно магнит, Этель крепко стояла на ногах в самом сердце вихря из мимолетных богачей. Ее лучшее платье было пыльно-зеленого цвета, с пышными рукавами, черным узором на груди и бантом из четырех петель на спине, который, подчеркивая фигуру, свисал так соблазнительно низко. Ее «дорожные байки» обрели новое звучание в этих роскошных домах Лос-Анджелеса, населенных энергичными людьми. Ее глаза сияли, отражая свет роскошных люстр. Рассказывая о прошлом, она часто повторяла – и как это было похоже на те чувства, которые выражал ее муж, – что не может поверить, что все это действительно произошло с ней. Мочки ее ушей оттягивали два неровных, необработанных золотых самородка.
– Когда-то у меня было столько самородков, что хватило бы на целое ожерелье, – иногда говорила она. – Целая коллекция. Но она потерялась на Юконе.
И в качестве шутки Этель иногда вешала на шею, прямо поверх серо-зеленого шелка и затейливой вышивки, ожерелье из пожелтевших, выщербленных медвежьих зубов, которые Кларенс привез из своей первой экспедиции на север. И всякий раз ее тут же обступали женщины. Поглаживали медвежьи зубы и повторяли, что Этель самая неподражаемая, самая экстравагантная женщина во всей Калифорнии.
Что ж, прекрасно. Элис только радовалась за сестру и зятя. Она с наслаждением наблюдала за тем, как фамилия Берри обретает все больший вес, – радовалась не в последнюю очередь потому, что теперь тоже ее носила. Впрочем, верно было и другое, и, признаваясь себе в этом, она всякий раз испытывала легкую тошноту. Она ожидала большего. Большего, чем это изящество второго плана. Большего, чем случайные дорогие подарки. Большего, чем прилагавшаяся к фамилии репутация. Потому что однажды, суровым ветреным утром 1898 года, стоя на скользкой палубе «Орланты» под бескрайним куполом серого неба, Этель сказала ей: «Если у вас будет ребенок, мы сможем что-нибудь для него сделать. Он станет нашим наследником».
И что?
В 1900-м у Элис и Генри родилась дочь. Мельба Этель Берри.
У нее были рыжие волосы, отцовские черты лица, крепкие кулачки и пухлые ножки, всегда находившиеся в движении.
Разве Элис не выполнила свою часть сделки?
Но вместо торжественного оформления завещания, запечатанного восковой печатью, – тишина. Вместо наследства – от одной этой мысли сердце у Элис билось чаще – открытки и комплименты.
Она напряженно выпрямилась. Сегодня все ее мысли были в Клондайке. Наверное, все дело в этом. Все из-за листка кремовой почтовой бумаги, который так и лежал перед глазами. Она должна была написать записку домовладельцу в китайском квартале. В Калифорнию – Элис едва могла в это поверить – намеревалась приехать Джейн Лоуэлл, и ей нужно было где-то остановиться. Джейн отправилась в путь не ради удовольствия – ее гнали ярость и страх. Кларенс много лет был так осторожен и вдруг в одном из писем к Джейн проболтался, что ее сын – Хорас для Джейн и Эд-младший для семьи Берри – живет не с ним и Этель, а у их родни. Джейн решила, что ее предали, и объявила, что едет в Калифорнию повидать своего сына, и напрасно Кларенс пытался ей втолковать, что приемные родители – и это была чистая правда – категорически против. Последние пять лет все считали Эда-младшего сиротой, сыном какого-то знакомого Кларенса. Пришлось рассказать Келлерам кое-что о Джейн – например, что она была кухаркой в Клондайке, – но Генри, Этель и остальная семья по-прежнему ничего не знали. Месяц назад измученный Кларенс, оказавшийся меж двух огней, приполз к Элис.
– Помоги мне, – сказал он. – Я не знаю, что делать.
Эд-младший был обычным семилетним мальчиком. Мальчиком, который, подобно северному духу, мог принять чей угодно облик. В Клондайке Джейн заявила, что он – сын Кларенса, а Кларенс настаивал, что настоящий отец – Антон Штандер. С течением времени могла бы появиться какая-то ясность, но мальчик вырос как две капли воды похожим на мать. Элис видела, что Кларенс так и не может решить, как к нему относиться, не может определить его ценность. Казалось, мальчик мало чем отличается от других детей, племянников и племянниц, – от Мельбы, дочери Элис и Генри, от Бланш, четырехлетней дочери Коры, от двух маленьких сыновей Нелли, трехлетнего Дуэйна и новорожденного Уильяма, и Уэнлин, дочери Энни, серьезной девчушки восьми лет.
«Помоги мне», – сказал Кларенс, и Элис ответила, спокойно, но властно: «Я разберусь».
Перо выпало у нее из рук, рука опустилась на кружево платья. В комнате никого не было, но она была не одна. В груди уже расправляла мощные крылья ее давняя подруга – неудовлетворенность.
Из-за угла улицы хлынули люди – должно быть, только что сошли с трамвая. Элис знала, что сегодня ее навестят, и вскоре разглядела в толпе ту, кого и ждала, пухленькую белокурую девятнадцатилетнюю девушку по имени Мэгги, кроме прочего – весьма близкую подругу Антона Штандера, неустанно приносившую просьбы от его имени.
Конечно, Антон и Кларенс уже давно перестали быть деловыми партнерами. Зимой 1899 года Антон выполз из покосившейся зловонной лачуги и продал Кларенсу свою половину приисков за кругленькую сумму в миллион долларов. Получив деньги, он перебрался в Лос-Анджелес, где решил заняться гостиничным делом, и тут же потерял все, что заплатил ему Кларенс, вложившись в три недостроенных здания, которые должны были превратиться в дорогие отели, а на деле просто уродовали береговую линию. Казалось бы, какое отношение все это имеет к Кларенсу? Но у Антона было свое мнение на этот счет. Он вернулся к Кларенсу, как бумеранг, и заявил, что в сделке, совершенной за год до этого, тот его обманул. Но поразительнее всего, что Кларенс не рассмеялся ему в лицо. Разумеется, на дополнительные пятьсот тысяч, как хотел Антон, он не раскошелился, однако стал выплачивать Антону и Мэгги ежемесячное содержание и то и дело помогал им выпутаться из маленьких неприятностей, случавшихся с поразительной регулярностью.
В дверь позвонили. В задней части дома послышались шаги, и по коридору торопливо пробежала няня. В этот час Мельба обычно спала, и Элис понадеялась, что шум ее не разбудит. Гос поди, не только ее! Она чуть не забыла: в доме спал кое-кто еще. Элис замерла и прислушалась. Ее двойняшка, Энни, прошлым вечером, не предупредив никого и почти ничего не объяснив, приехала на поезде вместе с семилетней дочерью Уэнлин. Она отправила дочь в комнату Мельбы на втором этаже, как следует поела, разбавила чай слезами, объявила, что помощь с переодеванием ей не нужна, скрылась в гостевой спальне, и с тех пор ее больше никто не видел.
По лестнице поднимались двое. Элис едва успела торопливо сунуть письмо – три строчки, обращенные к домовладельцу, – в ящик стола, как дверь распахнулась.
– Сегодня, Мэгги, тебе придется поторопиться, – сказала Элис, поворачиваясь к вошедшей в кабинет девушке, – у меня гостья. Вчера вечером из Чикаго приехала моя сестра. Она слегка нездорова, даже больна. Когда ты позвонила в дверь, я как раз собиралась ее проведать.
– Я быстро, – заверила Мэгги, и глаза ее загорелись. – Я пришла вам кое-что рассказать. У меня новости. Но я хочу узнать ваше мнение. – Она выставила перед собой руку с дешевым кольцом на пальце. – Мистер Штандер сделал мне предложение, и я согласилась.
