Вот как выглядело объявление царем своему народу о начале войны. Огромная масса людей заполнила Дворцовую площадь. Когда Николай Александрович и Александра Федоровна вышли на балкон Зимнего дворца, толпа опустилась на колени. Государь поднял руку, попытался говорить – передние ряды затихли, однако позади возбуждение было столь велико, что Его слова потонули в шуме. Потрясенный император Николай II склонил голову, и в этот момент толпа запела царский гимн:

Эффект был необыкновенным. Государь и государыня рука об руку стояли на балконе и плакали вместе с толпой.

Посол Франции в России Ж. М. Палеолог (1859–1944):

«Для этих коленопреклоненных тысяч собравшихся в этот момент царь действительно был самодержцем: военным, политическим и религиозным правителем своего народа, абсолютным господином их душ и тел». (Мэсси Р. Николай и Александра. С. 243.)

Председатель III и IV Государственной думы М. В. Родзянко (1859–1924), которого невозможно заподозрить в положительном отношении к императору Николаю II, пишет о том дне, когда был оглашен манифест о войне с Германией:

«Огромная толпа собралась перед Зимним дворцом. После молебна о даровании победы Государь обратился с несколькими словами, которые закончил торжественным обещанием не кончать войны, пока хоть одна пядь русской земли будет занята неприятелем. Громовое “ура” наполнило дворец и прокатилось ответным эхом в толпе над площадью. После молебствия Государь вышел на балкон к народу, за ним Императрица. Огромная толпа заполнила всю площадь и прилегающие к ней улицы, и когда она увидела Государя, ее словно пронизала электрическая искра, и громовое “ура” огласило воздух. Флаги, плакаты с надписями: “Да здравствует Россия и славянство” склонились до земли, и вся толпа, как один человек, упала перед Царем на колени. Государь хотел что-то сказать, он поднял руку, передние ряды зашикали, но шум толпы, несмолкавшее “ура”, не дали ему говорить. Он опустил голову и стоял некоторое время, охваченный торжественностью минуты единения Царя со своим народом, потом повернулся и ушел в покои». (Родзянко М. В. Крушение империи. С. 91–92.)

На площади Родзянко спросил нескольких рабочих, каким образом они оказались здесь, если незадолго до этого бастовали и чуть ли не с оружием в руках предъявляли экономические и политические требования. Рабочие ответили:

«То было наше семейное дело. Мы находили, что через Думу реформы идут очень медленно. Но теперь дело касается всей России. Мы пришли к своему Царю, как к нашему знамени, и мы пойдем с ним во имя победы над немцами». (Родзянко М. В. Крушение империи. С. 92.)

Но «семейным делом» это было в России, у эмигрантов-«революционеров» были куда как другие цели, дела и заботы.

Первая мировая война застала Ленина на даче в Поронино, куда семья Ульяновых приезжала из Кракова для длительного летнего отдыха.

На другой день после вступления Австрии в войну с Россией – 7 августа 1914 года – жандармский вахмистр, производя у Ленина поверхностный обыск, заявил, что на следующий день ему придется направиться в ближайшую тюрьму в местечко Новый Тарг.

Ленин, как и следовало ожидать, не обнаружил в те дни ни хладнокровия, ни мужества. Его и Крупскую раздирал страх, что в военное время легко могут «мимоходом укокошить». «Мы с Ильичом, – вспоминала Крупская, – просидели всю ночь, не могли заснуть, больно было тревожно». (Валентинов Н. Недорисованный портрет. С. 324–325.)

8 августа 1914 года Ленин и Зиновьев как подданные враждебного государства были арестованы австрийской полицией по подозрению в шпионаже. Однако все страхи оказались напрасными.

«За них немедленно вступились влиятельные лица из австрийских и польских социалистических кругов, в числе прочих – Яков Ганецкий (известный также как Фюрстенберг), служащий предприятия Парвуса и близкий соратник Ленина. Пятью днями позже губернатор Галиции получил во Львове телеграмму из Вены, в которой ему рекомендовали не задерживать Ленина, поскольку он был “врагом царизма”. 19 августа военный прокурор Кракова телеграфировал в суд города Новы Тарг, где Ленин содержался под арестом, приказывая немедленно его освободить. 1 сентября Ленин, Крупская и ее мать выехали по пропуску, полученному от австрийской полиции, из Вены в Швейцарию на австрийском военном почтовом поезде – необычном для простых подданных враждебной страны виде транспорта. Зиновьев с женой последовали за ними через две недели». (Пайпс Р. Русская революция. Т. II. С. 47.)

