Элли вернула внимание к дешевому замку, запиравшему облупившиеся двойные двери заброшенной церкви. Она занималась locksport еще в подготовительной школе и сразу узнала этот замок: стандартный врезной замок-защелку Kwikset 1950-х годов. Она была уверена, что сможет его вскрыть бамп-ключом или гребенкой, может, даже манипулятором — если бы у нее были инструменты, которых у нее не было.

Элли проверила карманы своей старой джинсовой куртки в надежде найти шпильку или скрепку.

Будь церковь на обычном городском квартале, она, наверное, смогла бы раздобыть что-нибудь, чтобы справиться с замком. Однажды, еще в Чикаго, она проникла в старое заброшенное школьное здание, используя щетинку от уличного пылесоса, найденную в сточной канаве, сломанную пополам и зазубренную пилочкой с маникюрных кусачек. Этот трюк закрепил ее репутацию этакого урбан-эксплорера-Гудини среди студентов-художников и панков, с которыми она тусовалась, включая Петуха.

— ... открой двери... — снова напел Петух, затуманив мутное стекло узкого бокового окна. Он протер стекло потертым обшлагом своего забрызганного отбеливателем фланелевой рубашки, приложил ладони к стеклу и снова попытался заглянуть. — ... а вот и прихожане... — Он рассеянно вздохнул, поднося камеру к окну и включая ее большим пальцем. Он прижал носок объектива к стеклу и начал возиться с настройками, усиливая изображение на маленьком жидкокристаллическом видоискателе, повышая доступный свет, чтобы получить хоть какое-то представление о внутреннем пространстве, предположила Элли.

Она побрела обратно к машине, осматривая грунтовую площадку в поисках обрывка проволоки для тюкования или автомобильного дворника. Ничего. Она порылась в «Капризе» Петуха. Бардачок изверг кучу салфеток из фастфуда, отвертку с храповым механизмом, черную пластмассовую расческу, одинокую палочку для еды — ничего полезного. Она остановилась, когда наткнулась на запечатанную с завода картонную коробку:

Оксикодона Гидрохлорид

Таблетки, ФС США 30мг

100 таблеток

Она покрутила коробку из стороны в сторону, слушая, как таблетки гремят, как бобы в маракасе. Некоторые чикагские гранжи баловались курением окси. Они отрывали квадратик фольги и держали его под небольшим углом, полтаблетки лежали на кончике этой фольги-рампы. Потом они использовали зажигалку, чтобы нагреть таблетку снизу. Она шипела и съезжала вниз по металлу, выпуская клубок едкого дыма и оставляя коричневый след, как улитка, вытирающая зад. Сгорбившись с обрезком соломинки для питья, они всасывали этот дым, лица красные от усилий, лоснящиеся от слизи пота.

Наблюдение за этим напоминало ей потную орангутангу, пытающуюся отсосать сама себе. Они называли это «гоняться за бобом», и выглядело это так же глупо, как звучало. Элли не из тех, кто отказывает кому-либо в праве на то, что помогает прожить день, но, господи, люди — есть и получше способы умереть, пытаясь. Она положила таблетки обратно в бардачок Петуха, закрыла его и посидела с минуту, вертя в руках одинокую палочку для еды.

С одной стороны, она была рада, что у Петуха есть таблетки, потому что это означало, что он, вероятно, не трахается ни с кем, чтобы закрепить свой гиг в Эшвилле. Интеллектуально она понимала, что такие маслянистые услуги строго транзакционны. Но она ревновала к телу Петуха, и еще больше — к его вниманию. Видеть, как он подмазывается к пухлым чувакам в нарочито ироничных очках, заставляло ее желать пробить кулаком стеклянную витрину.

Но оксикодон также заставлял ее нервничать. Это было как иметь в бардачке треснутую стеклянную банку с ураном. Или заряженный пистолет. Ощущалось как...

Петух закричал.

Элли выскочила из машины как пуля, все еще сжимая бесполезную палочку.

На крыльце дорогая камера Петуха лежала разбитой, забытой. Петух ухватился за обе дверные ручки. Он дернул их с силой, затем ударил правым плечом в грубую древесину. Двери держались крепко.

— Петух! — крикнула она, тяжело поднимаясь по ступеням крыльца к нему. — Что ты...?

Он отступил, расправил плечи, затем пнул один раз, сильно. Его поношенные рабочие ботинки встретились с дверью точно в нужном месте, прямо как она его учила, сразу под ручкой. Эти двери должны были распахнуться.

Они не распахнулись.

Петух был теперь у другого бокового окна. Оно выглядело таким же хрупким, как лед на октябрьской луже. Он ударил по стеклу, изъеденному временем, но оно выдержало, надежно, как защитное остекление перед закрытым полицейским участком. Он приложил ладони к стеклу и закричал:

— Все хорошо! Мы идем! Мы идем!

Элли схватила Петуха за плечо. — Что ты делаешь?

