— А нам тоже можно собаку? — спрашивает Опал с заднего сиденья. Она слышала, что Вик и Саймон привезут своего метиса.

— Попроси Вика научить тебя убирать какашки Муза, и мы поговорим об этом.

Опал врывается на вечеринку с вопросом про собачьи экскременты, что в итоге немного помогает разрядить обстановку. Саймон смеется, пока Вик ведет Опал к Музу и вручает ей пакетик, которым она воспользуется, как только увидит, что тот справляет нужду.

Но к тому времени, как мы разлили напитки и провозгласили тост, холодок вернулся.

— Отличный стол, — вежливо пытается Саймон, пока мы стоим на задней террасе. — Нравится, что в центре отверстие для зонта.

— Однажды я забыл его вытащить, и шторм поднял весь стол, вместе со стульями, через забор во двор соседей, — говорит Тереза.

Мы все смеемся, отчаянно.

Опал и Майкл, к счастью, ничего не замечают, играя во дворе гигантскими водяными пистолетами Майкла, пока Мус носится за ними. Майкл согласился, что не начнет стрелять в ответ, пока Опал не попадет в него как следует, но будучи вдвое старше, он гораздо быстрее и проворнее. Его футболка все еще сухая, а она уже розовая от того, что гоняется за ним.

— И... бокалы для шампанского тоже хорошие, — говорит Вик, теряя нить.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видел их счастливыми вместе. На дне рождения Опал в стиле домашних животных? Или на собственном сорокалетии Терезы? Саймон не держит алкоголь, не то что Вик, и к концу того вечера он был так навеселе, что они миловались на диване, прижавшись лбами и шепчась. Теперь они сидят, как на переговорах с заложниками, используя нас в качестве посредников для разговора.

Опал торжествующе визжит, наконец попав струей воды Майклу в спину, но прежде чем она успевает насладиться подвигом, приступ кашля заставляет ее согнуться пополам.

— Может, у нее астма, вызванная физической нагрузкой, — предлагает Саймон, пока Майя заставляет Опал сделать перерыв. — В роду у моего отца такое бывает.

— Вообще-то, у меня иногда сжимается в груди, когда бегаю трусцой, — говорю я.

— В детстве у тебя был ингалятор, — вспоминает Тереза.

— Правда? — удивляюсь я. — Не помню.

— Когда ты был совсем маленьким. — Она кивает. — Ты почти им не пользовался, потому что вечно его терял. Доводил мать до белого каления. В конце концов она перестала заказывать новые. Говорила, если ты не собираешься следить за вещью, значит, она тебе не особо нужна.

— Хм, — задумчиво произносит Саймон. Я смотрю на Вика, который не смотрит на Саймона. — Похоже, мудрая женщина.

Неделю спустя я встречаюсь с Виком в Манхэттене четырехлетней давности для нашей следующей проверки, чтобы убедиться, что сделка с «Светильником-Настроением» Джексона все еще в силе.

Саймон съехал и забрал с собой собаку и половину мебели, признается Вик.

— Сказал, что я могу приходить навещать Муза, когда не работаю, — бормочет он, когда мы расстаемся на Пенн-Стейшн — ему нужно вернуться еще на несколько лет назад по другому заказу, а мне — вперед, домой.

— Тебе стоит сходить, — говорю я.

Он вздыхает. — Не знаю, было это приглашением или вызовом.

— Послушай, Вик, — говорю я, удивляясь самому себе. — Я думаю о том, чтобы... ну.

— Снова подать на перевод? — спрашивает он.

— Уволиться.

Он поднимает на меня глаза. Он такого не ожидал.

— Работа хорошая. Просто, командировок и так много, а потом я смотрю на тебя и на то, как часто ты отсутствуешь рядом с Саймоном, — говорю я. — Если это действительно самое дальнее прошлое, куда я смогу попасть, и все, что я буду делать, это одно и то же последнее десятилетие снова и снова... — Я беспомощно пожимаю плечами. — Опал бывает маленькой только один раз, понимаешь?

Вик медленно кивает, обдумывая сказанное. На вокзале полно народу, но толпа плавно обтекает нас, хотя мы стоим прямо в главном проходе. Часто бывает так, когда мы не в своем времени, по какой-то причине. Мы внешне не отличаемся от других, но если мы не проталкиваемся намеренно, нас просто обтекают. Как листья, обтекающие камень в реке.

— Звучит так, будто ты решил, — наконец говорит Вик. — Почему же ты еще не подал заявление об уходе?

Но я не готов это произнести. Я отгоняю чувство, когда оно снова приходит.

Пока я не назову это словами, все в порядке.

Ничего из этого еще не произошло.

