В суете и заботах пролетела еще одна неделя. Вечерами обдумывая детали предстоящей операции, Репнин и Шот терзались сомнениями, что убийца клюнет на наживку. «А цо как не клюнет? – с беспокойством спрашивал скорее себя, чем Анжея, советник, который уже успел набраться от урядника полонизмов и, к собственному удивлению, с удовольствием пользовался ими в своей речи. – Сам розумеш, пан Анжей. Для нас это последний шанс».

«Розумем, – вздыхал в ответ поляк. – Должен клюнуть. Бардзо жадны он, наш убийца, пан Михал». Анжей стал выглядеть не в пример лучше, чем две недели назад. Он сдержал свое обещание не пить. Лицо его порозовело. Глаза светились уже не тупым животным безразличием, а живым умом. Только аппетит ему никак не удавалось урезонить. Репнин же, наоборот, сильно похудел. В движениях и жестах советника появились признаки лихорадочного беспокойства. Да и на голове, со слов Семёна, седых волос прибавилось.

Советник постоянно изводил себя одним и тем же вопросом. Почему он, такой матерый дознаватель, обломал зубы в этом пускай непростом, но и не самом сложном деле? Он уже стал понемногу привыкать к Минску. Даже в некоторой степени понимать, как ему показалось, чем живут люди на этом странном клочке земли. Странном, потому что восточные окраины Речи Посполитой были местом, где, по разумению Репнина, жить человека могли принудить только чрезвычайные обстоятельства. Если он только здесь не родился. А как родился, то дождись, пока вырос, хватай ноги в руки и беги подальше от этих мест. Кто на запад, а кто и в Россию. Репнин и сам уже мечтал поскорее вернуться домой.

Советник очень четко уявлял себе разницу между Европой и Россией. А здесь в Минске – ни рыба ни мясо. Какая-то помесь и того и другого. Зажаты они между двух исполинов, хорошего мало от обоих видели. Как проходной двор. И ворота всегда нараспашку. Что говорить, пограничье. Люди, живущие на меже, всегда другие. За долгие годы привыкшие к постоянному переносу границ то в одну, то в другую сторону, они обладают невероятным, почти животным чутьем и гибкостью. И никому не верят. Сколько раз их уже обманывали и сколько раз еще обманут. Наверное, потому и дознание так тяжко идет. Не доверяют они ни варшавскому уряднику, ни московскому советнику. Привыкли только на свои ум и силы полагаться. Всегда готовы к тому, что их жизнь может измениться в одночасье.

Мысли советника вновь невольно возвращались к личности убийцы. В который раз он перечитывал уже наизусть выученные опросные листы и протоколы Анжея. Репнин привык, что дома за его спиной работал целый механизм дознания в виде Тайной экспедиции с ее рядовыми дознавателями, палачами, возможностью привлечь любого местного чинушу и использовать того в своих целях. В Минске же он оказался один на один с хитрым убийцей на чужой территории.

Репнин кожей чувствовал, что преступник понимает – рано или поздно ему сядут на хвост. Что кольцо вокруг него сжимается. Еще немного, и его словят. Сейчас самое удачное время для нового ограбления. Через месяц уже поздно будет. Репнин не сомневался, что убийца, пойдя на последнее дело, которое ему так любезно подсовывали Станислав с Шотом, попытается затем исчезнуть, бросив всё нажитое за долгие годы. Из оставшейся шестерки только одному доктору терять нечего. Остальные повязаны своими имениями, как тяжкими путами. Попробуй брось такое добро, что всю жизнь копил. А для этого нужны деньги. Много денег. Да и скрыться уже через какие-нибудь пару месяцев будет невозможно. Межа, пока всё еще дырявая, будет на замке. Поэтому остается только ждать, еще целую неделю. Ровно через неделю Абрам получит свою подорожную.

– А казакам цо сказать? – выпытывал у Стаса урядник, согласовывая детали операции.

– Ничего не говори, Анжей, – подумав, ответил Стас. – Чем меньше посвященных, тем больше шансов, что все пройдет, как задумали. Есаулу передайте, чтобы в нужный срок с отрядом в два десятка всадников был в полной готовности. Все инструкции ему с письмом доставит накануне Семён.

– До военных я съездил, – продолжил Шот. – Всё как мы условились, Карамзину за обедом сказал. А если он не проболтается? Тогда цо?

– Проболтается, Анжей. Вспомни свою службу, когда в перерывах между битвами ты от скуки пух. Что ему еще делать, как не водку пить и со шляхтичами языком чесать? Ты у Чернушевича был?

– Был.

– Чем объяснил свой визит?

– Сказал, для порядка. Дело закрываем. Он один, кого я по убийству посланника не опрашивал.

– Узнал что нового?

– Ниц. Заметил только у него одну вещь интересную – фальшион[82].

– Надо же! И зачем он ему?

– Говорит, с прошлой войны остался. Один артиллерист подарил, когда пан Чернушевич его батарею от погибели спас. У них это обычное дело. Сейчас и саперам такие тесаки выдают. Можно кусты посечь, чтобы место под пушки расчистить, и дров наколоть для костра. И в ближнем бою незаменим.

– И голову отрубить! Интересно. Больше не езди ни к кому. Боюсь, спугнем. Нужно терпением запастись.

– Тяжко ждать, – вздохнул урядник.

Привыкшему подолгу и без лишней суеты выжидать нужного момента, словно опытный стрелок при загонных охотах, который по голосам собачек, гонящих несчастное животное, легко определяет тот самый миг, когда надо вскинуть ружье для меткого выстрела, Анжею в данном случае никак не удавалось сохранять спокойствие. Оно и понятно. Ставка в этой охоте – жизнь Станислава.