А теперь перейдем теме, которая всегда составляла одну из самых важных тайн большевиков: к кровавым разборкам внутри руководства якобы единой большевистской партии, в данном случае к смертельной схватке между «товарищами» В. И. Лениным и Я. М. Свердловым.
Но перед этим, относительно хорошо представляя себе по многочисленным фотографиям, плакатам и картинам, как выглядел в 1918 году Владимир Ильич, попытаемся описать образ Якова Михайловича.
А. Луначарский: «К этому времени он – вероятно, инстинктивно – подобрал себе и какой-то всей его наружности, и внутреннему строю соответствующий костюм. Он стал ходить с ног до головы одетый в кожу. Во-первых, хватит надолго, а во-вторых, это установилось уже в то время, как “прозодежда” комиссаров. Этот черный костюм, блестящий, как полированный лабрадор, придавал маленькой, спокойной фигуре Свердлова еще больше монументальности, простоты, солидности очертания». (Луначарский А. В. Воспоминания и впечатления. С. 216.)
«Мне кажется, что не только во всей деятельности Свердлова, но даже в его слегка африканской наружности сказывался исключительно сильный темперамент. Внутреннего огня в нем, конечно, было очень много, но внешне этот человек был абсолютно ледяной. Когда он не был на трибуне, он говорил неизменно тихим голосом, тихо ходил, все жесты его были медленны, как будто каждую минуту он молча говорил всем окружающим: “Спокойно, неторопливо, тут нужно самообладание”». (Луначарский А. В. Воспоминания и впечатления. С. 214–215.)
И в то же время в случае необходимости «тихий голос» мог быть тут же сменен на свою противоположность.
В. Молотов: «Свердлов невысокий, в кожанке, громовой голос, прямо черт знает как из такого маленького человека – такой чудовищный голос идет. Иерихонская труба! На собрании как заорет: “То-ва-ри-щи!” Все сразу, что такое? Замолкали». (Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 222.)
Теперь подробнее о противостоянии одетого в «цивильный» костюмчик и неизменную кепку Ленина и затянутого в черную кожу Свердлова.
Первым малоизвестным фактом является планомерное истребление на Урале родственников Ленина, проводимое местным ЧК.
В январе 1918 года в Верхотурье был арестован двоюродный брат Ленина кадет Виктор Александрович Ардашев. Он был доставлен в Екатеринбург, где был допрошен лично Юровским. После допроса В. Ардашев был отправлен в Верх-Исетский завод, но по дороге туда был застрелен, якобы при попытке к бегству. По факту убийства Голощекиным была назначена проверка, которая, как и следовало ожидать, закончилась ничем. При этом из следственного дела пропал протокол допроса конвоира, застрелившего Ардашева.
В июне 1918 года в Екатеринбурге был арестован двоюродный племянник Ленина Георгий Ардашев, командир красногвардейского эскадрона. Ему была вменена в вину измена революции, и он был немедленно расстрелян.
Спустя три недели, в самом преддверии убийства царской семьи, опять-таки по приказу Юровского был арестован Александр Александрович Ардашев, отец расстрелянного Георгия Ардашева, со всей семьей, включая малолетних детей. Их участь была решена Юровским в том же смысле, что и судьба предыдущих Ардашевых, но кто-то из Екатеринбурга сообщил Ленину об этом аресте.
Ленин немедленно посылает в Екатеринбург телеграмму: «Прошу расследовать и сообщить мне причины обыска и ареста Ардашевых, особенно детей в Перми. Предсовнаркома, Ленин». (Мультатули П. Николай II. Дорога на Голгофу. С. 246.)
Последовало освобождение арестованных. Позднее, зимой 1919–1920 года А. А. Ардашев с семьей перебрались в Москву, преследованиям не подвергались. Сам Александр Александрович даже некоторое время поработал юристом в Совнаркоме, затем ушел на пенсию. Умер в Москве в 1933 году.
