Едва вступив на трон, Людовик XII принял титул герцога Миланского одновременно с титулом короля Франции и, говорят, старался называть Лодовико Сфорца просто «господин Лодовико». Однако его права вовсе не были бесспорными. Он их основывал на браке своего деда Людовика Орлеанского с Валентиной, дочерью Джан Галеаццо I Висконти, герцога Миланского. Но Миланская область была имперским леном, и разные инвеституры, какие в XIV в. давали императоры, то допускали дочерей к наследованию, то исключали их из него. Кроме того, в XIV и XV вв. ситуацию несколько раз меняли брачные договоры или завещания. Таким образом, видимость прав могли предъявить многие претенденты, и Лодовико как представитель Сфорца столь же убедительно выглядел наследником Висконти, как и Людовик XII. С другой стороны, прежде чем думать о завоевании Милана, было необходимо уладить дела на материке и принять меры против возможного вмешательства.
В июле 1498 г. был возобновлен Этапльский договор с Англией: Франция поддерживала отношения с Иаковом IV Шотландским, вынуждавшие Генриха VII вести себя осторожно. 31 июля новое соглашение подписали Людовик XII и суверены Испании. В отношении Максимилиана того же успеха поначалу достичь не удалось — он сохранял всевозможные связи с Лодовико Сфорца, которому Людовик XII угрожал. Но вторжение в Бургундию, которое он попытался предпринять, не удалось, и этот человек, у которого лучше получалось строить планы, чем их реализовать, согласился на перемирие. Правда, это не мешало ему оставаться полностью готовым к борьбе.
Зато правительству Людовика XII удалось отколоть от Максимилиана родного сына, эрцгерцога Филиппа Красивого, который принес королю официальный оммаж за Фландрию, Артуа и Шароле. Канцлер Франции в июле 1499 г. отправился в Аррас в сопровождении растопителя воска (chauffecire), «каковой вез печать вместе с двумя герольдмейстерами». «Монсеньор эрцгерцог с непокрытой головой явился к названному мною господину канцлеру, дабы принести оный оммаж.
После того как он показал, что желает стать на колено, чего названный мною господин канцлер не пожелал допустить», последний произнес: «Вы становитесь человеком короля, вашего верховного сеньора, и приносите ему присягу и тесный оммаж, обязуетесь служить ему до самой смерти против всех, кто может жить и умирать, безо всяких оговорок». Видно, как сохранялись феодальные обычаи, по меньшей мере внешне, даже в отношениях между суверенными монархами.
Прежде всего Людовик XII постарался обеспечить себе безопасность со стороны швейцарских кантонов.
Еще в XV в. швейцарцы стали первоклассной военной силой. Они удивили Европу и почти привели ее в замешательство, сокрушив грозную державу Карла Смелого. Швейцарская конфедерация, образованная в 1353 г. с объединением восьми первых кантонов, выросла в 1481 г. за счет Фрибура и Золотурна. В 1501 г. к ней добавятся Базель и Шаффхаузен, а в 1513 г. Аппенцель; с тех пор она стала такой, какой останется до Французской революции. Она уже протянулась на юг от Альп, завоевав Айроло, Джорнико, Файдо; вскоре она захватит Бьяску и Беллинцону. Но по большей части Швейцария состояла из регионов, расположенных северней Гларнских и Бернских Альп; если она уже не принадлежала к империи, она еще оставалась в огромной мере германской территорией.
Ее внутренняя организация создавала всевозможные трудности. Даже до большого кризиса Реформации случались конфликты между Люцерном и Берном, Цюрихом и Ури. А ведь общее собрание, хоть и сформированное из представителей кантонов, не могло навязывать решений — каждый кантон сохранял суверенитет. Эти разногласия иногда сковывали швейцарскую политику, но служили ей также на пользу, не позволяя стране глубоко втягиваться в чужие конфликты.
Конфедерации предстояло тридцать лет играть в европейской политике свою роль, и очень важную. Борьба с Карлом Бургундским развила в швейцарцах воинственность. После победы в стране сформировался новый социальный слой, состоявший из людей алчных и агрессивных. В Швейцарии распространялся кондотьеризм — кондотьеризм грубый, довольствовавшийся демонстрацией силы или удовлетворением примитивных потребностей, кондотьеризм скорей солдатский, чем командирский.
Для большой силы надо было найти применение. Сен-Готардские перевалы давали швейцарцам доступ в Италию, привлекавшую горцев очарованием, какое она всегда внушала северянам; соседство с Германией, сохранявшиеся притязания Священной Римской империи или Австрии могли вовлечь ее в противоборство с германскими монархами; наконец, расширение до Юры, приблизившее швейцарцев к французской границе, тоже придало их амбициям новое направление.
