Церковь была ужасающей. Дверной проем был забит щупальцами — или чем-то, их имитирующим. Не настоящими щупальцами, подумала Элли. На них не было присосок, и движение было неправильным, не как у осьминога или кальмара, не... мускулистое. Эти штуки не были ничем природным. Они были непоследовательны так, как ненавидит природа. То они блёрбали  и струились, как лавовая лампа. То расцветали, как темный цветок в ускоренной съемке, затем схлопывались, как фрактальное оригами, прокрученное в обратную сторону. Одна щупальце-штука могла начаться матово-черной и резиноподобной, затем покрыться бугорками, затем превратиться во что-то острое и угловатое с переливчатым отливом, как бензиновая пленка на луже.

Она наблюдала, как эти неестественные придатки нащупывают путь вперед, хватаясь за дерево, камень, ветку. Обнаружив, что те не теплые и не плоть, отпускали их и двигались дальше.

Они искали.

Но они также истончались. Псевдоподы, которые в церковных стропилах были толщиной с бедро, теперь вытянулись до толщины карандаша, почти иссякли и все еще были в нескольких ярдах от машины.

В безопасности, увидела Элли. Пока что.

Слова сыпались и тараторили из задыхающегося рта Петуха, согревая паром ее шею. — Они... как... блядский Дже-зус! Они... какда... какдалеко...?

Элли поняла суть его вопроса: Как далеко они могут дотянуться?

— Не знаю, — сказала Элли, ее глаза не отрываясь следили за напрягающимися конечностями, теперь превратившимися в клубок напряженного хищного спагетти и все еще отстоявшими на добрый десяток футов. — Дальше уже вряд ли, — сомнительно предположила она. — Но береженого и Бог бережет. Давай убираться отсюда—?

— Я не могу... — задыхался Петух.

— Я поведу...

— ... я не могу двинуться, — закончил он. — Я не могу подойти ближе.

Элли наконец оторвала глаза от завораживающе ужасной штуки, пробивающейся через церковную дверь, и посмотрела на Петуха. Он свернулся калачиком, бледный, подбородок к груди, глаза отчаянно плотно закрыты, как кулачки младенца, сжатые в путах ночного кошмара.

— Я не могу двинуться, — повторил он. Его голос был таким тихим и извиняющимся, что разбил ее сердце. — Я не могу даже посмотреть.

— Все в порядке, — успокаивала она, похлопывая его по голове, как собаку, испуганную мусоровозом. Она уже строила план. Она могла отвести его прочь, прямо от церкви и вниз по дороге, пока все это не скроется из виду, затем вернуться бегом обратно за его ключами...

Ее ход мыслей прервал раздирающий грохот.

— Чёэтобыло?! — взвизгнул Петух, глаза широко раскрыты и бегают, но стеклянные, смотрящие везде и не видящие ничего.

Элли подскочила, чтобы заглянуть через машину. Здание перекосилось на фундаменте, просев над шлакоблоками у одного переднего угла. Достигающие кончики были по крайней мере на два ярда ближе, чем были.

— О черт, — выдохнула она.

— Что? — прошептал Петух.

Она едва начала формулировать ответ, когда случилось самое плохое, никудышное событие:

Церковь открылась.

Позже она не была до конца уверена, что именно видела — это был лишь мимолетный взгляд, прежде чем она осознала, что они с Петухом несутся сквозь сосны, машина далеко позади, церковь не настолько и нагоняет.

Но церковь открылась, в этом она была уверена. Или, может быть, правильнее, она развернулась: крыша аккуратно разошлась по коньку, как у майского жука, раскрывающего жесткие надкрылья перед полетом. Она откинулась назад. Но никаких крыльев не открылось. Внутри церкви зиял обширный темный каньон, пустота, гораздо, гораздо большая, чем могло вместить все это здание целиком. Антицветные щупальцеобразные выросты были укоренены во внутренней стороне крыши, упакованные так же плотно, как грибы, пробивающиеся сквозь крошечную трещину в задней части сырого шкафа. Они напрягались и тянулись к небу, когда крыша раскололась и расцвела, как проросшие семена, ищущие солнца за хмурым небом.

И был свет.

Свет был ужасен, потому что не имел смысла.

Это был ослепительно яркий не-свет , обжигающий по интенсивности, но каким-то образом темный по цвету, словно негатив фотографии пылающего костра. Он светил на них, как солнечный свет, сфокусированный в точку увеличительным стеклом. Элли была пропитана не-светом . Он был жарок, как полдень на Стрипе в Лас-Вегасе. Она чувствовала, как этот жар пропитывает ее внутренности так же, как и кожу. Это было мерзкое чувство, похабное унижение, столь же насильственное, как нож сдирателя шкур.

Свет обнажил ее догола.