Что же касается событий 1918 года, то П. Мультатули резюмирует:
«Лишь чудом Ленину удалось вырвать семью Ардашевых из лап Юровского. Мы видим, что убийства родственников Ленина проводились теми же людьми, что убили Царскую Семью. Это были люди Свердлова. Они действовали явно вопреки Ленину и в тайне от Ленина». (Мультатули П. Николай II. Дорога на Голгофу. С. 246.)
А теперь о том, что происходило в столице. В конце лета 1918 года у большевистской верхушки вошло в моду хождение в народ, точнее говоря – на митинги, на которых каждый из многочисленных «вождей» непременно разражался ура-революционной речью. Распределением путевок на митинги занимались агитотдел ВЦИК и Секретариат ЦК. Наиболее важных ораторов Свердлов «распределял» лично.
Так, сохранилась личная записка Якова Михайловича Ленину от 29 августа:
«Владимир Ильич! Прошу назначить заседание Совнаркома завтра не ранее 9 часов вечера. Завтра по всем районам крупные митинги по плану, о котором мы с Вами уславливались; предупредите всех совнаркомщиков, что в случае приглашения или назначения на митинги никто не имеет права отказываться. Митинги начинаются с 6 часов вечера». (Шамбаров В. Свердлов. Оккультные корни Октябрьской революции. С. 343.)
На 30-е самому Ленину были выписаны две путевки – в Басманный район, в здание Хлебной биржи, а затем на завод Михельсона, крупнейшее предприятие Москвы того времени.
Утром 30 августа было получено известие, что в Петрограде убит председатель местной ЧК Моисей Соломонович Урицкий – пламенный большевик, вовсю производивший бессудные расстрелы и казнивший сотни мирных граждан.
Узнав о теракте в Петрограде, Бухарин во время обеда уговаривает Ленина не ездить на митинги. Уговаривала его и сестра Мария Ильинична. И Владимир Ильич, по словам Крупской, согласился, «что, может, и не поедет». Но тут активно вмешался Свердлов, выговаривая всем и каждому: «Что же, мы испугаемся всякой буржуазной сволочи? Прятаться начнем?» Заявил, что на своих митингах, в Лефортовском и Введенском районах, он непременно будет. И Ленин тоже склонился ехать. Неудобным показалось «пугаться» и «прятаться», когда другие выступать будут.
О том, что произошло дальше, рассказывает личный шофер Ленина С. К. Гиль:
«Сначала мы поехали на Хлебную биржу, где был митинг. Здесь народу было много. Митинг прошел благополучно, и мы уехали на завод бывший Михельсона, на Серпуховскую улицу, где мы бывали и раньше раза два. Въехали прямо во двор. Во дворе было много народу. Охраны ни с нами в автомобиле, ни во дворе не было никакой, и Владимира Ильича никто не встретил: ни из завкома, ни кто другой. Он вышел совершенно один из машины и быстро пошел в мастерские. Я развернул машину и поставил ее к выезду со двора шагах в десяти от входа в мастерские». (Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. С. 329.)
Как мы помним, охрана первых лиц государства подчинялась Свердлову. И вот 30 августа, в день убийства Урицкого, Яков Михайлович лично отправляет Ленина на митинг, но при этом не обеспечивает ему телохранителя. Странно.
А почему никто не встречал «вождя» на заводе? Тут еще интереснее. Как мы помним, Ленин в этот день выступал на двух митингах. На Хлебной бирже, кроме Владимира Ильича, выступали А. Коллонтай и Е. Ярославский. Соответственно, собрались три шофера. Кроме того, конкретно Ленина охранял назначенный местными властями человек – член райкома Шабловский. После митинга он же проводил машину «вождя» до Замоскворечья.
