Коридоры ратуши были наполнены торопливо сновавшими людьми. В просторных кабинетах плотно расселись военные, принеся с собой особый запах грубого сукна егерских шинелей, конского пота и дыма от походных костров. В здании царил веселый настрой отдохнувшей от боев и тяжелых маршей армии. Командирам нередко приходилось цыкать на подчиненных, когда время от времени то здесь, то там раздавался взрыв безудержного хохота от очередной лихой истории или сальной шутки. Даже извечно угрюмый великан Василий, успевший снискать себе невеселую славу живодера после кончины корчмаря, непрестанно лыбился во весь свой широкий щербатый рот.

До Минска дошли слухи о подписании 23 января императрицей Екатериной II конвенции с Пруссией о разделе польских земель. В самом скором времени стоит ожидать манифеста. За ним последует и присяга шляхты на верность новой родине. В отсутствие капитана Карамзина Волгин занимал кабинет Репнина. Проходя по коридорам, он недовольно косился на пехотинцев. Те, ко всему прочему, развели в ратуше грязь. Однако Роман не желал попрекать своих боевых товарищей. Он оставил право урезонить этих ухарей прибывающему в скорости советнику.

Сейчас казак готовился пить чай. Мысли его непрерывно вертелись вокруг Станислава. Со дня на день тот должен был появиться в ратуше. На все попытки его наведаться к Судзиловским, чтобы увидеть Елену, казак отвечал жестким отказом. «Хватит мне и одной заботы, – отмахнулся от него Роман. – И так Михайло Иванович шкуру с нас с Анжеем спустит, что тебя не сберегли. А тут еще урядник загулял напропалую. Вот со дня на день господин советник возвратится, тогда и спрашивай у него разрешения».

Подозревая неладное, казак выставил охрану у палаты Станислава, чтобы уберечь его от новых неприятностей. А пуще для верности, что тот не сбежит. Самым сложным оказалось изолировать его от шляхты. Посоветовавшись с Анжеем, Роман от греха подальше запретил навещать Станислава даже доктору Орде. Казак решил вверить раненого друга в руки русских военных медиков. И если дядя Антон, получив отпор, сразу же ретировался и в дальнейшем воздерживался от посещения племянника, то с Еленой вышел серьезный конфуз. Та прискакала в госпиталь на второй день, сразу же наполнив своим присутствием унылый заснеженный двор. Роман заприметил ее еще на улице, пока она гарцевала на своей беспокойно раздувавшей широкие ноздри кобылице. Он невольно залюбовался ее грацией и умением уверенно держаться в седле, что казак оценил в первую очередь.

– Пани Елена! Нельзя вам к Станиславу! Господин советник не велит, – солгал Волгин.

– Пусти, казак! Мне твой советник не указ! – Она даже не замедлила шаг, намереваясь пройти.

Не будь рядом часовых, Волгин, может, и пропустил бы Елену. Однако слова ее роняли не только его личный авторитет и авторитет советника, это было прямое оскорбление, как после решил себе в оправдание Роман, нанесенное всему государству российскому.

– А ну, стоять, панночка! – гаркнул он, заголяя шашку.

С минуту они играли с Еленой в гляделки.

– Ну смотри, казачок! Тебе это даром не пройдет!

Елена нехотя отступила. При этом она резко взмахнула коротким изящным хлыстом, так что кончик плети просвистел у самых глаз опешившего Романа, сбив клок легкого пуха над тумаком папахи. Не оглядываясь, она легко вскочила в седло и рванула с места, словно чумная, моментально скрывшись из виду.

– Не баба, а черт в юбке, – только и смог молвить казак под насмешливыми взглядами часовых. – Ох, и намается с ней Станислав!

С Анжеем Роман не разговаривал почти две недели с того дня, как они забрали Стаса от Судзиловских. Но постепенно сердце отошло, и их добрые отношения мало-помалу восстановились. При этом Роман всякий раз, завидя поляка, не упускал случая попенять тому за их с Карамзиным нескончаемые гулянки.

