Детское онкологическое отделение в Бостоне холодное и слишком ярко освещенное. В воздухе витает запах слишком большого количества химикатов. Я придвигаю кресло, в котором мы с Майей по очереди спим ночами, и наклоняюсь, чтобы поцеловать Опал в щеку. Из нее выходит так много трубок, что я начал воспринимать их как часть ее тела. Без них она кажется слишком маленькой, слишком хрупкой. Каждый раз, когда медсестрам приходится отключать ее от мониторов, чтобы помочь искупаться или сменить халат, я чувствую, как перехватывает дыхание, пока темные экраны снова не загораются цифрами и линиями. Как будто это они поддерживают ее жизнь, а не просто подтверждают ее.

Мы почти у цели теперь. Почти у того дня, который я хотел бы, чтобы никогда не наступил.

На фоне что-то пищит, и Опал шевелится в кровати. Ее глаза медленно открываются.

— Ты здесь. — Она улыбается, узнавая меня. — Я думала, сегодня ночь мамы.

— Вернулся из командировки раньше, — говорю я. — Отправил ее домой принять душ и поесть.

Входит медсестра, чтобы проверить пару мониторов. Она улыбается Опал и спрашивает, понравилась ли ей какая-то игра. Опал говорит, что да, и отдала ее мальчику по соседству. Тому, что умирает от опухоли мозга, я знаю. С другой стороны — девочка, умирающая от лейкемии.

Когда мы снова остаемся одни, я понимаю, что она молча смотрит на меня, словно чего-то ждет. Опал изучает меня, а не я ее, на этот раз.

— Как думаешь, в космосе тоже бывает рак? — спрашивает она меня.

За последний год Опал почему-то стала больше интересоваться космосом. Не знаю, потому ли, что я как-то рассказал ей про «Инопланетный Светильник», хотя не должен был — как раз когда ее только положили в больницу, и я отчаянно пытался ее развлечь, отвлечь — или из-за чего-то еще. Теперь она никогда не упоминает про светильник, но чем ближе мы к концу, тем чаще всплывает космос. Я ничего о нем не знаю, но это, кажется, не важно. Она спрашивает меня про другие планеты, про то, насколько там холодно, или, может, там на самом деле было бы очень светло, а не темно, из-за всех звезд.

— Нет, — решаю я. — Наверное, там все гораздо хуже. Чернодырочная аневризма. Астероидная пневмония.

Мы хихикаем, проклятые одинаковым черным юмором, а затем Опал морщится, ее лицо внезапно искажается от боли. Я тянусь к кнопке морфия, чтобы ей не пришлось двигаться.

— А вы с мамой похороните меня или кремируете? — спрашивает она затем, пока мы ждем, когда подействует лекарство.

— Что? Солнышко, — говорю я. — С чего это?

— Тот мальчик из палаты сказал, что если хоронят в гробу, то в тело надо закачивать кучу химии, чтобы оно не разлагалось, а если кремируют, то не надо.

Она смотрит на меня из своего гнезда из трубок. Ей одиннадцать, но выглядит она на половину этого возраста. Так юна и так мала теперь.

— Я не хочу, чтобы меня хоронили. — Она поднимает руку, покрытую синяками от капельницы. — Я не хочу больше этого.

Я открываю рот, затем закрываю. Отворачиваюсь.

Я не знаю, что должен сказать: что мы не будем ее хоронить — или что она не умрет.

— Как думаешь, в космосе бывают похороны? — продолжает она наконец, давая мне выход. — Космические похороны?

Я откашливаюсь. — О, думаю, там просто вышвыривают тебя через шлюз, — отвечаю я.

Опал ухмыляется. — Я бы точно вышвырнула тебя через шлюз на твоих космических похоронах, — говорит она.

— Не сомневаюсь, — усмехаюсь я.

Наконец ее глаза начинают слипаться, дыхание меняется.

— Извини, — бормочет она, погружаясь в сон. — Морфий...

— Ничего. Спи, — шепчу я. Я беру ее за руку. — Я здесь.

Тереза пришла ко мне с этим предложением о работе вскоре после смерти Алана, понимаю я, перебирая все в голове в сотый, в миллионный раз, пытаясь обнять умом то, чего я никогда не смогу принять.

Она все это время знала, что произойдет с Опал? Если так, почему не сказала мне раньше?

Я копаюсь в воспоминаниях в поисках хоть крупицы доказательств. Она была на стольких днях рождения Опал, на стольких школьных спектаклях и балетных выступлениях. Она была даже на моей свадьбе с Майей. Как, впрочем, и Алан.

— Это так прекрасно, — сказала мне тогда Тереза с первого ряда, пока я нервно ждал появления Майи в конце прохода, уже утирая слезы.

— Прямо как на нашей свадьбе, — добавил Алан, обнимая ее, пока Майкл, тогда еще дошкольник, делал вид, что ему противно. — Мы были так счастливы.