Элис подалась вперед, взяла руку Мэгги и вежливо осмотрела со всех сторон, медленно поворачивая то вправо, то влево. Интересно, куда свернет этот разговор. Натянуто улыбнувшись, она спросила:
– Ты действительно хочешь знать мое мнение? Кажется, все уже решено, потому я могу только тебя поздравить.
– Да, мы точно поженимся, но нужно выбрать время. Тут мне и нужен ваш совет. Мистер Штандер верит в успех производства рыбных консервов, но пока что нам негде жить и не на что сыграть свадьбу. Он говорит, что мы все равно должны обвенчаться. Но я сомневаюсь.
– М-м.
Повисло неловкое молчание. Если бы подобными тратами все еще ведала Этель, она бы уже открыла сейф, достала деньги и к ужину Берри стали бы на тысячу долларов беднее, чем были за завтраком. В задней части дома послышался плач маленькой Мельбы, затем тяжелая поступь няни, спешащей по коридору. Если до этого Энни спала, то теперь точно проснулась.
– Что ж, дорогая, давай посмотрим, – сказала Элис, возвращаясь в реальность. – На чем мы расстались с тобой в прошлый раз? – Она придвинула к себе красную кожаную тетрадь, в которой были записаны все последние пожертвования семьи Берри. – Недавно мы дали вам обычные десять долларов на еду и жилье, я не ошибаюсь? А перед этим… секунду… – Она перевернула несколько плотных, разграфленных страниц. – Боже, как я могла забыть. Прошлой осенью мы дали Антону сто сорок пять долларов.
– Чтобы он вернул долг, – торопливо пояснила Мэгги. – Он говорил, что если сразу все не вернет, то его просто пристрелят.
– Да, точно. Теперь я вспомнила. – Интересно, начинает ли Мэгги подозревать, что зашла к своей благодетельнице в неудачное время? Элис была в весьма дурном расположении духа – еще более дурном, чем обычно. – Значит, сделаем так, – сказала она наконец, закрывая тетрадь, – мы дадим вам с мистером Штандером триста долларов. Что скажешь?
– Отлично! – Лицо Мэгги засветилось от радости. – Этого точно хватит на свадьбу. Мы с Антоном – я ведь могу говорить за него? – мы бесконечно вам благодарны!
Мэгги заправила светлые кудряшки за уши и покраснела. На секунду она совсем забылась, так ее поглотили эмоции, резко опустила левую руку, и ей тут же пришлось поправить кольцо: оно было ей велико и чуть не слетело с пальца.
– Но ты уверена, да? Уверена, что он тебе подходит?
Мэгги решительно кивнула.
Элис выудила из складок платья маленький ключик – ловкий трюк, захватывающий фокус – и открыла сейф. После чего отсчитала банкноты и вложила их в руку Мэгги. Потом улыбнулась. Самое веселое она оставила на закуску.
– Что ж, дорогая, скоро ты станешь замужней женщиной. Полагаю, пришла пора попрощаться.
– Ой! – растерянно воскликнула Мэгги. Неужели миссис Генри Берри ошиблась, неправильно ее поняла? Раньше такого никогда не случалось. – Я не имела в виду, что мы переедем. Антон точно хочет остаться в Лос-Анджелесе.
– Конечно, – ласково ответила Элис, – но у тебя скоро начнется новая жизнь. Супружеская жизнь. Это начало новой истории и конец нашей. У мистера Кларенса Берри очень четкая позиция на этот счет, – продолжила она, выдумывая правило на ходу, – и я с ним абсолютно согласна. Мы не хотим мешаться под ногами у новоиспеченных мужей. Ты скоро поймешь, как важно будет мистеру Штандеру чувствовать себя единственным главой семьи. Я знаю, он никогда не любил работу в традиционном смысле этого слова, но у тебя скоро может появиться ребенок, а то и два, и семейные нужды неизбежно повлекут за собой изменения. Вам не захочется все время зависеть от семьи Берри. Отныне честь поддерживать тебя в жизни переходит к твоему мужу.
Элис взяла колокольчик, и тот пронзительно звенел в ее руке, пока в кабинете не появилась няня – узел у нее на голове распустился, а взгляд говорил: почему все должна делать я? Она вывела Мэгги из кабинета, как маленькую девочку, подошедшую слишком близко к обрыву. Послышался скрип ступеней. Входная дверь открылась и закрылась снова, лязгнула задвижка. Няня не всегда аккуратно вытирала пыль, но, выпроваживая бедняков, никогда не забывала запереть дверь.
Элис повернулась к столу и снова достала письмо. Нет. Она все еще не готова его написать. Из комнаты Энни доносились какие-то звуки, вроде бы всхлипы. Элис вышла в коридор и взялась за ручку гостевой спальни. Всхлипы стали громче. Элис передумала и отошла от двери. Девять лет назад Энни вышла замуж за Уильяма Карсвелла. В те дни брак с бакалейщиком для дочери фермера кое-что значил, и Энни считали счастливицей. Потом началась золотая лихорадка, мир завертелся, а когда все очнулись и открыли глаза, оказалось, что Энни и Уильям – самые бедные в их семье.
В кухне клубился горячий пар, приятно пахло свежим хлебом с сыром и травами, сэндвичами с яйцом и наваристым бульоном. Кухарка Бесси, потная и раскрасневшаяся, крутилась у стола, составляя еду на поднос.
– Значит, наша Спящая красавица проснулась? – спросила Элис.
– Во всяком случае, успела проголодаться.
– Она уже оделась?
– Понятия не имею. Шторы были задернуты.
Энни появилась в доме всего четырнадцать часов назад, а слуги уже ее не любили.
– Посмотрим-ка, что у нас с мясом.
Элис открыла духовку и, взяв полотенце, потянула на себя тяжелый противень с говядиной.
– Урóните, – сказала Бесси, сощурив глаза и глядя на нее сверху вниз.
– Не волнуйся, – ответила Элис. – Ты же знаешь, я сильнее, чем кажусь.
Элис отослала Бесси и взяла оставшиеся приготовления на себя – просто чтобы заняться чем-то успокаивающим. В десять минут восьмого вернулся Генри, после дня в бильярдной, которую он открыл исключительно ради собственного удовольствия, он так пропах табаком, что его можно было учуять через весь коридор. На нем был желтый клетчатый жилет и шляпа с желтой маргариткой – одно из его любимых сочетаний. Если ему говорили, что он похож на клоуна, он воспринимал это как комплимент. Год назад, когда они купили этот дом, газета «Вестник Лос-Анджелеса» вышла с заголовком «В нашем городе поселился миллионер Генри Берри». С тех пор Генри старался как можно чаще попадать на страницы газет – он говорил, что это хорошая реклама для бильярдной, а его наряды этому только способствуют, так сказать, придают яркости сюжетам. Иногда журналисты позволяли себе насмешливые словечки, выставляли его шутом, и Элис каждый раз приходила в ярость, однако самого Генри это совершенно не волновало. Он не обращал внимания ни на лесть, ни на так называемые факты. Например, они с Элис вовсе не были миллионерами. Они вложили в разные предприятия от силы сто тысяч, причем в основном благодаря Кларенсу, который включил Генри в несколько нефтяных сделок, – пятьдесят восьмой участок на Бонанзе с самого начала практически не приносил дохода. Они бы никогда не смогли переехать в Лос-Анджелес, если бы Кларенс – причем безвозмездно – не оплатил за них первый взнос за дом. Но даже Генри, при полном отсутствии у него делового чутья, не стал указывать газетчикам на ошибку, понимая, что иллюзия богатства тоже дорого стоит и деньги охотнее идут к тем, кто, по общему мнению, уже ими обладает.
– Здравствуй, моя королева. – Генри поцеловал Элис в щеку.
Она отщипнула кусочек сочного мяса и положила мужу в рот.
– М-м, неплохо. Солененький. – Генри причмокнул. – Кто-нибудь приходил?