Капитан Карамзин, попавший, как кур во щи, в незнакомую ему кутерьму администрации гражданской жизни, шагу не мог ступить без поляка. Он постоянно держал Анжея при себе, не позволяя продолжать расследование. «Куда тебе торопиться, пан Анжей, – любил он повторять всякий раз, когда по вечерам они с урядником по обыкновению выдували штоф водки под хорошую закуску. – Границу мы заперли. Там сейчас казачьих разъездов поболе, чем на турецком фронте во время войны. Никуда твой убийца не денется. Вот приедет господин советник, тогда и сцапаете мерзавца. А пока мне помоги. Я без тебя, брат-поляк, в этом ворохе бумаг сгину».

Анжей обладал удивительной способностью заводить себе новых знакомых. Вояки, которые особо ценили его умение пить водку, стали называть его не иначе, как «наш поляк». Они уже привыкли по любому мало-мальски важному вопросу идти к нему за советом. В благодарность они вечерами звали его на каждую новую пирушку. Им было наплевать, что двадцать лет назад «их поляк» сражался против России. Как туманно выразился на одной из пьянок тот еще болтун Карамзин: «Только настоящий солдат может понять, как подневолен его собрат служивый. И бьется он не на жизнь, а на смерть. Потому как или ты его, или он тебя. А всё остальное осталось в прошлом и бобылем поросло».

В кабинет вошел Стас.

– Станислав! Ты как, сам сбёг или дохтур отпустил?

– Отпустил. Не шуми. – Стас обнялся с казаком, слегка поморщившись от боли. Грудь в месте ранения еще болела.

– Ну смотри, – недоверчиво оглядел его Роман. – Вид у тебя такой, что и муха крылом перешибет. Краше в гроб кладут. Давай-ка я тебя покамест чаем угощу.

– Дал бы ты мне сани с кучером, а, Роман, – с надеждой попросил казака Стас. – Не могу я тут сидеть. Сердце болит.

– Эка тебя угораздило, Станислав, – ответил Волгин. – Сильно, видать, тебя та панночка приворожила, не успел еще как следует губы о нее намозолить. Да и ты, смотрю, в сердце к ней крепко запал. Ты не торопись, друже. Баба, она что мешок. Что в него положишь, то и несет. А ты покамест и сам пустой. Если что и есть в тебе, так не поймешь, что в этом твоем вареве булькает. У тебя на лице написано, что ты под венец на всём скаку готов броситься. Прытко бегают, так часто падают. А ты и так на своих двоих еле держишься. Ты разберись в себе сначала. Обратного ходу уж не будет. Это не я один так думаю. Анжей так са́мо.

– Тоже мне советчики выискались, – улыбнулся Стас польским ноткам в речи казака. – А я, по-твоему, чем целый месяц в койке маялся? Только об этом и думал. Я уж всё решил.

– Ну а как решил, так тем более спешки нет никакой. Одного я тебя не пущу. А приказа такого от капитана я не получу. Надо пана советника дожидаться.

В кабинет влетел Анжей. Стас заметил, что урядник еще больше успел поправиться с их последней встречи.

– Уехал пан капитан до своего начальства. Только завтра вернется, – выпалил с порога Анжей, не замечая Станислава. – Можно и отдохнуть.

– День добры, Анжей!

– Станислав! Сто дъяблов тебе в бок!

Друзья обнялись. Анжей с удовольствием оглядел юношу. Заметил дырку в одежде и повернул его к себе спиной. Увидев выходное отверстие, крякнул.

– Счастье, что жи́вы! У меня в кафтане та́ки са́мы сувенир остался.

– Анжей! Может, хоть ты Роману объяснишь, что нет у меня времени с вами тут чаи гонять. Надо к дядьке ехать убийцу искать.

– Твоего убийцу на третий день после Рождества сцапали, Станислав. Только пан Шот не велел тебе говорить, чтобы ты из госпиталя не сбёг.

– Кто? – Стас аж подпрыгнул.

– Войцех Булгарин.

