– Ничем, панове, порадовать вас не могу. Ваш Станислав скорее уже не мой пациент. Муки душевные ни один доктор залечить не в силах. Amor non est medicabillis herbis[79]. Для этого нужно время. А я не уверен, что оно у него есть. – Викентий Орда находился в кабинете Репнина, куда поднялся по просьбе Анжея после осмотра Стаса. – А что это у вас здесь за склад продовольствия? – полюбопытствовал он, оглядываясь кругом.

Репнин с недовольством оглядел собственный кабинет, весь уставленный коробами с всевозможными съестными припасами, источавшими вкусные ароматы, что постоянно отвлекали от работы. Неделя минула с тех пор, как состоялся разговор со старым евреем. Спустя каких-то два часа он ввалился в кабинет к советнику с двумя чернявыми мальчуганами, которые принесли огромные тюки с едой.

Ничуть не смутившись, Шот выпроводил их восвояси, деловито распаковав поклажу. Ловким движением выхватив кольцо блестящей от жира краковской и разломив колбасу на две части, он жадно откусил большой кус. С аппетитом пожевывая, Анжей промычал обалдевшему Репнину: «Хороша, и чесноку не забардзо[80]! Почастуешь, пан Михал? Пше́ про́ше!» До этого утративший дар речи от того, как бесцеремонно хозяйничал в его кабинете Анжей, и молча наблюдавший за его манипуляциями советник наконец не сдержался и вскипел: «Урядник! Ты, видимо, последние мозги пропил, пока меня не было! Да ты что, песья кровь! Хочешь, чтобы нас обоих за мзду в острог упекли?»

«Так то для дела, пан Михал, – не моргнув глазом, ответил поляк, покончив с краковской и выуживая головку зельца, от которого по всему кабинету распространился запах чеснока и тмина. – По-другому нельзя было. Надо, чтобы направде вшистки думали, цо Абрам пропуск получит. А кабы ты ему просто так пропуск выдал, то странно было бы. Где ты, пан Михал, честных чиновников видел? Даже в Варшаве таких юж не осталось. Пенёндзув[81] я от него не могу взять, а на присмаки позарился. Третий день от армейского гуляша нутро ноет. Если уж кто и заслужил дыбу, так это ротный кашевар. В полку, небось, пана полковника таким сметьем не кормят. – Анжей покрутил в руках толстый ковбух. – Тут без ножа не обойтись. Можно, пан советник, я Станислава саблю возьму?»

Не дождавшись ответа советника, Анжей уже потянулся было за клинком. Громогласный рык Репнина заставил его пулей вылететь за дверь. Михаил Иванович не видел поляка до самого вечера, однако довольные лоснящиеся от жира морды вояк, что занимали несколько соседних кабинетов, и невыносимый чесночный дух, витавший по коридору, не оставляли сомнения в том, что уряднику не составило труда отыскать себе не только нож, но и компанию.

– А то, пан Орда, жиды с Верхнего рынка принесли, – ответил доктору Анжей. – Вот никак от них избавиться не можно. Стоило пану советнику одному пропуск выдать, как от них спасу нема. Болей никому бумаг не выдаем, пока новый губернатор не приедет.

– Это хорошо, если торговля с Варшавой быстро возобновится, – спокойно отреагировал Орда. – Кому-то раньше повезло. Кому-то позже бумаги выправят. У меня несколько торговцев числятся в пациентах. До сих пор ждут, чтобы дело скорее пошло.

– И давно вы в Минском повете врачебной практикой занимаетесь? – спросил доктора Репнин.

– Давно. Около десяти лет.

– А сами откуда приехали?

– Я родился в Вильно. Там и учился.

– А родители ваши там живут?

– Да, но мы редко общаемся. Отцу не нравятся мои политические взгляды.

– Что ж, ваш батюшка двадцать пять лет назад против России воевал?

– Воевал, пан советник. Только вы почти в каждой семье найдете того, кто против вас в те годы сражался. Вам придется принять такое положение вещей, если Россия и правда желает Польшу в своей империи отдельным государством видеть и старые законы и традиции блюсти.

– С этим мы как-нибудь без вас разберемся, – отрезал Репнин. – Так вы с отцом совсем не видитесь?

– Крайне редко. Он приезжал ко мне в гости чуть более года назад в начале зимы, а перед Рождеством домой вернулся.

– Как же так? И на Рождество не остался? Быть того не может! В кои-то веки с сыном встретился, нет бы с ним праздновать, а собрался и уехал восвояси. Странно как-то. Не находите, пан доктор?

– Рождество, пан комендант, у нас праздник семейный. А семья моего отца в Вильно, а не в Минске.

– И почему вы всё же решили в Минск перебраться? Вильно не в пример крупнее. И практика там побогаче, мне думается.

– Всё очень просто, пан комендант. Мы давние друзья с паном Блощинским. Денег он с меня за проживание на своем хуторе не берет, потому я здесь не испытываю недостатка в средствах. А совместное общение нам обоим доставляет массу удовольствия. Правда, Николя ожидает пополнение семейства. Тогда у нас будет меньше времени. Потому я и обрадовался появлению пана Станислава в наших краях. Он собеседник крайне интересный. Только, по всему, он у нас не задержится. Что вы с ним делать намерены? Раз Войцех Булгарин в убийстве сознался, для чего пана Станислава в тюрьме держать?

– Вот как муки душевные его терзать перестанут, пан Орда, тогда и выпустим парня. А пока под надзором будет. Для его же блага.

– Странно всё это, пан комендант. Сплетней много кругом ходит. Однако мне пора к моим пациентам.

– Слухай, пан советник, – обратился к Репину Анжей, когда доктор ушел. – Прав доктор. Надо Станислава на волю выпускать. Раз мы вшистким сказали, цо убийцу нашли, нечего ему в тюрьме делать. Подозрительно это.

– Черта лысого, урядник. Мне уже стало казаться, что вы эту игру затеяли, чтобы дружок твой на свободу вышел. Ищи его потом. Хватит с него, что я Судзиловских пожалел. Еще раз про это от тебя услышу, Анжей, посажу в камеру к Станиславу.