А вот на завод Михельсона Ленин приехал один. И никакой местной охраны не оказалось. По простой причине – из-за возникшей на ровном месте путаницы, выступление на митинге Ленина якобы не было подтверждено. И ответственность за это нес некий уже знакомый нам персонаж – секретарь Московского городского комитета РКП(б) Загорский (Лубоцкий), друг детства Якова Свердлова, назначенный на эту должность совсем недавно – 27 июля 1918 года, чуть более, чем за месяц до покушения. Совпадение?..
Поздним вечером 30 августа 1918 года у завода Михельсона прозвучали четыре выстрела. Ленин был ранен двумя пулями. Одна из них попала в плечо. Вторая вошла со стороны лопатки, пробила насквозь левое легкое и прошла через шею, чудом не задев ни один из крупных кровеносных сосудов.
Врач Владимир Розанов позднее писал: «Уклонись эта пуля на один миллиметр в ту или иную сторону, Владимира Ильича, конечно, уже не было бы в живых». Другой врач, Мамонов, после осмотра раненого заявил: «Только отмеченные судьбой могут избежать смерти после такого ранения… Ранение безусловно смертельное, таких случаев я не видел и не слыхал». (Майсурян А. Другой Ленин. С. 121.)
Не будем рассуждать, что или кто именно пометил вождя революции, на этот счет могут быть диаметрально противоположные мнения.
И глубоко не прав был сам Ленин, который, согласно воспоминаниям В. Бонч-Бруевича, будучи уже осмотренным врачами, прошептал: «И зачем мучают, убивали бы сразу…» (Майсурян А. Другой Ленин. С. 124.)
Как мы видим из процитированных выше заключений врачей, никто и не собирался его мучить. Стреляли так, чтобы убить…
Кстати, выясняется, что Ленин чудом избежал и еще одной опасности. От всего происшедшего возле завода Гиль настолько обалдел, что едва не угробил живого еще вождя. Когда раненого посадили в машину, сопровождавшие рабочие указали ближайшую больницу, но шофер зацикленно твердил: «Нигде не останавливаюсь, еду прямо в Кремль». Случись так, Ленин попросту истек бы кровью. Спас его рабочий И. В. Полуторный, который случайно нашел в кармане бечевку и в последний момент перетянул руку вождя, из которой хлестала кровь. (Шамбаров В. Свердлов. Оккультные корни Октябрьской революции. С. 336.)
Растерялся шофер или четко выполнял инструкции по безопасности? А если бы не рабочий с бечевкой? Невольно вспоминается, что Степан Казимирович Гиль был из автобоевого отряда Свердлова. Кстати, дальнейшая карьера шофера вполне удалась. В 1920 году – начальник Гаража особого назначения, затем водитель Микояна и Вышинского. При этом член ВКП(б) только с 1930 года. Благополучно дожил до 1966 года. Удивительный человек! И никаких к нему претензий со стороны «товарища» Сталина в зловещие 1937–1939 годы.
Мальков вспоминает о первых минутах, когда раненого Ленина доставили в Кремль:
«Всегда плотно прикрытая дверь в квартиру Ильича стояла распахнутой настежь. Возле двери, загораживая собою вход, держа винтовку наперевес, замер с каменно неподвижным лицом латыш-часовой. Увидя меня, он посторонился, и я передал находившемуся в прихожей Бонч-Бруевичу принесенные мною подушки. Потянулись томительные, долгие минуты… Вот в квартиру Ильича вбежала Вера Михайловна Бонч-Бруевич (Величкина – Ю.Б.), жена Владимира Дмитриевича, чудесная большевичка и опытный врач. Ни на кого не глядя, ни с кем не здороваясь, стремительно прошел необычно суровый Яков Михайлович Свердлов. В конце коридора показалась, поддерживаемая под руку кем-то из наркомов, сразу постаревшая Надежда Константиновна. Она была на заседании в Наркомпросе и ничего, ровно ничего не знала. Все расступились, храня скорбное молчание, и, прерывисто дыша, с трудом передвигая внезапно отяжелевшие ноги, Надежда Константиновна скрылась за дверью. Наконец появились врачи: Владимир Николаевич Розанов, профессор Минц…» (Мальков П. Записки коменданта Московского Кремля. С. 157–158.)