– Значит, и бумаги у него?

– Уже у нас.

– Кто еще про это знает?

– Никто не знает, – успокоил друга Волгин.

– Да уж. – Стас обхватил голову руками. – А я всё думал, кто же бумаги мои выкрал. Это он из-за них меня убить хотел? Предателя во мне нашел?

Анжей и Роман дружно кивнули. Они вкратце передали ему свой разговор с незадачливым убийцей, отметив, что допрашивать того будут, как Репнин возвратится. Боятся, как бы Василий не перестарался. Избитый им корчмарь скончался несколько дней назад. Стас в душе обрадовался, что Войцеха словили. Он никак не мог придумать, как сообщить друзьям про то, что Войцех был в саду перед убийством посланника. Про Софию он не собирался упоминать ни при каких обстоятельствах. Потому и про пулю ничего им рассказывать не будет.

– А посланник? Кучер? Его рук дело? Он сознался?

– Не он, Станислав, посланника и кучера убил, – задумчиво произнес Анжей. – Нет ему резона врать. Ему за одного тебя виселица светит.

– Так что мы опять у разбитого корыта, – подытожил Волгин.

– Так, – вздохнул урядник, глядя на Стаса. – Я вши́стки твои письма прочитал. Ниц нового в них не́ма.

– Рано пока Войцеха со счетов снимать. Хорошо бы с ним побеседовать. Перестал я, Анжей, верить всему, что говорят. Особенно когда под замком сидишь. Но и стоять на месте не будем. День-другой у нас еще имеется, пока Михайло Иванович не приехал. А кое-что новое я узнал. Во-первых, Анжей, в тот вечер у Судзиловских год назад среди гостей был еще один шляхтич – Артём Чернушевич. Он тогда в список дознания не попал, потому что раньше срока домой уехал. Сыну его плохо стало. Это мне Орда сказал. Я к нему должен был в гости поехать сразу после Рождества. Да видишь, как всё обернулось. Говорят, он силен невероятно. Голыми руками может зверя взять. Я и сам видел.

– Ку́рва! – только и смог выговорить изумленный урядник.

– Может, я к нему завтра и наведаюсь? – предложил Стас.

– Ну уж нет! – запротестовал Роман. – Хоть проси, хоть кланяйся, а не пущу. Знаю я, куда ты наведаться хочешь. Голодной курице всё просо снится.

– Так, Станислав, – поддержал казака Анжей, – слишком опасно. Он и тебя может голыми руками задушить. Или на охоте пристрелить.

– Пан советник воротится, тогда уж и поедешь. Только и я с тобой, – кивнул Роман.

– Да что вы мне в няньки навязались? – возмутился Стас. – Сами же меня к дядьке отослали, а сейчас силком держите. Как же дознание без этого вести?

– Тише, Станислав! – попытался успокоить его урядник. – Цо еще вызнал?

Стас замолчал. Его переполняла злость на эту парочку, которая и сама толком ничего не предпринимала, и его от любого шага удерживала. Анжей с пониманием смотрел на него и ждал, пока тот выпустит пар.

– Ты, Роман, когда по повету ездил, шестерых разбойников искал, – наконец продолжил Стас после минутной паузы. – Видел я раз в поле шестерку верховых.

– Ты их познал? – встрепенулся Анжей.

– Узнал. Адам, мой брат и Войцех среди них были. Остальных не знаю. И вот еще что: они ехали на пустой хутор моего дяди в Василевщину. Только я думаю, что с убийством это не связано. Да и Войцех, вы сами говорите, не убивал. Вам признаюсь, а вот Михайло Ивановичу про то знать необязательно.

Стас вопросительно уставился на обоих. Анжей сразу кивнул в знак согласия. Роман какое-то время ничего не говорил, а после ответил:

– Ну и черт с вами. Буду молчать. Только в первый и последний раз. А то как бы мне эти ваши тайны боком не вышли.