Я успеваю в магазин до наплыва покупателей и покупаю все, что может понадобиться Майе для блинов, которые сейчас любимое блюдо Опал. На связке ключей я нахожу на этот раз латунный ключ с красным колпачком — для нашего таунхауса в Уикер-Парке — не фиолетовый, который принадлежал нашему первому дому в Питтсбурге, и не серебряный без колпачка, который когда-нибудь будет от нашего дома в Бостоне, — и продеваю палец в кольцо, чтобы придержать его, прежде чем взять все пакеты из багажника.

— Родные, я дома! — кричу я, как только оказываюсь внутри, как всегда делаю, когда возвращаюсь из поездки.

— Ой, — говорит Майя, когда появляется из-за угла, держа на бедре двухлетнюю Опал, и видит пакеты. — Я же только вчера ходила в магазин.

— Знаю, но это важно. — Я подмигиваю Опал.

Она с любопытством ерзает на руках у Майи, пытаясь разглядеть, что я достаю.

— Что папа купил? — спрашивает она.

Я вытаскиваю смесь для блинов, и Опал расплывается в дикой ухмылке.

Позже, перед сном, Опал приносит мне книжку, которую приносила каждый день на этой неделе и на прошлой — про кота, который готовит блины. Каждый вечер она снимает ее с полки, чтобы я прочитал ей после того, как она почистит зубы и наденет пижаму.

— Опи! — восклицаю я, когда ее крошечная ручка вдруг захлопывает заднюю обложку, еще за две страницы до конца, и я притворяюсь таким же удивленным, как в первый раз. — Но мы же еще не дочитали!

Я пытаюсь снова открыть книжку про блины, но Опал ныряет на меня, придавливая ее собой.

— Нет! Нельзя! — визжит она от восторга.

— Что ты делаешь, моя глупышка? Разве ты не хочешь услышать конец истории?

Но Опал зарывается под одеяло, маниакально хихикая.

— Завтра! — настаивает она, приглушенно, из-под пухового одеяла. — Завтра!

Тогда мне это казалось милым, но я не воспринимал это как что-то важное. Просто еще одна глупость, которую вытворяют малыши. Но сейчас я думаю об этом постоянно. Как ей было до смешного весело, что это превратилось в игру.

Неделями Опал делала это. Неделями она не давала нам дойти до конца истории.

В следующий раз, когда я встречаюсь с Виком в отеле-баре в Нью-Йорке для нашей трехлетней проверки по «Светильнику-Настроению», бармен поставил перед ним бутылку самого дорогого виски.

— Привет, крупный игрок, — говорю я, подходя к нему. Дела по светильнику идут хорошо — очень хорошо. Но Вик — человек простых вкусов. — Какой повод?

Вик пожимает плечами. — Оказывается, нам больше не по карману семейная терапия.

Я жду момент, надеясь, что он имеет в виду хорошие новости, но нет.

— Черт, — наконец вздыхаю я. Сажусь на табурет рядом с ним, и бармен без слов наливает мне тоже. — Окончательно?

— Все пополам, — отвечает Вик. Он смотрит в свой стакан. — Дом, банковские счета. Совместная опека над Мусом.

— Совместная опека — это уже что-то, — предлагаю я.

Вик кивает. — Да.

Он отпивает, ничего не чувствуя.

— Вот что хорошо в собаках — они всегда рады тебя видеть, сколько бы ты ни отсутствовал, — пытаюсь я. Надеясь, что это правильные слова.

Вик вздыхает. Поднимает бокал ко мне, и мы звякаем краями. — Брак. На ограниченный срок!  — мрачно шутит он.

— Мне так жаль, Вик, — говорю я.

Нас никто не беспокоит, несмотря на то, что бар забит, и мы сидим молча, позволяя времени плыть мимо, и пьем.

— Знаешь, мне понятно, почему Тереза так много работает, — начинаю я, осторожно. — После аварии ей нужно было...

— Но ты думаешь, что со мной все иначе, — заканчивает Вик.

— Ну, разве нет? — спрашиваю я. — Она потеряла Алана, но у тебя есть Саймон — был Саймон. Чем хуже становилось, тем больше ты к этому стремился. Почему бы просто не прекратить работать? Неужели эта работа стоила того, чтобы потерять его?

Вик наконец поворачивается ко мне. Я боюсь, что обидел его, но он выглядит не злым. Просто усталым.

— Ты молод, — наконец говорит он. Он поднимает руку, прежде чем я могу возразить, что десять лет — не такая уж разница. — Ты еще не понимаешь, что нельзя ничего изменить. По-настоящему.

Он снова поворачивается к бару.

— Разве что будь мы светильниками, а не людьми.

Когда я прохожу Транспорт и включаю телефон в раздевалке, я слышу, как он жужжит на деревянной скамейке позади меня, нагоняя уведомления. Затем он жужжит снова, снова, снова, лихорадочно. Я бросаю пальто в сторону и поворачиваюсь, чтобы схватить его, пока он продолжает.