Верный ленинец В. Д. Бонч-Бруевич прежде всего позвонил своей жене – Вере Михайловне Величкиной, врачу по профессии. Та, «захватив что-то в аптечке, бросилась бежать на квартиру Владимира Ильича».
«Затем позвонил Я. М. Свердлов, – вспоминал В. Д. Бонч-Бруевич, – которому только что кто-то сообщил о ранении Владимира Ильича. Я рассказал ему, что предпринял, и стал просить найти еще хирурга. Он ответил мне, что сейчас же пошлет за доктором Минцем». (Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. С. 320.)
Еще «через несколько минут Вера Михайловна уже впрыскивала в ногу Владимиру Ильичу морфий и выслушивала пульс. Узнав, что вызваны хирурги, она посоветовала не трогать Владимира Ильича, лишь по возможности освежать его, снять ботинки и, поскольку возможно, раздеть его. Случилось так, что, передавая друг другу порядочный пузырек с нашатырным спиртом, его уронили и разбили. Комната быстро наполнилась запахом нашатыря. Я стал подтирать пролитую жидкость, подтекшую под кровать Владимира Ильича, и он вдруг очнулся и сказал:
– Вот хорошо… – вздохнул и опять забылся.
Очевидно, нашатырь его освежил, а морфий несколько утолил боль.
В это время приехал Вейсброд. Вейсброд быстро сбросил пиджак и стал готовиться к осмотру Владимира Ильича. Но тут вошел профессор Минц. Он, не здороваясь ни с кем, не теряя ни одной минуты, как власть имущий, прямо подошел со стороны спины к Владимиру Ильичу, мимоходом взглянув в лицо, и отрывисто сказал:
– Морфий…
– Впрыснут… – ответила Вера Михайловна». (Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. С. 320.)
На самом деле «несколько минут» до прихода Величкиной превратились в довольно значительный промежуток времени, особенно ощутимый для тяжел раненого. Но по всей видимости, Ленин лучше других осознавал продолжавшую грозить ему опасность, и не от каких-то там эсеров, на которых позднее официально «повесят» покушение, а от людей, находящихся совсем рядом, которых принято называть «соратниками». Когда его привезли не в больницу, а в Кремль, раненый, превозмогая боль, дождался прихода В. Д. Бонч-Бруевича, чья верность не вызывала сомнений, и только потом, и только жене Владимира Дмитриевича, Величкиной, разрешил сделать себе укол морфия.
Возвратимся к воспоминаниям Бонч-Бруевича… Профессор Минц приступил к осмотру ран, затем к перевязке. Тем временем приехал Свердлов, «начали сходиться товарищи».
Тем не менее Бонч-Бруевич, его жена и Вейсборд, наблюдавшие деятельность Минца, желали, чтобы здесь присутствовал еще один человек – Владимир Александрович Обух, «наш старый партийный товарищ и друг».
«Наконец он разыскан, и нам сообщили по телефону, что он спешно выехал на автомобиле. Минуты тянулись часами.
– Скорее бы! Скорее бы! – сверлит в мозгу…» (Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. С. 324.)
Наконец Обух прибыл, поприсутствовал на завершающем этапе перевязки Ленина.
Профессор Минц, сказав все, что нужно, об уходе за Владимиром Ильичом и оставив свой адрес и телефон, собрался уезжать. Выйдя из комнаты, где лежал Ленин, и перекинувшись несколькими словами со Свердловым, он убыл. Обух и Величкина остались дежурить у постели раненого.