– Никто, кому я была бы рада. Я думала, что, может, заглянет Этель, но, похоже, она слишком занята своими покупками.
Элис стала раскладывать еду по тарелкам и на мгновение представила: что, если бы она могла откровенно рассказать Генри о том странном деле, на которое ушел почти весь ее день? Не поверишь, кто вот-вот явится в Калифорнию, сказала бы она. Но это было невозможно, Генри не подозревал о договоренности брата с Джейн. Как и Келлеры, он считал Эда-младшего сыном вымышленного знакомого Кларенса, якобы погибшего во время золотой лихорадки.
Они вдвоем отнесли тарелки в столовую, Элис зажгла свечи в серебряном подсвечнике искусной работы, украшенном двумя серебряными фигурками лошадей, застывших в вечном галопе. На кухню тихонько скользнула Бесси – взять порции для себя, няни, Мельбы и Энни.
– Энни к нам, я так понимаю, не выйдет? – спросил Генри, садясь на свое обычное место.
– Куда ей. Она даже не оделась, весь день только и делала, что рыдала. – Элис выдержала паузу, чтобы оценить жаркое, медленно прожевала мясо и нашла его вполне сносным. – Знаешь, что она вчера у меня спросила? Нет ли у меня знакомых женщин, которые снова вышли замуж после развода.
– После развода? – Генри замер с вилкой в руке.
– Наверное, она хочет развестись с Уильямом.
– Господи. И что ты ей ответила?
– Что у нас много таких знакомых. Правда, я ни одной не вспомнила.
Генри фыркнул в кулак и проглотил кусок жаркого.
– Почему она остановилась не у Этель? У них больше места.
– Я не позволю Энни запустить когти в Этель.
– Ладно, значит, сделаем для нее что сможем. Кажется, она правда нездорова. – В его голосе зазвучал упрек. – Когда я встретил ее на вокзале, то едва узнал. Неужели можно так измениться из-за разбитого сердца?
– Нет, а вот от зависти – запросто. – Элис глотнула вина. – Я ее знаю. Она думала, что раз она самая красивая, то и замуж должна выйти удачнее всех. А в результате просто стала первой.
– Ох, медвежонок, – простонал Генри, – обходись с ней по-доброму.
– Я буду обходиться с ней… справедливо.
– Прекрасно. Значит, развлекать твоих грустных сестричек придется мне?
– Наряд у тебя как раз подходящий.
Генри с довольным видом одернул желтый жилет.
– Тут, моя милая, ты совершенно права.
С этими словами он, мелькая локтями, принялся так стремительно опустошать тарелку, что горох и говядина разлетались в разные стороны, – манеры, уместные на фермерском ужине в Сельме, где за столом буянят шестеро детей, мать не выпускает из рук любимую деревянную ложку, а отец подходит с тарелкой к открытой двери, за которой на фоне кроваво-рыжего и пыльно-синего неба вечернее солнце высвечивает Сьерра-Неваду.
– Пока у тебя хорошее настроение, – сказал Генри, вытирая рот сложенной салфеткой, – я хотел бы тебе кое-что рассказать.
– Что? – Элис мгновенно вынырнула из своих мыслей.
– Боже, ты так на меня посмотрела, – Генри шутливо поднял руки, – будто решила, что я кого-то убил.
– Генри, просто скажи, не надо тянуть.
– Хорошо, хорошо. Сейчас скажу. На этой неделе я одолжил небольшую сумму одному очень достойному молодому человеку.
Она застонала и закрыла лицо руками.
– Ну что ты, Элис…
– Сколько?
Он горделиво расправил плечи. Или, может быть, вызывающе?
– Не надо сразу расстраиваться, дай я сначала все тебе расскажу.
– Скажи мне сколько. Потом я тебя послушаю.
– Тысячу двести.
Она опять застонала.
– Элис, да погоди же. Я дал их мистеру Эдвардсу, дантисту, – помнишь, он меня спас, когда мне надо было вырвать зуб? Так вот, он пришел ко мне сам не свой. Его жене должны были сделать операцию, на кону ее жизнь, а в пятницу врачи вдруг сказали, что не будут ничего делать, если он не даст им денег вперед. – Генри выпрямил спину. – Что мне, по-твоему, оставалось? Человек, которого я считаю своим другом, влетает ко мне на работу весь в поту, чуть не плачет и отлично знает, что я могу спасти его любимую от неминуемой смерти…
– Что за операция?
– Я подумал, что выяснять неприлично.
– Ну разумеется. Он сказал, как скоро вернет нам долг?
– Не мог же я тогда его спрашивать. Он был в отчаянии.
– Ты знаешь, вокруг очень много людей в отчаянии, – сказала Элис. – Целые толпы. Возьми любого прохожего – скорее всего, он тоже в отчаянии и, возможно, в отличие от некоторых, действительно нуждается в благотворительности.
Генри сорвал с шеи салфетку и бросил ее на стол, всколыхнув огоньки свечей.
– Знаешь, Элис, мы с тобой разные люди. Тебе нравится целый день сидеть в одиночестве, а я не хочу отгораживаться от мира. Это часть моей работы, и это моя природа, и я не стану за нее извиняться. Вообще-то это называется быть сознательным гражданином.
– Ладно, – сказала Элис.
Генри снова повязал салфетку. Потом взял вилку и принялся накалывать горошек.
– Тысяча двести, – пробормотал он. – Подумаешь. Как будто это так много.
– Я сказала, все в порядке. Давай оставим эту тему.
– Знаешь, может, тебе стоит попробовать самой завести друзей?
Ее глаза встретились с глазами Генри поверх мерцающих свечей.
– Где же мы возьмем столько денег?
Позже, когда со стола уже убрали тарелки, а в коридоре погасили все лампы, Элис, обогнав мужа, стала подниматься по лестнице. Они все еще друг на друга злились и перекидывались колкими замечаниями, но, в отличие от по-настоящему несчастных браков, как, например, у Энни и Уильяма, их ссоры никогда не тянулись долго. На площадке между двумя пролетами стоял столик с розами. Генри, обогнав жену, вытащил одну розу и наставил цветок на Элис. Их разделяли всего три ступеньки, но Элис остановилась, и Генри, потянувшись, коснулся розой ее подбородка. Сминая лепестки и комично округлив глаза, он с подкупающей искренностью произнес: «Чмок».
Несколько часов спустя Элис лежала в кровати и смотрела на спящего рядом Генри. Семья с тремя сыновьями, подумала она, не так уж отличается от семьи, где четыре дочери. Взрослея, каждый из братьев Берри пытался как-нибудь отличиться. Фрэнк был красавцем, Кларенс много работал, а Генри? Генри все обожали. Он пошевелился во сне. Потом открыл глаза и увидел, что она на него смотрит.
– Что опять не так?
– Ничего, – пробормотала она. – Просто думала, как я тебя люблю.
Он приподнялся. И постарался ответить как можно небрежнее, но было видно, до чего ему приятно это слышать.
– Еще бы ты меня не любила, – прошептал он дрожащим голосом. – Я подарил тебе дом, прекрасную дочь, драгоценности, путешествия и целую семью Мидасов. Я безропотно оплачиваю счета от лучшего парикмахера в городе. Но, что самое главное, – он подпихнул ее ногой, – сам я просто не отразим.
Морозным утром в середине декабря двое рабочих плелись по улице, повязывая на фонари огромные красные банты. В окнах мерцали огоньки. Письмо домовладельцу в китайском квартале давным-давно было отправлено. В ответном письме сообщалось, что персона, прибывшая с севера, в целости и сохранности доставлена в выбранную квартиру. Обычно на Рождество все собирались у Кларенса и Этель, но в этом году все было иначе. Элис сказала сестре: посели у себя Мойе и Пойе, а праздник устроим у нас. Потому теперь ей нужно было обвить камин плющом, повесить в дверных проемах омелу, вынести в холл Санта-Клауса в белом меховом капюшоне. Да, и еще поставить на каждую плоскую поверхность поднос с печеньем.