Стас задумался. Было еще нечто, что могло оказаться важным в дознании. Однако это касалось Елены и ее семьи. Он разрывался между данным словом и любовью к девушке. Сейчас он засомневался, говорить ли Анжею то, что услышал от нее за столом. Решив, наконец, что для Елены это всё равно ситуацию не ухудшит, он продолжил:

– Вот еще что, Анжей. Елена обмолвилась, что мать ее в турецком плену была. Когда Павел Судзиловский с ней в Минск приехал, дядя мой их на первое время у себя приютил. После уж и Елена родилась. Я ездил на могилу к ее матери. Там, кстати, на надгробном камне герб Слеповрон выбит. Это странно. Судзиловские из рода Корчак. Еще Елене медальон от матери с тем же гербом достался, только она его не носит. Убитый посланник в ту ночь до него прицепился. И последнее: у тебя в бумагах сказано, что Пузына в артиллерии служил. А мне он как-то проговорился, что лихим кавалеристом был.

– Ну это ничего не значит, – вставил Роман. – У вас, шляхтичей, всех пацанят, как и у нас на Дону, сначала на коня садят и саблю в руки, а уж после могут и к другой службе приставить.

– Я тоже про это подумал, – согласился Стас.

– Ма́тка Бо́ска! – Внезапно Анжей подскочил, как ошпаренный, хотя до этого сидел, словно истукан, о чем-то напряженно думая. – Она не его дочка! Розу́меш? Елена не дочка Павла Судзиловского! Она Пулавская!

– Какая Пулавская? – удивился Волгин. – Это еще что за новый черт из табакерки?

– Молчи, Роман! – махнул на него рукой Анжей. – Слухай меня, Станислав! Павел приехал из Турции с женой, которая была в плену. И у нее есть кулон от ее настоящего мужа – Пулавского. Слеповрон – герб Пулавских. Потому он и остался в Минске. Не мог Павел чужую жену родне показать. Да еще и бывшую рабыню. И на войну боле не уехал, так как обещал своему боевому товарищу о дочке позаботиться. Розу́меш?

– Погоди, Анжей. Почему же тогда Пулавский дочку позже не забрал?

– Е́зус Мари́я! Как ты не розу́меш? Не мог он ее забрать. Он загинул. Это был Францишек Ксаверий Пулавский, настоящий герой Речи Посполитой. Летом 1769 года он вернулся из Турции и в сентябре загинул в битве под Ореховом против вашего Суворова. – Анжей кивнул на Романа. – Он своего родного брата Казимира от русской пули грудью закрыл. А Павел с его семьей в Минск уехал, чтобы детей его спасти.

– Значит, Адам тоже сын Пулавского?

– Не́ вем, але думаю так.

– И что это нам дает?

– Посланника убили Судзиловские. Красинский знал эту историю от отца. Когда он увидел медальон на шее Елены, про вши́стко догадался.

– Но зачем? – Из груди Стаса вырвался крик. – Зачем из-за этого убивать посланника?

– Не́ вем, – озадаченно произнес урядник. – Думаю, цо про то мы узнаем, как пан советник нам про битву под Хотином поведает.

Стас умолк. В душе его бушевал ураган. Он и сам понимал, что всё прямо или косвенно указывало на причастность Судзиловских к убийству Красинского. Знала ли про это Елена? Как переживет она арест отца и брата? Что скажет она ему, когда узнает – а она непременно узнает, – что это он помогал Репнину найти убийц? Счастье и надежда, которыми Стас жил последний месяц, стали испаряться, словно утренняя дымка под летним солнцем. Надо срочно допрашивать Войцеха. Если тот и не убийца, то мог видеть в саду настоящего преступника. Стас вдруг представил, что Войцех назовет ему как раз то имя, услышать которое он больше всего боялся. Когда уже конец этому настанет? Чем больше он узнает, тем больше запутывается. Стас нервно засмеялся.

– Я пойду, пожалуй. – Он резко встал и направился к выходу.

– Иди за ним, Роман, – приказал казаку Анжей, когда дверь за Стасом затворилась.

– Сам догадался, – недовольно буркнул в ответ казак.