Крупская узнала о покушении, вернувшись с совещания, когда Владимир Ильич был уже доставлен домой. «У нас в квартире, – вспоминает Надежда Константиновна, – было много какого-то народу, на вешалке висели какие-то пальто, двери непривычно были раскрыты настежь. Около вешалки стоял Яков Михайлович, и вид у него был какой-то серьезный и решительный… “Как же теперь будет”, – обронила я. “У нас с Ильичом все сговорено”, – ответил он». (Свердлова К. Т. Яков Михайлович Свердлов. С. 534.)
Когда и что именно «с Ильичом сговорено», Яков Михайлович пояснять не стал.
Зато сразу же после того, как состояние Владимира Ильича было названо «стабильным», Свердлов вместе с Аванесовым, Петровским и Курским, возглавлявшим тогда Наркомат юстиции, отправился на Лубянку, в ВЧК.
Где, кстати, отсутствовал Дзержинский. Дело в том, что Феликс Эдмундович еще днем выехал в Петроград, чтобы возглавить расследование убийства Урицкого. Узнав о покушении на Ленина, Дзержинский собрался было немедленно вернуться в Москву, однако его заверили, что в Москве справятся и без него, распорядились продолжать дела в Питере. Кто распорядился? Свердлов! (Шамбаров В. Свердлов. Оккультные корни Октябрьской революции. С. 346.)
Так что в отсутствие «сомнительного» Дзержинского на Лубянке всем заправляли свердловцы: помощник председателя Я. Петерс (1886–1938) и глава отдела по борьбе с контрреволюцией О. Лацис (1888–1938).
Теперь о хронологии покушения. Согласно показаниям Гиля, выступление Ленина на заводе Михельсона началось в десять часов вечера и длилось не меньше часа. То есть закончилось около одиннадцати часов вечера. Тогда и произошло покушение. И только после одиннадцати часов о нем могли сообщить в Кремль. До покушения о нем мог знать лишь тот, кто его готовил.
Но вот интересный документ, Воззвание ВЦИК по поводу покушения на Ленина:
«ВСЕМ СОВЕТАМ РАБОЧИХ, КРЕСТЬЯНСКИХ, КРАСНОАРМЕЙСКИХ ДЕПУТАТОВ, ВСЕМ АРМИЯМ, ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ
Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. Роль тов. Ленина, его значение для рабочего движения России, рабочего движения всего мира известны самым широким кругам рабочих всех стран…
На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов Революции…
Спокойствие и организация! Все должны стойко оставаться на своих постах! Теснее ряды!
Председатель ВЦИК Я. Свердлов. 30 августа 1918 г. 10 час. 40 мин. вечера». (Свердлов Я. М. Избранные произведения. Т. 3. С. 5–6.)
Самое интересное в этом воззвании – время, когда оно было принято. 22 часа 40 минут! То есть тогда, когда никакого покушения на Ленина еще не произошло!
Отметив очередное проявление необычайного «провидческого дара» Свердлова, отметим и то, что сам объект покушения, по-видимому, прекрасно все понял. И пока рабочий класс «сплачивал силы» и «отвечал беспощадным массовым террором» абстрактной «буржуазии», «истинный вождь рабочего класса» готовился, просим прощения за вульгаризм, «кинуть ответку» проколовшемуся «уральскому мафиози». Оставалось только подлечиться…
А пока Свердлов спешит занять кабинет Ленина, захватить все бумаги, документы. Перед Яковом Михайловичем блестящая перспектива – сосредоточить в своих руках такую власть, какую не концентрировал и сам «Ильич», – к руководству ВЦИК добавить руководство Совнаркомом, а затем и ЦК партии!
Мальков: «Я… уныло бродил из конца в конец пустынного коридора мимо обезлюдевшей в ночные часы приемной Совнаркома, мимо двери в кабинет Ильича. Из-под этой двери, за которой еще сегодня днем звучал такой знакомый, такой бодрый голос, в полутемный коридор пробивался слабый свет. Там, за столом Ленина, склонившись над бумагами, бодрствовал Яков Михайлович Свердлов». (Мальков П. Записки коменданта Московского Кремля. С. 158.)