Для Германии они были неудобными соседями до дня, когда Максимилиан в 1499 г. Базельским договором признал их фактическую независимость. С тех пор Конфедерация ограничивалась тем, что позволяла жителям кантонов по собственному выбору наниматься в армии, сражавшиеся за или против императора. В XVI в. между обеими странами всегда сохранялось некое родство, укреплению которого способствовала Реформация.
Отношения с Францией были неспокойными. Французские короли непрестанно вели переговоры с кантонами и просили у них солдат. Трудности возникали из-за взаимных требований обеих стран, а иногда также из-за притязаний на Бургундию, которые появлялись у швейцарцев. Их поведение в отношении Франции определяла прежде всего их итальянская политика. Поскольку они питали очень горячее и стойкое желание приобрести отдельные части Миланской области, они действовали наперекор Франции, и в последние годы царствования Людовика XII и первые — Франциска I швейцарцы были противниками французов.
Однако поначалу они нашли общий язык с Людовиком XII, и его послы 16 марта 1499 г. добились договора, разрешавшего нанимать войска в этой стране.
В Северной Европе скандинавские страны еще разбирались с последствиями Кальмарской унии, которая была заключена в конце XIV в. и объединила Данию, Швецию и Норвегию. Дания, которой правил Ханс I (1481–1513 в Дании, 1497–1502 в Швеции и Норвегии), находилась в самом тесном контакте с Германией и могла опасаться вмешательства империи в свои дела. Поэтому, естественно, Франция, желая контролировать германские силы и сдерживать их, обратила взоры в направлении скандинавских государств. Карл VIII за некоторое время до смерти завязал переговоры с Хансом; Людовик XII в июле 1498 г. подписал с ним договор. Предусматривались вечный союз между обоими государями, свободная торговля и свободный въезд в обе страны для подданных и купцов из той и другой.
Все помыслы короля были направлены на Италию.
Лодовико, опираясь на союз с Максимилианом, женатым на его племяннице, уверенный в своих финансовых ресурсах и престиже, похоже, совершил большую ошибку, посчитав, что замыслы его врагов так же неопасны, как и раньше, когда ему легко удавалось расстроить их козни. Однако обстоятельства переменились: прежде всего, в начале любого царствования возникает как бы новая движущая сила, союзники у Лодовико были сплошь ненадежные или слабые, а враги, наоборот, решительные и грозные, прежде всего Венеция. Но Лодовико, пренебрегая опасностью, какой подвергался, хотел вести тонкую игру. Даже с Максимилианом, который, конечно, мог проявлять непостоянство без всякого повода, Лодовико до конца говорил недомолвками.
Французское правительство для достижения своих целей в Италии решило объединить усилия с Венецией. В последние месяцы 1498 г. переговоры стали особенно активными; по дороге между Венецией и Парижем непрерывно сновали гонцы, преодолевая ее без малого за семь дней. Достичь соглашения оказалось тем сложней, что в правительстве республики возникли разногласия: окончательное решение приняли только после обсуждения, затянувшегося на девять дней. Король, Жорж Амбуазский, Жье не раз выражали раздражение этими купцами, которые «торгуют словами». Наконец все сложилось. 9 февраля 1499 г. в Блуа был подписан союз между странами. Король и республика обязались объединить силы ради завоевания Миланской области. Это было тяжелым поражением для Лодовико Сфорца и сомнительным успехом для Венеции, которая в лице Людовика XII должна была приобрести соседа куда более опасного, чем Сфорца. «Поверь, читатель, — пишет современник, — что основания и обиды, заставившие Синьорию договориться с Францией, чтобы погубить герцога Миланского, были весьма велики».
Франко-венецианский союз объявил себя открытым для всех государств, которые пожелают к нему примкнуть. 29 июля 1499 г. во Франции обнародовали названия государств, вошедших в Лигу. В списке оказались папа, Венеция, король и королева Испании, короли Англии, Шотландии, Португалии, Венгрии, Чехии, швейцарцы и т. д. В нем оказались даже император, Священная Римская империя и ее курфюрсты, и это опять-таки дает понять, что и здесь «торговали словами» и что заблуждаться насчет ценности этого блестящего списка не стоит. Не попали в него только герцог Миланский, король Неаполя и несколько мелких итальянских сеньоров.