У меня пропущенный звонок из школы Опал, вижу я.

А затем много — очень много — от Майи.

Лампочка в гараже перегорела, и в темноте мне приходится искать серебряный ключ без колпачка на связке на ощупь.

Из всех мест, где мы жили, дом в Бостоне мне нравится меньше всего. Все говорят о бостонских зимах, но мы переехали сюда в разгар лета, когда Опал было восемь, и меня удивила влажность. Пока мы собирали вещи в чикагском доме, казалось, что у нас больше одежды, больше мебели, чем у семьи втрое больше нас, но когда мы приехали в Бостон, внезапно показалось, что у нас почти ничего нет. И все же, даже год спустя, комнаты выглядят пустыми, отделаны лишь частично, и половина шкафов все еще пустует.

Но я знаю, что просто сваливаю вину на дом, потому что винить нужно кого-то. В нем есть и хорошее. Например, чердак, со скошенными потолками и высокими светлыми окнами. Он такой маленький, что скорее альков, чем комната, но Опал влюбилась в него в день переезда и объявила своим пространством. Мне не очень нравится, что она там, так высоко, — лестница такая узкая и крутая; вдруг упадет? — но и я, и Майя смирились. Делать все равно нечего.

— Родные, я дома! — кричу я, но дом молчит.

Когда я поднимаюсь наверх, Опал лежит на кровати, листая телефон. Ей всего девять, но она рано освоила скучающую сутулость и угрюмый взгляд подростка — и часто их оттачивает.

Я стучу в дверной косяк.

— Где мама?

— В банке, — бормочет она, не поднимая глаз.

Я смотрю на нее. — Как сегодня?

Опал драматично вздыхает. — Сама знаешь. Ужасно. Отвратительно. Буквально хуже не бывало.

— Хорошо, — отвечаю я. — Значит, как обычно.

Несмотря на раздражение, уголок ее губ дергается в усмешку. — Как обычно.

На ее телефоне я успеваю увидеть Эйфелеву башню, прежде чем экран гаснет.

— Значит, мы правда не поедем? — спрашивает она.

Как только Опал подросла, мы стали каждое лето ездить всей семьей в отпуск в новое место, чтобы она могла начать видеть мир. Иногда на пляж, иногда в горы. В один год мы позволили себе шикануть и поехали в Китай, что больше всего понравилось Майе, а в другой — в Марокко, что больше всего понравилось Опал.

Этим летом мы должны были провести три недели во Франции — но теперь не поедем. Слишком много назначений, и ни одно нельзя пропустить.

Опал бросает телефон на прикроватную тумбочку, рядом с одним из «Светильников-Настроений» Картера Джексона. Он был капризно-фиолетовым, но слегка сдвигается в красно-оранжевый, когда столик слегка подрагивает. Я наблюдаю, как он переливается, омывая остальные вещи на тумбочке безвкусным неоновым светом. Баночки с рецептурными лекарствами. Термометр. Колпачки от шприцов и сопутствующие флакончики.

Кровать мягко прогибается, когда я сажусь рядом с ней.

— А прямо сейчас действительно хуже не бывало? — спрашиваю я.

Она вздыхает. — Нет. Мама дала мне таблетку в обед, так что.

Медленно она прислоняется ко мне, и я обнимаю ее.

— Знаю, что это дерьмо, — говорю я. — Но мы можем поехать во Францию в следующем году. Как насчет этого?

Опал поворачивается ко мне, ее глаза сужены, совсем как у Майи. Она оценивает меня, я знаю. Пытается решить, верю ли я на самом деле в то, что только что сказал.

— Все вместе? — спрашивает она. — Крест-сердечко?

— Крест-сердечко, — клянусь я. — Все вместе.

К тому времени, как я выбираюсь из Транспорта и мчусь в центр, в детскую больницу Лурье, к Майе и Опал, врач уже закончил анализы и все объяснил Майе.

У Опал бронхогенная аденокарцинома детского возраста.

Пятилетняя выживаемость: 25 процентов.

Я добираюсь до дома, помогаю Майе завести Опал в дом и отвлечь перед телевизором, и слушаю ее, пока она снова проводит меня по всем брошюрам, которые нам уже вручили в больнице, о том, как разбираться со страховой компанией, прежде чем я больше не могу этого выносить.

Я говорю ей, что меня сейчас вырвет, бегу в ванную, запираюсь. Руки трясутся так, что трудно набрать номер. Но я не могу иначе. Я должен знать.

Тереза уже плачет, когда берет трубку.

— Мне так жаль, Расс, — говорит она — и последняя крупица надежды, за которую я отчаянно цеплялся, умирает. — Мне так жаль.

Связка ключей у меня в кармане, но на этот раз она не нужна. Ни одна из этих дверей не моя.