Сыграло свою роль и заступничество одного из лидеров австрийских социал-демократов Виктора Адлера (1852–1918), известного своей разноплановой помощью Александру Парвусу (Израилю Лазаревичу Гельфанду) (1867–1924) и Льву Давидовичу Троцкому (Бронштейну) (1879–1940) еще в «революционном» 1905 году.

«Уверены ли вы, – спросил Адлера австрийский министр внутренних дел, – что Ульянов – враг царского правительства?» – «О, да, – ответил тот, – более заклятый враг, чем ваше превосходительство». (Валентинов Н. Недорисованный портрет. С. 325.)

Кстати, еще один «русский революционер» – Н. И. Бухарин (1888–1938), арестованный в Тироле австрийской полицией, был сразу же освобожден, когда отрекомендовал себя сторонником Ленина.

Итак, 8 августа Владимир Ильич был арестован, а 19-го уже вышел на свободу, после чего на семейном совете было решено уехать в Швейцарию. В этом, как уже говорилось, семейству Ульяновых помогла австрийская полиция.

Впрочем, непосредственным паролем для беспрепятственного въезда трех российских подданных в швейцарскую столицу послужило упоминание Лениным имени… «социал-шовиниста», «агента швейцарского буржуазного правительства» Германа Грейлиха. (Арутюнов А. Ленин. Досье без ретуши. Т. 1. С. 79.)

Приведенные «ярлыки» ранее были навешаны на Грейлиха самим Лениным.

Однако вот письмо Владимира Ильича Виктору Адлеру от 5 сентября 1914 года, в котором имя «социал-шовиниста» и «буржуазного агента» воссияло новыми красками:

«Уважаемый товарищ! Благополучно прибыл со всем семейством в Цюрих. Legitimationen (документы – Ю.Б.) требовали только в Инсбруке и Фельдкирхе: Ваша помощь, таким образом, была для меня очень полезна. Для въезда в Швейцарию требуют паспорта, но меня впустили без паспорта, когда я назвал Грейлиха. Наилучшие приветы и наилучшая благодарность.

С партийным приветом.

Ленин (В. Ульянов)». (Арутюнов А. Ленин. Досье без ретуши. Т. 1. С. 79.)

Таким образом, 5 сентября Ленин и Крупская прибыли в Берн – почти совершенно без денег.

Однако местные «товарищи» тут же познакомили Владимира Ильича с известным швейцарским социалистом «немецкого происхождения» Карлом Моором. Активное участие в социал-демократическом движении сей господин успешно сочетал с регулярными докладами о сути и перспективах деятельности местных социалистов австрийскому и германскому генеральным штабам. В этих последних структурах Моор был известен по кличке «Байер». К слову, она стоит под многими донесениями о положении в России и о деятельности большевиков во главе с Лениным. (Сикорский Е. А. Деньги на революцию: 1903–1920. С. 206.)

В общем, Моор выручил Ленина с деньгами, однако последний поддерживать контакты со швейцарским «товарищем» предпочитал через большевика Г. Л. Шкловского. Не желал Владимир Ильич публично афишировать свои контакты с «Байером». Однако в случае нужды товарищ «Байер» всегда был поблизости.

Так, именно Моор поручился перед властями Швейцарии за высланных из Австрии Ленина и Зиновьева, после чего оба получили право на проживание в стране. В течение 1915 года Моор неоднократно вносил по 100 швейцарских франков залога для продления пребывания Владимира Ильича в Швейцарии. В середине января 1916 года Ленин обратился к властям Берна с просьбой продлить ему вид на жительство без внесения денежного залога. Известно, что данное прошение написал Моор, а Ленин лишь дополнил и подписал его.

Кстати, последний из известных контактов Моора с большевистскими лидерами на финансовой почве до их прихода к власти произошел в сентябре 1917 года, когда он передал ЦК РСДРП(б) крупную сумму денег. Их происхождение Моор официально объяснил неожиданно полученным наследством… Его он действительно получил, только не «неожиданно», а в 1908 году. «Наследство» же 1917 года Моору вручил представитель германского генерального штаба для последующей передачи руководству большевистской партии. (Сикорский Е. А. Деньги на революцию: 1903–1920. С. 208.)