Интересно, комендант Кремля, доверенное лицо Свердлова, действительно бродит без цели или, да простится нам такое выражение, «стоит на шухере»?
Так или иначе, «ни до этого, ни после ни один человек, кроме Свердлова, ни при жизни Ленина, ни после его смерти, в кабинете Ильича не работал». (Мальков П. Записки коменданта Московского Кремля. С. 172.)
А еще надо было оповестить о случившемся «коллегу» по партийному руководству. И 1 сентября Троцкий получил в Свияжске шифрованную телеграмму:
«Немедленно приезжайте. Ильич ранен, неизвестно, насколько опасно. Полное спокойствие. 31/VIII/1918г. Свердлов». (Троцкий Л. Д. Перед историческим рубежом. Политические силуэты. С. 167.)
Заметим, покушение – 30 августа, телеграмма Львом Давидовичем получена 1 сентября. А где 31 августа? Сообщение о покушении на вождя, то есть экстренное сообщение, шло так долго? Или кому-то надо было поработать «в кабинете Ильича»?
Сам Яков Михайлович вполне успевает и «поработать», и продемонстрировать «полное спокойствие». Несмотря ни на какие эксцессы, 1 сентября 1918 года он выступает с приветственной речью на учредительном съезде Компартии Финляндии, который начался в Москве 29 августа. (Свердлов Я. М. Избранные произведения. Т. 3. С. 239.)
Что касается человека, покушавшегося убить «товарища» Ленина, то в советском варианте «истории» его личность не вызывала сомнений – Фанни Каплан (1890–1918), участница революционного движения, член партии эсеров, более десяти лет проведшая в Акатуйской каторжной тюрьме, где почти полностью потеряла зрение.
Однако при внимательном изучении вопроса виновность Каплан становится не столь однозначной.
«Ни один из допрошенных свидетелей, присутствовавших на месте покушения, стрелявшего в Ленина человека не видел в лицо, и опознать Фанни Каплан как виновную в покушении не мог». (Фельштинский Ю. Вожди в законе. С. 185.)
Не видел стрелявшего и шофер Гиль. А может быть, просто не захотел ничего говорить. Единственным, кто, похоже, видел стрелявшего, был сам Ленин. Во всяком случае, когда Гиль подбежал к лежавшему на земле вождю, «Ленин хриплым, изменившимся голосом с явным усилием спросил его: “Поймали ЕГО или нет?” На что Гиль поспешно сказал: “Молчите, не говорите. Вам тяжело”». (Назаров Г. Мифы советской эпохи. С. 66.)
Первые два допроса Каплан провел председатель Московского революционного трибунала А. М. Дьяконов. Интересно, что арестованная добровольно призналась, что это она стреляла в Ленина, но наотрез отказалась сообщить, какой именно револьвер использовала. А еще заявила, что не помнит, сколько раз стреляла. (Сударушкин Б. М. Фанни Каплан: Я стреляла в Ленина. С. 33–34.)
Допросы Каплан в ВЧК велись сухо и формально. Все шесть допросов были проведены в течение 24 часов после задержания Каплан и были очень короткими. Она допрашивалась разными людьми, задававшими одинаковые вопросы. Никаких улик против Каплан в распоряжении следствия не было: опознать ее никто не смог, оружия при ней не нашли.
2 сентября 1918 года, под руководством В. Э. Кингисеппа, был проведен следственный эксперимент.
На месте покушения у завода Михельсона сам Кингисепп изображал Фанни Каплан, шофер Гиль – самого себя, Н. Я. Иванов – Ленина, а работник профкома Сидоров – Попову, женщину, в которую попала третья пуля, выпущенная в Ленина. В результате этого эксперимента выяснилось, что Каплан никак не могла ранить Ленина в спину, когда он подходил к подножке автомобиля. (Коняев Н. М. Гибель красных моисеев. С. 447.)