Двадцать третьего декабря раздался звонок. Элис распахнула входную дверь, ожидая увидеть Этель, но оказалась нос к носу с Фрэнком Берри, всего несколько дней назад вернувшимся из Клондайка. Из-под мышек у него торчали две миниатюрные фарфоровые головки.
– Фрэнк! – воскликнула Элис. – Ты бы сказал заранее, что придешь. Генри хотел повесить приветственный плакат.
Фрэнк переступил порог. Глаза у него блестели, а губы кривились в недоброй усмешке.
– На улице сумасшедший дом. Только ленивый не носится по магазинам. – Он протянул Элис кукол: – Одна для Мельбы, другая для Уэнлин. Завернешь их? Я сам не успел.
В холле появились няня и Бесси. Фрэнк церемонно их поприветствовал, и обе только что не растеклись перед ним. Общаясь с прислугой, Фрэнк умел предстать этакой особой благородных кровей, недавно вернувшейся из континентального турне. Сам же он слишком хорошо понимал, что это лишь роль, что он скорее сторожевой пес высокопоставленной особы. Про шло почти два года с тех пор, как Кларенс снова отправил его на прииски – надзирать за сотней рабочих. В Лос-Анджелес Фрэнк прибыл всего сорок восемь часов назад и, судя по сообщениям всех членов семьи, безостановочно ныл.
В холл вышел Генри:
– О! Смотрите, кого черти принесли.
– Да, это ты верно подметил, – сказал Фрэнк. – Кто я такой по сравнению с холеными жителями Лос-Анджелеса? – Он хотел снять пальто, но запутался в рукаве. – Объясни-ка мне одну вещь, – продолжил Фрэнк, выпутавшись из пальто и сунув его Генри, – а то сам я никак не могу разобраться. Это ведь я нашел Мерфи? Мы с Па ездили осматривать землю в Керне. Нефть – исключительно моя идея. Как и Клондайк. Но почему-то вы все сидите здесь, а я торчу на мерзлом ручье.
– Ты сам согласился, – ответил Генри. – Насколько я знаю, Кларенс тебя не заставлял.
– Кларенс заморочил мне голову.
– Сочувствую.
Фрэнк бросил на брата злобный взгляд. Генри отправился на поиски Бесси, чтобы отдать пальто ей. Едва он ушел, темные глаза Фрэнка остановились на Элис.
– Кларенс проболтался, что это ты предложила отправить меня на север.
– Я? – Она подняла руку к груди – воплощенная невинность.
Но этот жест вывел Фрэнка из себя, он схватил ее руку и дернул. В его движении не было ничего игривого, он почти перешел черту. Элис опешила.
– Скажи правду, – прошипел он ей в лицо, – это ты надоумила Кларенса сделать меня управляющим? Да или нет?
– Честное слово, Фрэнк, даже если и да, какое это имеет значение? – Она улыбнулась, словно хотела показать свою незначительность. – Твой брат сам все решает. С женщинами он всегда любезен и готов их выслушать, но всерьез их не принимает.
– Ты мне врешь.
Вернулся Генри, и Фрэнк выпустил ее руку. Из столовой послышался голос няни. Элис развернулась, сделала глубокий вдох и ушла вглубь дома. Мужчины последовали за ней. Няня жарко растопила камин, Бесси поставила на стол поднос с мясом, сыром, оливками и печеньем с джемом. Фрэнк тут же набросился на еду, он ел прямо с подноса и даже не взглянул на салфетку.
– Если тебе от этого станет легче, – сказал Генри, разливая напитки, – нефть по сравнению с золотом – чертовски грязное дело. Бедолаги-рабочие копаются в земле при пятидесяти градусах в тени. Управляющие по сто раз на дню отгоняют их от любых источников с водой, потому что вода кишит личинками и там полно металла и прочей дряни. Но некоторые все равно не выдерживают, пытаются утолить жажду и тут же заболевают. Питьевую воду привозят за много миль на четверке лошадей, но ее всегда не хватает. А в самих скважинах такое липкое месиво, что рабочие часто просто раздеваются догола. Я пару раз ездил с Кларенсом, ты бы видел, как эти парни в обеденный перерыв стелют на скамейки газеты и липнут к этим газетам, как мухи, потому что они по самую шею измазаны черным гудроном. И чем глубже, тем хуже. Кларенс не дал мне изучить скважины вблизи, сказал, мол, это слишком опасно. На глубине много паров и мало света. Шахтеры берут с собой безопасные лампы, но это одно название. В прошлом году, когда там еще только разведывали, один парень открыл лампу, чтобы прикурить, так огонь от взрыва поднялся на двадцать футов, и бедняга сгорел заживо вместе с напарником.
– Ужасно, просто ужасно, – ответил Фрэнк. – Но сам ты, похоже, живешь неплохо.
– Это правда, мы рук не пачкаем, – согласился Генри, нападки брата совсем его не задевали. – Но работа не прекращается ни на секунду. Где купить, сколько, когда продать. Каждый хочет урвать себе место получше. Вот, например, в прошлом месяце мы с Крохой по совету Кларенса вложили немалую сумму в компанию под названием «Премьер» и потеряли все до последнего пенни. Сейчас у нас доля в «Ванкувере» и в «Эльдорадо», но никто не может внятно мне объяснить, как идут дела.
– Обе в Керне?
– А чтоб я знал.
Да, обе компании находятся в Керне. Элис чуть не произнесла это вслух, но решила, что не стоит встревать по столь мелкому поводу. Вместо этого она взяла бокал у Генри и посоветовала своему красивому деверю придвинуть кресло ближе к огню.
– Мы бы предложили тебе остаться, – спокойно сказала она, будто несколькими минутами раньше между ними ничего не произошло, – но в гостевой спальне у нас Энни.
– Не страшно, я уже оставил вещи у Коры. Да поможет мне бог. Твоя сестра тут надолго?
– Непонятно. Она все говорит о разводе с мужем.
– Вот как? А что случилось?
– Это тайна, покрытая мраком.
– Ну, может, не такая уж тайна, – ухмыльнулся Фрэнк. – Ее муж ведь Уильям Карсвелл? Я еще в Сельме понял, что он ушлый малый. Ему всегда нравилось флиртовать с девчонками, и чем моложе, тем лучше. Энни ведь было всего шестнадцать, когда они поженились?
– Да, – ответила Элис. – Но я не уверена, что в этой супружеской драме виноват Уильям. Пока о Кларенсе и Этель не стали писать в каждой газете, Энни была своим браком вполне довольна.
– Может, оно и так, но развод… – протянул Фрэнк, которого чужие несчастья ненадолго отвлекли от собственных. – Серьезный шаг для малютки Энни.
– Думаешь? Сейчас разводы случаются все чаще.
– Только не в нашем кругу. Взять хоть тебя. Ты бы никогда не оставила Генри, хотя бы из гордости.
Генри ухмыльнулся, шея у него покраснела. С чего бы ему ухмыляться? О чем он подумал? О девчонках у себя в клубе?
– Ты прав. – Элис скрестила руки на груди. – Я бы никогда не ушла от мужа. Если я правильно понимаю, что ты имеешь в виду, я бы предпочла остаться с ним и превратить его жизнь в ад.
Ну вот. Эти слова должны его отрезвить. Фрэнк подмигнул ей – разговор явно его забавлял.
– Раз уж мы заговорили про ад, – подхватил он, – я слышал, что всеми, кто живет за счет Берри, теперь ведаешь ты.
– Только чтобы не нагружать Этель.
– Ей было слишком тяжело?
– Она была немного… неразборчивой. Даже по мнению Кларенса.
– Раздавала деньги направо и налево?
Элис приложила палец к губам.