Церковь перекатилась, разворачиваясь, милосердно скрывая этот черный свет. Затем она поднялась, стоя на коротких, пульсирующих ногах, сформированных сплетением некоторых из ее бесконечно черных ползучих отростков. Земля шипела и трескалась там, где падала яркая тень ее светящегося сердца: желуди, семена, личинки и черви лопались, когда темный свет переполнял их.

И затем, как прыжок монтажа в фильме, Петух и Элли уже неслись сквозь деревья, подлесок цеплялся за ее куртку, рвал старую фланелевую рубашку Петуха. Она споткнулась о корень, вцепилась в землю и снова вскочила, даже не успев осознать, что упала, так и не отпустив запястье Петуха, его пульс грохотал под ее пальцами, как двойная бочка. Он задыхался, гипервентилируя посреди спринта на пределе сил, каждый вздох — бездумная молитва:

— Дже-зус! Дже-зус! Дже-зус! Дже-зус!...

Земля гудела от размеренных, но настигающих их шагов преследования. Деревья с грохотом падали позади них под протесты птиц и белок. Хвоя и листья осыпали их спины, как шрапнель.

Элли лепетала на бегу, крича, что у нее есть план, не волнуйся, у нее Есть. План.

Петух, наверное, не слышал ее из-за шума — но это было и к лучшему, потому что плана у нее не было; она просто хотела, чтобы он успокоился, наконец, и использовал дыхание, чтобы двигать ногами.

Неумолимый ритм преследования церкви дрогнул. Элли снова оглянулась, затем схватила Петуха за руку и резко остановила, чуть не сбив его с ног. — Смотри! — прошипела она, указывая. — Смотри!

Он посмотрел. Церковь застряла между глыбой известняка размером с сарай и кучкой корявых молодых сосен. Два, затем три щупальца ударили по соснам, отрывая ветви, бездумно пытаясь расчистить достаточно места, чтобы пройти. Стены церкви терлись о деревья, ломая ветви и сдирая кору, вызывая дождь из раствора и краски с ее скрипучего панциря...

— Она застряла, — с изумлением сказала Элли.

Затем шпиль вознесся над деревьями и камнем, как жало скорпиона. Он ударил по валуну с ужасающей текучестью. Осколки разлетелись во все стороны, звеня об церковь, осыпая Петуха и Элли, которые прикрыли глаза. Когда они снова посмотрели, на валуне была глубокая выбоина, от него откололся зазубренный кусок. Шпиль потерял несколько дранок. Бледная сосновая основа обнажилась там, где обшивка была содрана. Искалеченный, но не остановившийся.

Он ударил снова, на этот раз целясь в деревья, с большим эффектом: одна сосна раскололась, будто пораженная молнией. Шпиль бил снова и снова и снова.

Элли и Петух побежали. Деревья редели по мере подъема из лощины. Громовые шаги возобновились.

Элли в детстве была спортсменкой — гимнасткой — и хорошая пробежка всегда прочищала ей голову. Ее обстоятельства в лощине были новыми, но эффект оставался тем же.

Ее ноги работали. Дыхание врывалось и вырывалось, как ветром гонимые волны, поглощающие песчаный берег. Среди всей этой яростной движения, глубокая, ясная часть ее — каменно-неподвижный кролик, наблюдающий за ястребом — размышляла о том, что она видела в лесу:

Во-первых , она рассмотрела бледную сосновую основу под обшивкой, отпавшую дранку и отколотый кирпич. Церковь, заключила она, была просто церковью. Оккультная мерзость, преследовавшая их, не была мимикрирующим существом, притворявшимся церковью. Она просто нашла пристанище в церкви, как рак-отшельник или личинка ручейника, оппортунистически используя укрытие, чтобы спрятаться на виду.

Во-вторых , этот монстр не был всесокрушающим джаггернаутом, свободным от ограничений. Он не мог ворваться в терновник безнаказанно. Он спотыкался, запутывался и боролся, как любое другое существо. Его можно было замедлить, если не остановить.

В-третьих , и самое главное, если бы эта штука могла выбраться из этого оврага, она бы сделала это давным-давно. Элли вспомнила ряды больших расколотых известняковых плит, ми которых они продирали «Каприз», спускаясь на гравийную площадку. Церковь никак не могла протиснуться через эти узкие щели.

Другими словами, с Петухом и Элли не было все бесповоротно кончено. Если они выберутся из лощины, они в безопасности — не считая того, что они окажутся в глухой жопе мира без ничего, кроме подметок, чтобы добраться обратно до цивилизации.

— Петух, — пыхтела и задыхалась она. — Петух, нам просто нужно взобраться на этот холм...

Но Петух отставал, выдохшийся, почти измотанный. Она схватила его за руку и дернула. — Давай, — прошипела она. — Мы так близки. Еще немного в гору, и мы свободны.

Она почувствовала, как колебание и сомнение передаются по ее руке от его испуганной ладони.

Деревья поредели еще больше по мере того, как подъем становился круче, позволяя церкви нагонять их, слоновьи топтуны делали длинные шаги.