В реальности борьба пойдет почти исключительно между Людовиком XII и Венецией, с одной стороны, и Лодовико Сфорца с другой. Все три армии отчасти комплектовались путем кондотты, то есть найма солдат. Венеция вербовала бойцов повсюду и выставила армию численностью около пятнадцати тысяч человек. С одним кондотьером, графом Питильяно, она заключила настоящий коммерческий договор. Питильяно проявлял несговорчивость, потому что уже получил предложение от Лодовико. Он требовал от Синьории оплатить его долг размером в 12 тыс. дукатов, а также повысить на треть его пенсию и жалованье. После некоторых колебаний Венеция приняла его на службу на четыре года. Лодовико взялся за дело в 1499 г., с некоторым запозданием. Зачастую ему оставалось обращаться лишь к кондотьерам, недовольным Венецией или уволенным ею. Так, он нанял Марко Мартиненго за ежегодную пенсию в тысячу дукатов, Уголино Анконского, который «не хотел больше служить республикам, а только сеньорам». Он набрал и много швейцарцев, особенно в кантоне Вале; его агенты брали всех без разбору и платили любую цену. Капитан в среднем получал в месяц 25 флоринов, солдаты — по 4,5. Помимо войск, набранных таким образом повсюду, так что некоторые подошли только к концу первой кампании, у Лодовико были и довольно многочисленные национальные войска. Людовик XII тоже не пренебрегал вербовкой людей за границей, особенно в Швейцарии, пользуясь договором, подписанным с Конфедерацией. Позиции, указанные с мая по июль 1499 г. различным французским корпусам в направлении Гренобля с выдвижением одного корпуса под Асти и венецианским корпусам в направлении Лоди, предвещали скорое наступление.
Ведущую роль во главе королевской армии был призван сыграть миланец, враг Лодовико и изгнанник во Франции — Джан Джакомо Тривульцио. Он находился на службе поочередно у Галеаццо Сфорца, у Фердинанда Неаполитанского, у Карла VIII. В возрасте за пятьдесят, толстый, низкорослый и коренастый, он сохранял силу и удивительную энергичность — по-прежнему ездил верхом и преодолевал путь из Италии во Францию как бы играючи, за несколько дней. Достаточно ловкий полководец, он умел командовать итальянцами, каждый из которых в большей или меньшей степени обладал душой кондотьера, — ведь сам Тривульцио был итальянцем, кондотьером и вожаком клики.
Поначалу казалось, что предстоит не более чем военная прогулка. Когда заняли несколько крепостей и перебили всех жителей, повсюду распространился ужас. Эти побоища, похоже, были тактикой, какую своим заместителям рекомендовал Людовик XII; она оправдалась. Галеаццо Сансеверино оставил сильнейший город герцогства, один из самых враждебных в отношении Франции, — Алессандрию; венецианцы в то же время взяли Кремону; Лодовико покинул Милан, куда вошли французы, и укрылся в Германии у Максимилиана. Начавшись в августе, в октябре кампания как будто закончилась: губернатором Милана был назначен Тривульцио, и там организовали новую администрацию. Но Лодовико нашел поддержку в Германии и купил войска в Швейцарии. В феврале 1500 г. он вернулся к себе в герцогство, а в марте отбил Комо, Милан и даже Новару. Все надо было начинать заново.
В этих критических обстоятельствах Людовик XII назначил кардинала Амбуазского генерал-лейтенантом за горами со всеми полномочиями «начинать, посредничать и определять, как бы он делал сам лично». Вместо Тривульцио военное командование принял Ла Тремуй. Французы были вынуждены отойти к реке Сезии и сосредоточили там войска. Армия Ла Тремуя и армия Лодовико в первых числах апреля стали друг против друга в окрестностях Новары. С обеих сторон были бургундцы, немцы, швейцарцы. Конфедерация, согласно д'Отону, хотела «помешать продолжению сражения и войны», то ли чтобы «половить рыбку в мутной воде», то ли чтобы спасти Лодовико. «Сеньоры Лиги» послали гонцов, чтобы запретить выходцам из кантонов сражаться, до нового приказа.
Со швейцарцами из армии Лодовико вступили в переговоры; договорились, что солдаты Конфедерации, находящиеся в Новаре, уйдут из нее, «взяв с собой все, что смогут». Лодовико заперся в городе. «Мы заключили соглашение, — пишет Ла Тремуй, — что, если застанем Моро с ними, мы его схватим; так было условлено». Действительно, солдаты Лодовико отказались его выдавать, но согласились позволить его схватить. Потом, в последний момент, они, возможно, не решились совершить это предательство. Дело едва не дошло до боя. Ла Тремуй уже отдал приказ атаковать Новару; но швейцарцы из его армии воспротивились, потому что в городе были их соотечественники. Они «не желали, чтобы им пришлось убивать своих людей». Тогда заключили новую сделку: наемники из Новары согласились один за другим пройти «под копьем» перед французами. И Лодовико, который пытался ускользнуть, смешавшись с их толпой, после трех часов поисков был обнаружен среди них. «Государь, — писал Ла Тремуй, — вы получили все, чего просили, и в этом многим обязаны Богу». Даже после захвата Лодовико оказалось, что разговор со швейцарцами на французской службе еще не закончен. Они потребовали, чтобы им «всем заплатили монетами-экю с солнцем, дали вьючных животных для перевозки багажа и за захват сеньора Лодовико заплатили за месяц вперед». Когда им отказали, «оные швейцарцы, громко стуча ногами и алебардами, подступили к двери комнаты, где находились французы, и начали ее ломать». Бальи Дижона, представлявший при швейцарцах интересы французского короля, был схвачен за волосы, и его стали бить кулаками в нос и по лицу, «так что у него едва остались волосы на голове». Пришлось удовлетворить этих грозных союзников, чтобы отделаться от них; потом узнали, что на обратном пути они заняли Беллинцону[33], принадлежавшую герцогству Миланскому.