Интересно, что в ноябре 1921 года несколько обнищавший к тому времени Моор приехал в Москву, где стал ходатайствовать о возвращении ему тех сумм, которыми он снабжал Заграничное Бюро ЦК большевиков. Дело растянулось на целых шесть лет, в течение которых Моор испытал немало унижений. Получив с помощью Бухарина в конце концов требуемое, Моор навсегда уехал из «первого в мире рабоче-крестьянского государства». Почти всеми забытый, последние годы жизни он провел в одном из берлинских санаториев, где и скончался 14 июля 1932 года. (Сикорский Е. А. Деньги на революцию: 1903–1920. С. 213.)

Приведем здесь еще один из многочисленных примеров «забывчивости» Ленина по отношению к тем, кто помогал финансировать большевиков.

14 ноября 1914 года сидевший на строгой финансовой диете Владимир Ильич пишет по поводу 3000 крон, полученных РСДРП от Шведской социал-демократической партии еще в 1907 году во время V (Лондонского) съезда:

«Насчет долга шведам ни я, ни Надежда Константиновна решительно ничего не помним. Но я вполне мог и не знать или забыть. Поэтому какое-либо письмо любезное, благодарственное и направленное к тому, чтобы сей долг был “пожертвован”, было бы очень хорошо…

Письмо от меня я бы не советовал двигать (пойдут “фракционные” дрязги!!!)…» (Ленин В. И. ПСС. Т. 49. С. 27.)

Чтобы оценить финансовое положение большевистской партии в целом после начала Первой мировой войны, обратимся к свидетельствам А. Г. Шляпникова (1885–1937), большевика с 1903 года, первого народного комиссара труда РСФСР (1917–1918), верного «ленинца», благополучно расстрелянного в сентябре 1937 года.

Со второй половины 1914 и до лета 1916 года связь между Лениным и Шляпниковым была почти ежедневной. Активно переписывался последний также с Крупской и Зиновьевым. (Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. Т. 1. С. 9.)

Шляпников: «Петербургский Комитет, а с ним и думская фракция постановили отправить меня в качестве их представителя за границу. Денег у наших организаций было тогда очень мало, и на мою работу за границей смогли ассигновать всего 25 рублей». (Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. Т. 1. С. 65.)

Вечером «одного из последних дней сентября 1914 года» Шляпников миновал русско-финскую границу и жандармский контроль паспорта. Заглянув по дороге в Мустамяки к проживавшему там Каменеву, двинулся в Стокгольм, а затем и далее.

«Ассигнованных» 25 рублей явно не хватало, а дополнительно из Петербурга ему лишь «однажды» выслали 100 рублей с рекомендацией «устраивать все своими средствами». Приходилось влезать в долги. Так, ЦК шведской социал-демократической партии одолжил Шляпникову 400 крон, да «у некоторых товарищей удавалось перехватывать около этого, малая толика поступала от нашего заграничного ЦК». (Мельгунов С. П. Золотой немецкий ключ большевиков. С. 30.)

Отсутствие денег сильно тормозило и революционную работу. Так, в Швеции Шляпников установил контакт с местным профсоюзом транспортных рабочих. Представитель последних, «большой поклонник английского союза транспортных рабочих, тред-юнионист по виду и по характеру» Карл Линдлей оказал русскому революционеру большое содействие в организации связи с Финляндией.

Шляпников: «У него были знакомства с рыбаками и моряками по всему Ботническому заливу, и мне удалось выяснить возможность устройства транспорта путем контрабанды через залив, которую можно было поставить очень широко, требовались только деньги. Сообщил об этом П[етербургскому] Комитету и думской фракции, но от них получил грустное известие, что такой суммы (по тогдашнему курсу) – рублей 300–500 в месяц они дать не в состоянии». (Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. Т. 1. С. 69–70.)

Такое положение с финансами вынудило «товарища» Шляпникова на время законсервировать свои контакты с контрабандистами. До получения первого «транша» от «революционного купца 1-й гильдии» господина-«товарища» Парвуса.