– Кроха отлично справляется, – вставил Генри. Он поднялся, чтобы снова наполнить стакан. – Видел бы ты, что тут творится по воскресеньям. По лестнице тащится целая процессия бедняков, а моя жена сидит у себя в кабинете и выдает каждому его долю из сейфа, забитого деньгами почище пиратского сундука.
– Почище пиратского сундука? – повторил Фрэнк. – Может, мне тоже прибегнуть к вашей благотворительности?
– Если хочешь, обсуди это с Кларенсом. Все сначала идут к нему.
– Кто, например? – Его тон был нарочито небрежен. – Назови кого-нибудь, а то я так не пойму.
– Например, Макфи. Мы только что отправили ему шестьсот долларов.
– Кларенс работал у Макфи в Форти-Майл, – пояснил Генри. – Когда у него не было ни цента, он…
– Заткнись, – оборвал Фрэнк. – Я знаю, кто такой Макфи.
– У Макфи сгорел салун, – спокойно сказала Элис. – Неужели на приисках об этом не слышали? Когда Кларенс узнал, он решил сразу послать ему столько, чтобы хватило на весь ремонт. И не стал задавать вопросов. Как сказал Генри, Кларенс не забыл, что Макфи дал ему работу, когда он больше всего в ней нуждался, и как отечески о нем беспокоился, когда он обморозил себе лицо.
Фрэнк смерил ее взглядом.
– Кто еще?
– Помнишь старину Чарли? Он тоже в списке. Или вот еще – это тебе понравится. Кларенс кормит Антона Штандера. И его самого, и его невесту.
– Антон что, правда спустил миллион?
– Даже больше.
– Видимо, Кларенс высоко тебя ценит, раз доверяет распоряжаться такими деньгами.
– Что ты, – отмахнулась Элис, – это гроши в сравнении с тем, чем ворочает он.
– Ну конечно. Что-то мне подсказывает, что ты себя принижаешь. – За спиной у Фрэнка плясал огонь, но светлая комната, полная зеркал и стекла, казалась холодной. – Вот, например, Кора и Нелли считают иначе. Они думают, ты невероятно умная женщина, и Кларенс это понимает. Они говорят, что когда Кларенс не может решить, покупать ли нефтеносный участок, то приходит за советом к тебе. Подумать только, – тихо добавил он, – у Кларенса два родных брата, а он совещается со свояченицей.
– Так обычно и бывает, Фрэнк. – Элис опустила стакан. – В больших семьях все всегда друг друга распихивают локтями. Но очень важно, чтобы мы не ополчились друг против друга – особенно теперь, когда мы наконец можем наслаждаться той жизнью, за которую столько боролись.
Лицо Фрэнка превратилось в застывшую маску. Элис поду мала, что он вообще редко ее снимает.
– Я вдруг понял, что мы не чокнулись. – Медленно вытянув руку, Фрэнк наклонил стакан и со звоном стукнул им о стакан Элис: – За твои мудрые слова. И с Рождеством.
Под нарядной восьмифутовой елкой пестрели высокие башни подарков. Кларенс и Этель пришли вместе с Мойе и Пойе, которые недавно приехали из своего белого домика на берегу моря в Карпинтерии, – этот дом летом девяносто девятого подарил им Кларенс, сдержав обещание, данное им Элис в тот день, когда он разорвал ее купчую. Входя в комнату, Пойе задел тростью ножку кресла, но Элис вовремя подхватила отца под руку и громко поцеловала в щеку. Для Пойе уход на пенсию оказался как нельзя более своевременным – за десятилетия работы на ферме и лесопилке он надорвал спину и теперь передвигался скованно. Им с женой грозила старость, полная лишений и испытаний, но, к счастью, у их детей появились деньги. Элис усадила Мойе в самое удобное кресло.
Этель принесла с собой огромный мешок с подарками, каждый в тонкой оберточной бумаге и с красной лентой.
– Ты явно перестаралась, – пожурила сестру Элис, складывая подарки под ель.
Но Этель только рассмеялась – так звонко, что Кларенс стал оглядываться по сторонам, пытаясь понять, что ее так обрадовало.
– Как же иначе, – сказала она. – Я слишком сильно вас всех люблю. Не смогла удержаться.
Подарки были подписаны тайными прозвищами. Здоровяку от Крохи. Мими от Плута. Бóльшая часть подарков предназначалась детям, но были там и кастрюли для Коры, пальто и шляпа для Пойе, браслет, который Этель выбрала специально для Элис.
Настроение у всех было приподнятое. В прошлый понедельник пришли чеки от компании «Эльдорадо Ойл», и вскоре они превратились в золотые цепочки и столько шелка, что хватило бы на семью слонов. Мельбе досталось по меньшей мере семь кукол, которые теперь сидели в ряд на диване, красноречиво свидетельствуя о том, как не похожа их хозяйка на обычных лос-анджелесских детей.
В том же приподнятом настроении они сели за стол, предвкушая праздничную индейку, и Кларенс, словно мало было бешеной прибыли от «Эльдорадо», объявил, что его консультант только что рассказал ему о весьма многообещающих нефтяных участках в Ист-Керне.
Весь вечер Элис чувствовала внимание Кларенса – как тогда, в Сан-Франциско, когда они, словно тайные любовники, вместе плели интриги. Он не сводил с нее глаз. Пытался поймать ее взгляд. Замечал, когда она выходила из комнаты и возвращалась. Элис уже начинала переживать, что Этель или Генри могут что-то заподозрить – как это было в гостинице, когда Этель вышла из спальни и с удивлением обнаружила, что Элис и Кларенс шепчутся. Недавно Этель сказала, что они «два сапога пара», – это было после того, как Кларенс посоветовал ей переложить заботы о пособиях на плечи сестры. «Он просто хочет избавить тебя от хлопот, – объяснила тогда Элис. – И я тоже». Показалось ей или на краткий миг по гладкому лицу Этель в самом деле пробежала морщинка беспокойства?
Принесли десерт – идеальную пирамиду из мусса с ванилью, клубникой и шоколадной верхушкой, которая сразу же приглянулась детям. Когда празднование переместилось во двор, Элис незаметно уединилась у себя в кабинете. Там тоже стояла высокая елка, увенчанная золотой звездой, но, в отличие от всего остального золота в доме, здесь золотой была только оболочка, которая сверкала в отблесках разведенного в камине огня. Под елкой выстроились фигурки из выдувного стекла, и Элис казалось, что маленькие барабанщики, клоуны и краснощекие девочки пристально на нее смотрят. Она закрыла дверь, подошла к елке и наклонилась к самым ветвям, вдыхая густой хвойный запах.
За спиной открылись раздвижные стеклянные двери. Да, этого она и ждала. Она оглянулась. Он стоял к ней спиной. Еле слышный щелчок – и двери снова затворились.
Он обернулся. Глаза у него блестели, щеки раскраснелись от вина.
– Ты уже ее видела?
– Нет. Схожу завтра, прихвачу корзинку с рождественским угощением. Кларенс, у нас впереди очень много хлопот. Она проделала такой путь. Наверняка ей не терпится увидеть сына.
– Я уже сказал ей, что мы не можем просто так заявиться в чужой дом. Я предпочел бы отвезти ее на пристань и купить ей обратный билет.
– А она что?
– Разозлилась. Заявила, что заставить я ее не смогу – силенок не хватит. Она не собирается уезжать.
– Ты сам загнал нас в угол, когда соврал Джейн, что вы с Этель станете воспитывать ее сына.
– Это было ужасное время, – сказал он, оправдываясь. – Она оплакивала Джима. Я готов был схватиться за любую возможность, лишь бы ее успокоить.
– Что ж, попробую успокоить ее на этот раз.
– Хорошо.
– Остается только взять ее измором.
– Думаешь?