Тереза фыркнула, прижимаясь к нему. — Да, боже, и что же случилось?

После того как мы с Майей пережили торжественный первый танец, щеки горели от стольких глаз, диджей включил «Billie Jean», и все бросились на танцпол. Мы веселились той ночью вместе: я, Майя, Тереза, Алан и маленький Майкл. Позже будет другая ночь — ночь, когда другой водитель появится из ниоткуда, ночь, когда дождь заставит шины заскользить. Ночь, когда Алан слишком сильно ударится об отбойник, и машина перевернется слишком много раз, чтобы кто-то мог выжить, — но этой ночью он был еще жив.

— Может, отвести Майкла в номер? — спросил Алан Терезу, когда диджей заиграл Electric Slide. — Уже поздно.

— Пусть останется, — сказала она и поцеловала его в щеку. — Ему весело.

В самом начале, когда меня только взяли в Oracle, я об этом не думал — но потом, все чаще, я задавался вопросом: знала ли она, что произойдет с Аланом? Когда я пытаюсь вспомнить, я не видел ни единого признака. Ни искорки горя, ни отчаяния, которое тогда не имело бы смысла. Все, что помню, — это любовь.

— Мы за это заплатим завтра утром, когда он проснется в образе Чудовища Майка, — пошутила тогда Тереза с Майей, затем пожала плечами. — Живем-то один раз, верно?

Я не могу злиться на Терезу ни за одну из этих вещей, понимаю я. Ни за то, что она узнала, что ждет меня, — ни за то, что не сказала мне до сих пор. Она позволила мне быть счастливым с Опал так долго, как только возможно.

— Мам, тетя Майя и дядя Расс будут замужем и женаты навеки-навсегда? — спросил Майкл после того, как все наелись торта, и он мог выпросить второй кусок. Он учился считать и был одержим цифрами в том возрасте.

— Да, Майки, — рассмеялась Тереза. — Они будут замужем и женаты навеки-навсегда.

Мальчик нахмурился, задумавшись, пока Алан взгромождал его на плечи.

С новой высоты он спросил: — А как долго длится навеки-навсегда?

Через неделю после постановки диагноза у Опал первое назначение химиотерапии. Лечебный центр ярко раскрашен, на стенах — динозавры в человеческой одежде. Опал смело марширует в регистратуру, но, оказавшись в кресле в своей палате и увидев, как достают все трубки и оборудование, расплачется, что ввергает Майю в панику.

— Пока что у нее все отлично, — говорит нам медсестра, пока врач пытается успокоить Опал, объясняя назначение каждой вещи, прежде чем к ней прикоснуться. — Каждая семилетка боится иголок.

Майя кивает, решив больше не плакать перед Опал, потому что боится, что это еще больше напугает нашу дочь. Вместо этого ее ногти вонзились мне в предплечье так глубоко, что в полулунных вмятинах проступили красные крапинки. Она где-то читала, что оптимизм родителей может помочь шансам ребенка. Это абсурдно, и она это знает, — но абсолютно ничем другим в этой ситуации она управлять не может.

— Улыбнись, — тихо говорит она мне. — Выгляди счастливым. Ради Опал.

Я ловлю рыдание, прежде чем оно вырвется из горла.

Я улыбаюсь.

Я не хочу, чтобы она знала то, что знаю я. Пока нет.

— Вообще-то не так уж плохо, — говорит Опал из кресла, ее голос лишь слегка напряжен. Рядом с ней инфузионный насос уже запустился, и цифры на маленьком экране медленно меняются.

— Это потому что ты смелее большинства детей, — говорит ей медсестра, а затем нам: — У вас есть все необходимое дома? Одеяла, теплая одежда, пресная еда и перекусы?

— Солевые крекеры даже в сумочке, — отвечает Майя, доставая их.

Медсестра успокаивающе похлопывает ее по колену и возвращается помогать Опал выбрать фильм для просмотра.

— Помнишь, как она закатила истерику из-за этих крекеров? — спрашивает меня Майя, глядя на них.

— Помню, — говорю я, и мы оба усмехаемся. — Это была самая ужасная ее истерика.

Тогда Опал было два года, на пике ужасного возраста «я сам». В один момент она улыбалась и смеялась, а в следующий — уже лежала на спине, суча ногами, и вопила на такой высоте, что, казалось, стекла треснут. Мы с Майей не могли поверить, что в таком крошечном тельце может содержаться столько ярости.

— Ты такой злой! Плохой папа! — орала Опал на меня снова и снова, топая по кухне, затем бросаясь на пол кататься. — Пло-о-хой! Папа!

— Перекусишь после обеда, — твердо отвечал я, пока она продолжала бушевать на кафельном полу. — Сначала надо поесть нормальную еду.