— Мы справимся, — задыхалась она. — Мы можем.

Петух прохрипел бессвязное «Лады» и собрался. Но это был короткий порыв, а затем он снова начал отставать. Проблема была не в его ногах или легких; проблема была в его мозгу. В Петухе не было глубокого кролика, ни большоглазого зверька-добычи, который мог бы взять управление, когда вселенная перекашивается. Кролика может гнать терьер, или волк, или гризли, или тигр, или Хищник, сожравший друзей Арнольда Шварценеггера, и для него это одно и то же: контрольная задержка, а затем удирать стрелой или умереть в агонии. Вселенная не таит для кролика гадких сюрпризов.

Но Петух не был кроликом и никогда им не был. Он даже не был петухом. Он был волком, а волк давно привык к лесу, полному собак, кроликов, белок, бурундуков и потерявшихся маленьких девочек. Если однажды волк, облизывая лапы, поднимет голову и обнаружит себя совершенно одиноким, смотрящим прямо в зубастую пасть демона высотой 22 000 миль, мозг волка взрывается; его подхватывают, как хот-дог на церковном пикнике. Кролик же просто шмыгает прочь и благополучно прячется под крыльцом, чтобы жить и бегать в другой день.

Склон холма становился круче. Петух не справится, и совсем скоро.

Прямо впереди первая глыба известняка, одинокий отщепенец, высилась за рощицей крепких старых дубов, как заграждение за домашней базой. Высотой более двенадцати футов, каменный выступ торчал из крутого склона, как скальный нос из земляного лба. Этот каменный утес не был спасением — до того места, где плиты становились достаточно многочисленными, чтобы остановить церковь, оставалось еще не менее сотни ярдов крутого подъема — но он был вдохновляющим.

Элли резко свернула вправо, обогнула каменную стену и направилась вверх по склону, таща Петуха за собой. Церковь последовала, прыгая и скача, чтобы сократить расстояние. Элли и Петух миновали вершину каменного уступа. Церковь тоже, по пятам за ними.

— Влево! — крикнула Элли Петуху, рванув в сторону и увлекая его за собой. Двое описали широкую дугу и понеслись обратно вниз по склону, гравитация в спину, прямиком к осыпающемуся краю. — Двенадцать футов — неплохо! — выкрикнула она. — Неплохой прыжок!

— Что?

— Подстилка из листьев мягкая, как гимнастические маты! — проинструктировала она. — Держи колени вместе! Пусть согнутся при приземлении! Кувыркайся вниз по склону!

— Что?!

Но времени не было: они достигли конца своей веревки. Церковь настигала. Крепко сцепив руки, они прыгнули.

Время в полете показалось вечностью. Прохладный влажный воздух, казалось, держал их на весу, даже проносясь мимо. Элли, как и полагалось, приземлилась почти бесшумно, ноги длинные и мягкие, ступни искали прохладную землю. Она погрузилась в приземление и выполнила три идеальных кувырка вперед, плавно перекатившись с правого плеча на левое бедро, затем вскочив на твердую посадку почти сама не зная как, мокрые листья прилипли к ее волосам, спине и заднице.

Петуха рядом не было. Она тупо посмотрела на свою руку, уверенная, что держит его, но видя, что она пуста.

Петух все еще был на вершине скалы, пальцы ног застыли на известняковом выступе, руки вращались, как мельница, чтобы удержать равновесие.

— ДЖЕЗУС, ПЕТУХ! ПРЫГАЙ! ПРЫГАЙ БЫСТРО! — закричала она.

Или подумала, что закричала, забыв, что кролик не издает звуков, кроме криков, когда его поймали. А Элли еще не поймали.

Петуха поймали.

Церковь накрыла его. Угловатые черные выросты протянулись вперед, опережая несущееся здание. Они обвили широкие руки Петуха, схватили его мускулистые бедра, обвились вокруг его изящной белой шеи, отшвырнули его глубоко в свою обжигающую темную пасть, а затем захлопнулись вокруг него.

Ужасная церковь занесла на повороте, срезая молодые деревца и кусты, поднимая за собой шлейф из кирпичей, мертвых листьев и земли. Ее шпиль-жало метнулся назад, врезаясь в землю позади, борясь со своей инерцией всей своей неземной мощью.

Без толку. Прогресс нельзя остановить: церковь соскользнула с уступа.

Но она не упала на землю. Как и надеялась Элли, здание пролетело лишь несколько футов, прежде чем застрять между крепкими старыми дубами и известняковой стеной. Деревья скрипели, трещали и стонали. Желуди, ветки, кора и несколько ветвей толщиной с запястье посыпались вниз. Но эти праматерь-дубы держались крепко, как и церковь. Она была прижата к скале, все еще в добрых десяти футах от земли. Она висела дверями вниз, остроконечная крыша зажата между камнем и деревьями. Шпиль, оторванный от живого тела сооружения, свалился вниз по склону, разбитое крушение.