– Да. Пусть устраивает сцены, топает ногами и кричит, как она нас ненавидит, а мы должны все это переждать. Конечно, мы будем вежливы, прямой конфликт никому не нужен. Возможно, не приведи господь, однажды она заявится к вам на порог. А когда она поостынет, я куплю ей билет на север, и она подобру-поздорову уедет.
Кларенс посмотрел на нее, кивнул и, вероятно решив, что дело улажено, направился к двери.
– Подожди. – Элис шагнула следом и коснулась его руки; Кларенс замер. – Пока ты не ушел, я бы хотела побольше узнать о тех новых участках в Керне, о которых ты говорил за столом. Думаешь, они правда взлетят?
Кларенс замялся. Потом, рассудив, что это в самом деле просто деловой вопрос, медленно кивнул.
– Я сам видел просачивания, и про это говорили еще три человека, мнению которых я доверяю. Но стопроцентной гарантии, что ты не потеряешь свои вложения, я тебе дать не могу.
– Это не страшно. Пожалуй, я бы хотела, чтобы наша семья вошла в долю.
– Твой муж может вложить столько денег, сколько пожелает.
– Я не об этом. – Она говорила спокойно, но очень тщательно подбирала каждое слово. – Мне всегда казалось, что ты хочешь сделать что-то для Мельбы. И сегодня, когда ты заговорил о Керне, я подумала: может, Кларенс решил, что это хороший вариант?
– Я с радостью оплачу Мельбе обучение, когда придет время. Но такое крупное приобретение, как Керн…
– Не такое уж крупное, разве нет? В сравнении с твоими прежними идеями.
Она стояла не шевелясь. Кларенс, казалось, почувствовал повисшее в воздухе напряжение. С тех пор как Мельба появилась на свет, Элис уже три или четыре раза касалась этого вопроса. Всегда осторожно, но твердо.
– Однажды вы мне кое-что обещали, – продолжила она. – Вы сказали, что мой ребенок станет вашим наследником. Не стану отрицать, это очень щедро. Но такое сложно забыть.
– Тогда, когда у нас еще не было всех этих племянников и племянниц, мы с Этель… мы еще не понимали, как затруднительно будет отдать предпочтение одному из них, – устало произнес Кларенс.
– Ты это уже говорил. Ты уверен, что дело только в этом? Или все-таки в чем-то другом?
– В этом, разумеется. В чем еще? – Элис молчала, она не произнесла вслух имя Джейн или Эда-младшего, и Кларенс упрямо добавил: – Генри на меня не обижается.
– Генри живет настоящим. Он не понимает, что на кону. Не делай вид, будто для тебя это новость, ты знаешь его не хуже меня.
Кларенс шире раскрыл голубые глаза и пристально посмотрел на нее. Казалось, между тяжелыми вдохами (сытная еда и изрядно красного вина) можно расслышать скрип шестеренок в его голове – грандиозная работа, сопровождавшая у Кларенса каждую сложную мысль. Он нервничал. Но у нее было право слегка его помучить – право сестры. Она преодолела путь до Клондайка и обратно. Она просидела с ним бессчетное множество ночей, утешала, давала советы.
– Кларенс, – сказала она наконец, и ее голос был мягок, как новые шелковые платья, брошенные на спинку кресла. – Я встречусь с Джейн и скажу тебе, что из этого выйдет. Прости, я не хотела ссориться. Пойдем к остальным, у них там, кажется, весело.
За двадцать минут трамвай довез Элис от Ингрэм-стрит до центра города. Она спрыгнула с подножки, и вожатый проводил ее быстрым взглядом, словно хотел сказать: ну, если вы уверены… Знаки на магазинных вывесках были чужие, но не со всем незнакомые. Их домишко в округе Пласер стоял на одном берегу с китайским поселением, и Элис с Этель иногда туда заходили. Однажды темной ночью, в ту зиму, когда они чуть не умерли от голода, Элис, спотыкаясь, вышла на улицу и побрела вдоль страшного снежного берега, залитого лунным светом, надеясь найти хоть какую-нибудь еду. Работники-китайцы позвали ее в свою палатку, и мужчина с добрым лицом накормил ее прямо из своей миски. Потом они дали ей с собой мешок риса, и вся семья жила на нем больше месяца. В мае в «Вестнике Лос-Анджелеса» появилась статья, призывавшая последовать примеру Сан-Франциско и перенести китайский квартал – эту опухоль на теле города – в какой-нибудь отдаленный, изолированный район. Элис решительно выступила против этой идеи и убеждала всех гостей Кларенса, кто был хоть немного связан с политикой, последовать ее примеру.
Она вошла в здание – в нос сразу ударил резкий запах похлебки – и поднялась по четырем зигзагообразным лестничным пролетам. Стараясь успокоиться, она мысленно повторяла: это просто Джейн, просто наша бывшая служанка, просто наша бывшая кухарка.
За скромной дверью оказалась крохотная каморка. А внутри – она. Стояла неподвижно, точно каменное изваяние. Волосы облепили голову, глаза выпучены. От путешествия и плохой корабельной пищи лицо желтое, но все равно красивая, статная. Почему-то в Лос-Анджелесе ее привлекательность проще было принять. Я никогда не буду такой красивой, подумала Элис. Джейн тоже смотрела на нее и молчала. Казалось, обеим требовалось время, чтобы осознать присутствие друг друга.
– Ты и вправду в Калифорнии. Я все не могла поверить, пока сама не увижу, – наконец сказала Элис и закрыла дверь. – С Рождеством. Я принесла тебе угощение. Индейку лучше съесть сегодня, а вот все остальное должно дожить до конца выходных.
Стол покачнулся под тяжестью корзины. По обе стороны от него стояли хлипкие стулья.
Джейн подошла к столу. Подняла салфетку.
– Какое сегодня число?
– Двадцать шестое.
– Рождество прошло, а я и не заметила.
– В дороге так часто бывает. Особенно на море. Теряешь счет времени.
– Я думала, вы пригласите меня на ужин.
– На Рождество?
Оба окна выходили на север, в помещение проникал только отраженный свет. Элис никак не могла отвести взгляд от Джейн – от ее осанки, одежды, выражения лица; они столько месяцев прожили вместе, что, казалось, расстались только вчера. Джейн сунула руку в корзинку, достала мясо. Отломила хлебную горбушку. Но, как и в один из первых дней в Клондайке, когда Элис дала ей фартук Этель, не последовало ни радости, ни просто вежливых слов благодарности.
– Когда я увижу своего сына?
– Кажется, Кларенс уже должен был объяснить, в чем тут сложность. Семья категорически против, они боятся, что встреча слишком его встревожит. И Кларенс считает, что нам стоит уважать их желания.
– Плевать я хотела на их желания.
– Если я правильно помню, – невозмутимо продолжила Элис, – ты хотела, чтобы Хорас жил в безопасности. Ты не могла оставить ребенка у себя, потому что тебя преследовала конная полиция. Школы-интернаты не подходили, и ты захотела, чтобы он жил с Кларенсом и Этель. Я понимаю, тебя огорчает, что договоренности несколько изменились и он живет не с Кларенсом, а с кем-то другим. Но уверяю тебя, ты все равно добилась своего. У твоего сына замечательная семья. Он живет за городом, ездит верхом, собирает ягоды и выводит родителей из себя. Разве не об этом мечтает любой мальчишка?
Взгляды двух женщин встретились. Когда-то они ненавидели друг друга на севере, теперь ненавидели здесь. Было в этом даже нечто величественное – в том, что две тысячи миль ничего не значили для их взаимной ненависти.
– У меня есть для тебе кое-что приятное, – сказала наконец Элис. Этим подношением – отрывком из письма Дейзи, где та несколько месяцев назад описала, как ловко Эд-младший обращается с ракеткой (Элис накануне ночью вырезала это место ножницами), – она надеялась задобрить Джейн. Но это была ошибка.