— Я никогда-никогда не хочу тебя видеть! — выла Опал. — Никогда! Никогда!

— Мне было умилительно, как ты расстраивался, — говорит мне Майя, сидя там, в процедурной, и сейчас фыркая от смеха, вспоминая.

— Ты не плохой папа, — успокаивала она меня, пока я молча ревел у плиты. — Ты хороший папа. Отличный.

Я тогда отвернулся от нее, смущенный, и Майе пришлось кусать губы, чтобы не улыбнуться.

— Посмотри на меня.

Она прислонилась к плите, взяла мое лицо в ладони.

— Это когда-нибудь закончится, — сказала она. — Обещаю.

Передо мной в процедурной Майя снова начинает плакать, и я прижимаю ее к груди, чтобы Опал не видела.

Внезапно я теперь понимаю. Почему Тереза помогла мне получить эту работу. Почему Вик, почему Ближнее Прошлое, почему заказ со светильником, связанный с постоянными разъездами. Почему она отговаривала меня от перевода.

Все это. Все до единого.

Вик в отеле-баре в Нью-Йорке, когда я прибываю два года назад.

— Ты пришел, — говорит он, не глядя вверх.

Он сказал, что сам возьмет на себя нашу пятилетнюю проверку по «Светильнику-Настроению» из Будущего, чтобы я мог быть с Опал после первого сеанса химиотерапии, но когда я смотрю на стойку, перед ним стоят два бокала, а не один.

Он знал, что я буду здесь.

Я сажусь на табурет рядом с ним и беру один из бокалов. Снова ставлю, не пригубив.

— Теперь я понимаю, — говорю я.

Медленно, в тусклом свете, Вик поворачивается, чтобы изучить меня.

— Все твои заказы. Все твои сверхурочные. Я понимаю, зачем.

Он оставлял пространство для себя. Моменты, в которые он мог возвращаться, когда они с Саймоном еще были вместе, когда все еще было хорошо.

Создавая время.

— Тереза и тебе сказала? — спрашиваю я. — Что Саймон когда-нибудь уйдет?

Он кивает. — Много лет назад. Нечаянно. Проговорилась.

— Но почему ты просто не уволился тогда, когда все было хорошо? — требую я. — Это же не как с... Опал. Саймон же жив! Тебе не обязательно было терять его! Ты мог...

Но Вик просто вздыхает.

— Это было неизбежно.

— Но было ли? — настаиваю я. — Или ты просто боишься, что сам навлек это на себя?

— Это было неизбежно, Расс, — снова говорит Вик. В его голосе — уверенность, которая ранит. — Любовь. Смерть. Не важно.

Он снова поворачивается к бару.

— Мы не можем это изменить. Все, что у нас есть, — это время.

Наконец я тоже поворачиваюсь. Снова беру бокал, чтобы не разрыдаться.

— Если бы только мы были светильниками, а не людьми, — говорю я.

Если бы только.

Спустя мгновение Вик откашливается. — Кто-то пришел повидать тебя, — говорит он.

— Кто? — спрашиваю я. Но я уже понимаю.

Вик встает, берет пальто. Долго смотрит на меня. Затем тяжело кладет руку мне на плечо, сжимает и уходит.

Я смотрю, как он выходит за дверь, затем снова поворачиваюсь к бару ждать. Спустя мгновение его табурет снова скрипит рядом, когда на него опускается кто-то другой.

Мы сидим молча, плечом к плечу. Оба скользим по поверхности, вне времени.

— Одиннадцатилетний промежуток, — наконец говорит мое будущее «я».

Одиннадцать лет.

Это все время, которое будет существовать Опал.

— Я не могу, — задыхаюсь я.

Я не могу это остановить. Не могу ее спасти. Не могу пережить то, что грядет.

— Послушай меня, — говорит он. — Слушай. Одиннадцать лет. Вот где она будет.

Я закрываю глаза, но он продолжает говорить.

— Оглянись назад. Найди пробелы. Веди записи. Не задерживайся слишком долго каждый раз, — продолжает он. — Больше шести-семи лет от любой данной точки — и придется следить за морщинами и сединой. Опал никогда не заметит, но Майя может. Она никогда не должна узнать.

Это слишком. Я качаю головой, поднимаю руки, и наконец он замолкает. Я прячу лицо в ладонях.

Если бы Майя узнала, что я прыгаю назад из будущего, это убило бы ее. Потому что для какой еще причины я мог бы это делать, кроме этой одной?

В тишине мое будущее «я» тянется к напитку, который оставил для него Вик, и я вижу, что место, где должно быть наше обручальное кольцо, пусто.

— Где Майя? — спрашиваю я.

— В Сиэтле, — отвечает он.

Он осушает бокал.

— Она переехала туда несколько лет назад. После похорон.

Она. Но не мы.

— И это все? — воплю я, не в силах вынести этого. — Это все, что осталось?