Было подтверждено, что в Ленина были произведены четыре выстрела из двух пистолетов разного калибра, видимо, револьвера и браунинга. Именно четыре гильзы и были обнаружены Кингисеппом во время осмотра места покушения и проведения следственного эксперимента.
Последние сомнения в несостоятельности официальной советской версии покушения на Ленина исчезают, на наш взгляд, если зафиксировать простой факт: когда сравнили пули, «извлеченные при операции Ленина в 1922 г. и при бальзамировании тела вождя в 1924 г., выяснилось, что они разные». (Фельштинский Ю. Вожди в законе. С. 198.)
Можно ли представить себе, как полуслепая после каторги Фанни Каплан, видимо, зажав в зубах зонтик, с которым ее арестовали, ведет стрельбу «по-македонски» – с двух рук из разных пистолетов, – каждым вторым выстрелом поражая цель? Наверное, все же нет.
Впрочем, ни самого Кингисеппа, ни подключившегося к расследованию уже знакомого нам Юровского все эти мелочи не обеспокоили.
При обсуждении дальнейшей судьбы Каплан 2 сентября 1918 года на заседании ВЦИК Свердлов предложил казнить подозреваемую без дальнейших разбирательств, основываясь на ее признании.
И уже 3 сентября 1918 года Фанни Каплан (Фейга Хаимовна Ройтблат) была расстреляна комендантом Кремля Мальковым, а тело сожжено в бочке с бензином в Александровском саду. За этим процессом наблюдал поэт Демьян Бедный. От запаха упал в обморок.
Вот как расправу с Фанни Каплан описал сам исполнитель приговора:
«Через день или два (после покушения на Ленина – Ю.Б.) меня вызвал Варлам Александрович Аванесов.
– Немедленно поезжай в ЧК и забери Каплан. Поместишь ее здесь, в Кремле, под надежной охраной.
Я вызвал машину и поехал на Лубянку. Забрав Каплан, привез ее в Кремль и посадил в полуподвальную комнату под Детской половиной Большого дворца…
Прошел еще день-два, вновь вызвал меня Аванесов и предъявил постановление ВЧК: Каплан – расстрелять, приговор привести в исполнение коменданту Кремля Малькову.
Расстрел человека, особенно женщины, – дело нелегкое. Это тяжелая, очень тяжелая обязанность, но никогда мне не приходилось исполнять столь справедливого приговора, как теперь.
– Когда? – коротко спросил я Аванесова.
У Варлама Александровича, всегда такого доброго, отзывчивого, не дрогнул на лице ни один мускул.
– Сегодня. Немедленно.
И, минуту помолчав:
– Где, думаешь, лучше?
Мгновение поразмыслив, я ответил:
– Пожалуй, во дворе Автобоевого отряда, в тупике.
– Согласен.
– Где закопаем?
Аванесов задумался.
– Этого не предусмотрели. Надо спросить Якова Михайловича.
Мы вместе вышли от Аванесова и направились к Якову Михайловичу, оказавшемуся, к счастью, у себя. В приемной сидело несколько человек, кто-то был у него в кабинете. Мы вошли. Варлам Александрович шепнул Якову Михайловичу несколько слов, Яков Михайлович молча кивнул, быстро закончил беседу с находившимся у него товарищем, и мы остались одни.
Варлам Александрович повторил Якову Михайловичу мой вопрос: где хоронить Каплан? Яков Михайлович глянул на Аванесова, на меня. Медленно поднялся и, тяжело опустив руки на стол, будто придавив что-то, чуть подавшись вперед, жестко, раздельно произнес:
– Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа…
Выйдя от Якова Михайловича, мы с Аванесовым расстались. Он пошел к себе, а я – в комендатуру…
Я велел начальнику Автобоевого отряда выкатить из боксов несколько грузовых автомобилей и запустить моторы, а в тупик загнать легковую машину, повернув ее радиатором к воротам. Поставив в воротах двух латышей и не велев им никого впускать, я отправился за Каплан. Через несколько минут я уже вводил ее во двор Автобоевого отряда.