– Они назвали его Эдом, – сказала Джейн. – Ненавижу это имя. Все известные мне Эды были мерзавцами. Чем их не устроил Хорас? Так звали моего отца. – Она двумя пальцами надавила на веки, словно желая отгородиться от Элис. – Когда я его увижу?
– Я ведь уже ответила, – сказала Элис.
– Тогда пришли ко мне Кларенса.
– Кларенс прислал меня.
– Он все тебе рассказывает, да? – Ее взгляд словно пригвоздил Элис к полу. – Тогда ты должна знать, что мой сын – его наследник.
– Ты оскорбляешь мою сестру. Не смей такого говорить.
Мгновение Джейн продолжала сверлить ее взглядом, а потом у нее внутри словно прорвало плотину:
– Это невыносимо. Как же я хочу с этим покончить!
– Покончить с чем, Джейн?
– Для начала с тобой! – Комнату будто окатила волна жара. – Я верила, что Кларенс полюбит Хораса. Я знала его, когда он еще не был богат, и считала, что он хороший, уравновешенный человек. После смерти Джима Кларенс сказал, что он его оплакивает. Он тебе рассказывал, как прямо перед вашим отъездом говорил со мной на прииске? Как он упал на колени на мокрые камни, целовал мне руку и молил о прощении? Он сказал, он никогда не простит себя за то, что случилось с Джимом. Он умолял меня принять его помощь, и я согласилась. Не стоило мне этого делать.
Джейн, погрузившись в воспоминания, безотчетно провела рукой по лицу, по шее. Когда она снова заговорила, она обращалась уже не к Элис.
– Все, что я делаю, бессмысленно. В детстве моя жизнь свернула не туда, и с тех пор мне никак не удается ее ухватить. Когда в Форти-Майл появились старатели, все стало так грязно и гадко. Не знаю, как я тут оказалась. Здесь что-то давит, – она обхватила горло, – и больно глотать. Я хожу по кругу, я сплю и не понимаю, что делаю. Вчера я стояла у этого окна и все спрашивала себя, почему я не прыгну.
– Когда люди начинают задумываться о том, чтобы покончить с собой, – медленно, осторожно проговорила Элис, – обычно это значит, что они хотят вырваться из ситуации, в которой оказались, но не знают, как это сделать. На самом деле, Джейн, я тобой восхищаюсь. Я тоже проделала этот путь, только в обратную сторону, и я знаю, как это тяжело. Но то, что ты сюда добралась, не значит, что ты из гордости должна во что бы то ни стало остаться. И вот еще что. – Она выдержала паузу. – Квартира. Я прошу за нее прощения. Она несколько более скромная, чем я представляла.
– У тебя небось местечко получше.
– У нас довольно приятный домик, как раз то, что нам нужно.
– Тебе и твоему мужу.
– Да. И нашей дочери.
– Тебе пришлось побороться со мной за Генри, – сказала Джейн и напряглась, ожидая резкого ответа.
– Пришлось. Между нами я это признаю.
– И мы обе работали там за деньги.
– Ты хочешь, чтобы я сказала, что мы одинаковые, – но я и не спорю. Как только ты вошла в ту клондайкскую хижину, я сразу увидела в тебе родственную душу. Я увидела женщину, которую все считают ничтожеством, но она отказывается сдаваться. Я помню, как ты рассказывала, что тебя забрали от матери. Мне жаль. У меня тоже было трудное детство. Первые десять лет я жила в лесах у Каньон-крик в округе Пласер. Мы едва не умерли с голоду. Мой отец занимался заготовкой леса, но почти ничего не зарабатывал. Я как раз думала об этом, по ка шла сюда.
– Не сравнивай свое прошлое с моим.
– Почему нет? Ты не думаешь, что такие люди, как мы, которым довелось узнать голод и боль, всю жизнь потом убегают от этого чувства?
– Со мной происходили вещи куда хуже тех, о которых я тебе рассказала.
Тени вокруг зашевелились – наверное, за окном, над высокими стенами домов сдвинулись облака. Джейн достала шпильку и убрала назад длинную прядь, упавшую ей на ухо.
– Я хочу кое о чем спросить, – сказала она, и ее голос прозвучал неожиданно официально. – Ты решишь, что вопрос странный, но я все равно спрошу.
– Спрашивай.
– В ту ночь, когда погиб Джим, Кларенс произнес одну фразу, которую я никак не могу понять. Когда они нашли наш шалаш, я спряталась в лесу. Но Кларенс знал, что я рядом, и пошел меня искать. Я была напугана, но не стала от него убегать…
– Я так и знала, – прошептала Элис. – Так и знала, что он дал тебе уйти.
– У нас совсем не было времени, – продолжила Джейн, словно не заметив ее слов, – но он отчаянно хотел мне что-то сказать. Он схватил меня за руку и прошептал мне в самое ухо – тут начинается странное, – он сказал: «Потрать самородки Этель». Потрать самородки Этель. Разве не странно? Мне некогда было спрашивать, что он имеет в виду. Через секунду мы уже разошлись, мне надо было скрыться, пока меня не увидели. Тогда я не придала этому значения, подумала, может, он решил, будто твоя сестра что-то мне подарила. Но потом он сказал это снова. Накануне вашего отъезда из Клондайка, когда я пришла к нему на прииск, а он упал на колени и поклялся, что позаботится о Хорасе. Он сказал: «По крайней мере, ты можешь потратить самородки Этель». Я сказала, что не понимаю, о чем он. Он мне не поверил. Но договорить мы опять не успели, из палаток стали выходить работники, и мне пришлось убежать. После я много думала, пыталась понять, что это значит. Мне вспомнился только коричневый бархатный мешочек, в котором твоя сестра хранила свою коллекцию, она еще показывала его на вечере вашим родственникам. Видимо, Кларенс решил, что я его украла. Но я не трогала самородки твоей сестры, я взяла только то, что мне причиталось.
Вся кровь прихлынула Элис к щекам. Сердце отчаянно заколотилось, и Элис показалось, что она вот-вот умрет.
– Разумеется, ты их украла, – твердо произнесла она. – Кто же еще?
Но от Джейн не укрылось ее смятение.
– Дай мне встретиться с Хорасом.
– Нет.
– Хочешь знать последние слова, которые я сказала своему брату? – спросила Джейн. Она выпрямилась и будто бы стала выше. – Я сказала ему: «Зря ты не дал им погибнуть под той лавиной». – Слова обожгли Элис, словно пламя. – Как бы я этого хотела.
Двадцать восьмого декабря Кларенс вошел в кабинет Элис и кинул на стол пачку сертификатов акций. Плотные бледно-желтые листы с замысловатым сетчатым узором по краю. Акции компании в Керне на имя Мельбы Берри и Генри Берри как ее представителя. Маленький триумф. Элис медленно подняла голову, хотя внутри все гудело от нетерпения.
– Генри знает?
– Да. Сегодня утром он ходил со мной в контору. Он был удивлен, все пытался понять, в чем причина такого подарка.
– Ну, надеюсь, он был доволен. Кларенс, мы так благодарны тебе за все, что ты для нас делаешь.
Он лишь хмыкнул. Элис отложила перо, собрала сертификаты и стала их перебирать, проверяя числа.
– Как Джейн? – спросил Кларенс.
– Подавлена. Но как-нибудь справится.
– Мы можем что-нибудь сделать?
– Честно говоря, я не знаю. Никогда не видела, чтобы человек был настолько неприспособлен к городской жизни.
– Как думаешь, у нас получится убедить ее поскорее уехать?
– Разве что прибегнем к твоей волшебной силе убеждения.
Он сразу понял намек.
– Тысяча?
– Кларенс, дорогой, Джейн считает, что ее сын – наследник всего твоего состояния. Тысячей тут не отделаться.
Она бросила на него быстрый взгляд, но его лицо ничего не выражало. Пальмовые ветви шуршали о стену дома. Кларенс взвешивал варианты. Это давалось ему нелегко.