Но, как ранее писал Ла Тремуй, решающим фактором был захват Лодовико. И Людовик XII направил своему заместителю три письма с настоятельным требованием немедленно прислать свергнутого герцога, «ибо я не буду чувствовать себя спокойно, пока не увижу оного Лодовико по сю сторону гор». Привезенный сначала в Лион и заключенный в замок Пьер-Ансиз, Моро после этого был перевезен в железной клетке, помещенной в деревянный короб, в замок Ли-Сен-Жорж в Берри. Там с ним обращались достаточно сурово, что бы ни говорили панегиристы Людовика XII, и в 1508 г. он безвестно умер.
«Тем самым герцогство Миланское за семь с половиной месяцев было завоевано французами дважды».
Когда Жорж Амбуазский вступил в Милан после того, как сначала поселился в замке, ему навстречу вышла «жалкая» процессия: «Один доктор преподнес несколько красивых вещей, обещая никогда не бунтовать против священного французского величества». Они заявили, что походят на святого Петра, испытавшего немало угрызений совести после того, как он покинул Иисуса Христа. Кардинал остроумно ответил, чтобы они не слишком подражали Петру, ведь он отрекся от своего учителя трижды. После обмена долгими церемониальными речами наконец перешли к делу. На некоторые города были наложены очень тяжелые контрибуции; нескольких самых запятнанных лиц казнили.
Формирование политической и административной организации герцогства было начато еще во время первого завоевания, а именно ордонансом от 11 ноября 1499 г.[34] Его оставалось в основном утвердить и дополнить. Чтобы представлять короля, герцога Миланского, назначили военного губернатора и гражданского губернатора. Был создан сенат, состоящий из семнадцати сенаторов, или советников: два прелата, четверо военных, одиннадцать юристов. В его состав включили как итальянцев, так и французов, однако с таким расчетом, чтобы перевес всегда был на стороне последних. Сенат имел полномочия утверждать или объявлять недействительными ордонансы короля, касавшиеся Миланской области, формировал верховный суд, осуществлял контроль за судейскими чиновниками, издавал указы, подлежащие исполнению наравне с указами Королевского совета Франции, наконец, ратифицировал дарственные, помилования, пожалование льгот. Это была организация, позволявшая герцогству принимать участие в судебной и административной деятельности. Регулярное движение гонцов связало Лион и Милан. Мало-помалу в Миланской области жизнь вновь пошла своим чередом, и после первоначальных волнений и жестокостей завоевания казалось, что область не должна страдать под французским владычеством, разве что ход последующих войн неминуемо сказывался на ней[35].
В конце концов, коль скоро ряд рациональных причин и эмоциональных соображений влек французских королей за Альпы, в Ломбардии они еще имели какие-то шансы закрепиться надолго. Однако не без сложностей. Нужно было прочно привязать к себе альпийских князей, чтобы всегда иметь возможность свободно пересечь горы и любой ценой удерживать Геную. С другой стороны, следовало предвидеть, что швейцарцы, венецианцы и Священная Римская империя очень косо посмотрят на вторжение Франции в страну, на которую они имеют права или притязания. Наконец, возникала необходимость поддерживать отношения с государствами Центральной Италии, особенно с Римом и Флоренцией, и тем самым принимать участие в решении очень сложных вопросов. Но в Италии была территория, которую Франция очень хотела заполучить, — Неаполитанское королевство. Туда она некстати и ринется.
В июне в Лион вернулся Жорж Амбуазский. Король устроил ему «столь любезный прием, что пожелал его почтить как самого близкого человека». Он добавил к этому и графство Ломеллину близ Алессандрии в качестве дара. Никто не извлек больше выгод из этой экспедиции, чем кардинал. Он вел себя за горами как хозяин; в Милане с ним обращались как с победоносным сувереном, и он оставил там в качестве своего представителя собственного племянника Шарля Шомона Амбуазского. Он все сильнее вмешивался в «итальянские дела».