К моему неудовольствию, я застал здесь Демьяна Бедного, прибежавшего на шум моторов. Квартира Демьяна находилась как раз над Автобоевым отрядом, и по лестнице черного хода, о котором я забыл, он спустился прямо во двор. Увидя меня вместе с Каплан, Демьян сразу понял, в чем дело, нервно закусил губу и молча отступил на шаг. Однако уходить он не собирался. Ну что же! Пусть будет свидетелем…
– К машине! – подал я отрывистую команду, указав на стоящий в тупике автомобиль.
Судорожно передернув плечами, Фанни Каплан сделала один шаг, другой… Я поднял пистолет…» (Мальков П. Записки коменданта Московского Кремля. С. 159–161.)
Далее произошло то, о чем большевик Мальков постеснялся публично говорить. Дело в том, что «останки уничтожить без следа» не так-то просто. Решено было сжечь труп в железной бочке, залив его бензином. Только вот бочка оказалась маловата.
«Бензин взяли из машины Ленина, его сливал в бочку личный шофер вождя Гиль. Тело Фанни рубили топорами на куски стрелки кремлевской охраны. И все это – на фоне византийских икон Феофана Грека, Прохора Городца и Андрея Рублева…» (Смирнов (фон Раух) А. Полное и окончательное безобразие. С. 12.)
Знакомый метод заметания следов: топоры, сожжение трупов. Все как в Екатеринбурге. Да и человек, руководящий убийством царской семьи и «расследованием» дела Каплан, все тот же – Яков Юровский.
Почему Свердлову понадобилось убить Фанни Каплан и уничтожить тело? Чтобы не только заставить ее замолчать, но и исключить процедуру опознания трупа свидетелями, да и тем же Лениным. После убийства Каплан и уничтожения тела множество вопросов оставались неразрешенными навсегда.
Ю. Фельштинский: «Была ли Каплан покушавшейся, т.е. женщиной, выстрелившей в Ленина; была ли расстрелянная в Кремле женщина – Каплан… была ли расстрелянная в Кремле женщина той, которую видел Гиль и какие-то другие свидетели у завода Михельсона; кого именно расстреляли в Кремле 3 сентября 1918 года? Список этих вопросов – бесконечен. Не имея Каплан не только живой, но и мертвой, ответить на них было невозможно. Именно Свердлов закрыл дело Каплан, уничтожив наиболее важную улику – саму арестованную. Он мог это сделать только в одном случае, если лично был не заинтересован в расследовании и если лично был причастен к заговору. Других объяснений поведения Свердлова не существует». (Фельштинский Ю. Вожди в законе. С. 197.)
Заметим еще, что спустя два десятка лет свердловская точка зрения на «достаточность признания» обвиняемого нашла отражение в печально знаменитых Московских процессах, на которых противники «товарища» Сталина массово признавались в совершении самых чудовищных и фантастических преступлений, а затем на основании этих признаний столь же массово расстреливались.
5 сентября 1918 года СНК РСФСР принял постановление «О красном терроре», подписанное свердловцами Д. Курским и Г. Петровским:
«Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад Председателя Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности о деятельности этой Комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; […] что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры». (Библиотека нормативно-правовых актов СССР – Постановление от 5 сентября 1918 года.)
Кстати, хорошей иллюстрацией поддержки большевиков со стороны Германии служит деятельность статс-секретаря германского МИДа фон Хинтце.
Р. Пайпс: «В начале сентября, когда Москва развязала красный террор, в ходе которого были расстреляны тысячи заложников, Хинтце употребил все свое влияние, чтобы воспрепятствовать полной публикации в германской печати присылаемых из России отчетов о тамошних зверствах, опасаясь, что возмущение общественности повредит дальнейшему сотрудничеству». (Пайпс Р. Русская революция. Т. 2. С. 348.)