– Видимо, придется с ней встретиться.
– Так ты только сыграешь ей на руку. Она все пытается втянуть тебя в драму. Меня она терпит, но добраться хочет именно до тебя. Мы не можем ей уступить, какие бы спектакли она ни разыгрывала.
– Все так плохо?
– О да. Когда я у нее была, она угрожала самоубийством.
– Господи. Правда? И что ты сказала?
– Да почти ничего. А что сказать? Что бы сказал ты?
Всю следующую неделю стоимость акций в Ист-Керне не поднималась выше одного доллара двадцати центов за штуку. Затем, десятого января, бур наткнулся на скрытый пласт нефти, из земли выстрелила черная струя высотой в сотню футов, и цены тоже взлетели вверх.
Нефтяной фонтан окрестили «Восходом». Резервуары заполнялись со скоростью пятисот баррелей в час, и нефть не иссякала.
Из Лос-Анджелеса потянулась любопытная публика. Элис и Генри взяли у Кларенса машину и тоже поехали посмотреть.
Если Генри и уязвило, что брат и жена без его ведома заключили сделку, связанную с судьбой его дочери, то теперь все его недовольство исчезло.
Они оставили автомобиль рядом с машинами других туристов. Не у самого фонтана: порывы ветра разносили по воздуху капли нефти, портившие кожаную обивку. Одна такая капля попала Элис на платье. Она не стала даже пытаться ее стереть.
– Мне нравится, – прокричала она Генри сквозь ветер. – Это отметина денег!
Мельба получила свой подарок как нельзя более вовремя. Вернувшись в город, Элис сделала запрос и обнаружила, что доля ее дочери оценивается в девяносто тысяч.
– Теперь ты довольна? – спросил ее Генри.
Она прижалась к нему и поцеловала.
– Это только начало.
На следующий день Элис ходила по дому и вытирала пыль там, где няня проглядела. Оценивающе разглядывала мебель и размышляла, что стоит заменить. Подолгу смотрела на картины, прикидывая, не купить ли что-нибудь более ценное. Задержалась в детской, глядя на мягкие одеяла с кружевной оторочкой, покрывавшие две маленькие кроватки, потом подошла к окну. На островке зеленой травы двоюродные сестры, Мельба и Уэнлин, делали утреннюю зарядку. Энни тоже была на улице, она сидела на скамейке в тени и, как обычно, ждала, что кто-нибудь – только не Элис – заметит ее и пожалеет. Какое счастье, что Элис не рассказала Энни о том знойном дне в Сельме, когда Генри излил ей свою душу и признался, что влюблен в ее двойняшку, о том злосчастном неловком моменте, когда ей пришлось сказать: «Боюсь, Энни нравится Уильям Карсвелл». Энни бы день за днем обсасывала эту историю, как сладкий леденец, то и дело показывая ее между зубов. С другой стороны, – и Элис очень это ценила – за Генри она не переживала. Да, ей не нравились девушки у него в клубе, но в по-настоящему важных вопросах он вел себя как истинный джентльмен. Если бы Элис решила напомнить ему о том разговоре под кипарисом, случившемся так много лет назад, он стал бы ее убеждать, что она ошибается. Это попросту невозможно, сказал бы он, он всю жизнь любил одну только Элис.
Теперь девочки с визгом бегали друг за другом. Большинство людей чувствовали безотчетную симпатию к красавице Уэнлин, но Элис была матерью другой сестры, и ее глаза безотчетно следили за Мельбой. Легкое белое платье развевалось вокруг бледных ножек. Дочь Элис была пухлой девочкой с веснушками, ярко-рыжими волосами и крупными зубами. Ей уже исполнилось три, и Элис наконец перестала искать в ее лице свое собственное отражение. Подул ветер, и девочки сплелись в клубок, веселые крики стали пронзительными. У Уэнлин в руках был воздушный змей – она таскала его за собой, словно замученное животное, и не собиралась уступать его Мельбе, – и Мельба пустила в ход ногти. Потом она укусила Уэнлин, та заорала, стала царапаться и кусаться в ответ, и Энни пришлось соскочить со скамейки и броситься их разнимать. Нет, смотрите-ка. Все-таки Мельба пошла в мать. Когда удалось распутать руки, ноги, шляпы, ленты и юбки, Элис увидела, что плачет только Уэнлин, а маленькая Мельба светится торжеством и, радостно улыбаясь, крепко сжимает воздушного змея.
В честь Нового года Кларенс купил каждой семье по небольшому участку пустыни в округе Маккиттрик, а потом нанял три авто, и все поехали осматривать свои новые владения. Они взяли с собой шампанское и холодные сэндвичи и устроились на пледе в тени трех зонтов. Вокруг не было ни души, если не считать группы людей, которые в полумиле от них размечали места будущих разработок. Последовал короткий спор о том, стоит ли подойти поздороваться, но Кларенс не поддержал эту идею. Он стал настоящим дельцом. Он уже не помнил имен своих работников, не узнал бы их при встрече и не чувствовал, что должен непременно их поприветствовать. Все запели «Ведь он замечательный парень», а Кларенс, ничуть не возражая, встал, вышел из-под зонтов и окропил иссохшую землю остатками шампанского из своего стакана.
– Ты просто чудо, – сказала ему Элис, когда песня была допета. – Хотела бы я знать, что такое ударило тебе в голову в двадцать девять. С тех пор ты как будто разучился ошибаться.
Когда все поели, сестры, взяв друг друга под руку, отошли подальше от зонтов и стали прогуливаться по кругу. В Клондайке каменистая земля под ногами бурлила от золота, здесь же земля была мягкой и светлой, она тянулась до самого горизонта и бурлила от нефти.
На следующей неделе «Премьер» рухнул, зато «Эльдорадо Ойл» все росла. Вскоре Кларенс купил землю в Бейкерсфилде и поровну разделил ее между своими братьями. Он также оформил отдельный участок на имя Этель – впрочем, оговорившись, что и в тысячу раз больший подарок будет меньше того, что она заслуживает. Отдельная доля досталась Мойе и Пойе, и с дивидендами их доход увеличился втрое. Из одной только щедрости он пригласил Дейзи и Эда Келлер войти вместе с ним в многообещающую сделку со Страммером, одним из крупных воротил. Но самый большой доход приносила земля Мельбы в Керне. Скважины уходили глубоко в землю, и нефть в них не иссякала. С каждой новой партией стальных бочек, пересекавших пустыню, приходили новые чеки. Рев автомобильных моторов, разносившийся по всему дому, который раньше так мучил Элис и заставлял ее чувствовать себя старомодной, потому что она любила цокот копыт и лошадиное ржание, а машин боялась, теперь вызывал у нее нутряную, почти бесстыдную гордость. Автомобили, полагала она, не так уж плохи, когда к ним привязаны твои акции.
Генри считал, что жизнь великолепна. Однажды он вернулся домой к обеду вместе с Кларенсом и Этель, которых встретил в городе, лицо у него раскраснелось, и он непрерывно хихикал. Плюхнувшись в кресло рядом с бледной угрюмой Энни, он стал излагать запутанный план покупки «Тюленей», бейсбольной команды Сан-Франциско, спрашивая у Кларенса, не может ли тот дать ему наличных.
– Хоть на минуту забудь ты про эту нефть, – сказал он, ударив кулаком по столу. – Давай хоть раз просто повеселимся.
Элис направила разговор в более безопасное русло, подальше от сумасбродных просьб, которые могли истощить доброту богатого брата ее мужа. В этой семье, думала она, расставляя чайный сервиз, все всегда приходится делать мне. Придав лицу подобающее выражение, Элис повернулась к гостям. Если когда-нибудь я добьюсь того, чтобы у Мельбы было обещанное ей состояние, то только наперекор им всем.