— Одна из них еще жива, — сказал Петух. Его сияющая пони-ухмылка исчезла, оставив после себя испуганного ребенка, который был зерном этого самоуверенного мужчины. — Надо открыть дверь.

Она шагнула вперед, прижалась лицом к узкой щели между двойными дверьми и наконец увидела то, что увидел Петух:

Интерьер церкви был в серых сумерках. Где-то наверху, среди стропил, Элли услышала хлопанье крыльев — но она не могла разглядеть, летучие мыши это или птицы, потому что потолок был скрыт десятками и десятками повешенных тел.

Все женщины.

Все босиком.

Ноги свисали из-под обвисших юбок. Пальцы ног были вытянуты, как у балерин, задушенных в середине жете́. К счастью, лиц она не видела: тела были сбиты слишком плотно, свет был слишком скудным.

Без всякой пользы, мозг Элли отозвался:

Вот церковь,

вот шпиль;

Открой дверь,

и вот прихожане.

Ее затошнило.

Во что они вляпались? То, что она видела, просто не могло быть.

Даже в стране, которой так глубоко плевать на жизни женщин и девочек, ты бы услышал о десятках пропавших одновременно.

Неужели они с Петухом забрели в трофейную комнату какого-то давно действующего серийного убийцы?

Нет.

Эти ноги были полными и свежими, не высохшими палками трупов, собранных за годы.

Полными и свежими, повторил мозг Элли, разворачивая непристойный коллаж из прилавков мясного отдела супермаркета и рекламных страниц «Приведи свое тело в бикини-форму!» в глянцевых журналах у кассы.

Ее вырвало, она отрыгнула горячей аэрозолью из Фритос и заправочно-станционного ванильного капучино.

Затем она увидела движение, далеко впереди, у церкви, возле светящегося витражного окна. Слабо, одно из тел дернуло ногой, худенькие детские ножки торчали из-под подола тусклой серой юбки, голые розовые пальчики на ногах сжимались и хватали воздух, как кротовые мордочки, ищущие свет и воздух дня.

«Одна из них еще жива», — сказал Петух.

Жива, но едва.

Элли отшатнулась от дверей, сознание плыло. И в тот момент, ее шокированный мозг, пустой, как экран телевизора, включенного в мертвую розетку, наконец увидел то, что должна была увидеть сразу:

Да, дверь церкви была заперта. Да, этот замок был стандартным врезным замком-защелкой. И да, у нее не было средств, чтобы его вскрыть.

Но замок был бессмысленной отвлекающей деталью: широкие двойные двери за годы перекосились в своих рамах, оставив защелку только наполовину зацепленной. На языке locksport, та защелка все еще была «живой». Живую защелку можно было отжать почти чем угодно: кредитной картой, карманным ножом, расческой...

Палочкой для еды.

Работая совершенно независимо от ее лихорадочного мозга, пальцы Элли просунули бамбуковую палочку в щель между двойными дверьми церкви и довели ее до защелки отработанным движением: скольжение и покачивание.

Двери распахнулись, вывернувшись наружу, будто на пружинах.

Где-то в самой глубине сознания, мозг Элли зарегистрировал запах. Он был не тем, чего она ожидала. Никакого зловония разложения, страдания или ужаса. Она читала в бесчисленных хоррорах, вестернах и книгах про настоящие преступления, что повешенные испражняются в штаны, но здесь не пахло дерьмом, и полы были чистыми. Также не было затхлой пыльной плесени заброшенных зданий. Вообще почти не было никакого запаха. Просто что-то легкое и пряное, вроде корицы и пороха.

Петух бросился внутрь, как только двери открылись, окликая слабо барахтавшуюся девочку.

Но ноги Элли не двигались.

Все в этом было глубоко неправильно. Запах был неправильный. Чистота полов — ни очевидной грязи или пыли, ни листьев или беличьих гнезд, ни следов воды — была неправильной.

Самое тревожное: двери были неправильными. Если они были настолько перекошены, что защелка не зацеплялась, они должны были распахнуться от пинка Петуха. Петух был почти шесть футов три дюйма, и весь состоял из мышц. Дверь была не идеальна, но все же просто деревянная. Она должна была превратиться в щепки.

Почти как будто двери были предназначены отбирать умных посетителей, а не просто сильных.

Абсурдная мысль, но...

Дрожь пробежала по множеству свисающих в церкви ног, подобно янтарным волнам нивы под могучими ветрами, что проносятся, никем не сдерживаемые, посреди Америки.

Но воздух в церкви был не таким. Он был душно неподвижным, жарким, тесным и влажным.

Элли стояла, вросшая в дверной проем.

Она чувствовала себя крайне отдаленной от происходящего. Разрозненные и трепещущие части ее сознания щебетали и чирикали, движимые паникой, уверенные, что она впадает в шок и должна бежать, прежде чем один только страх убьет ее. Тем не менее, она стояла неподвижно, как кролик, за которым охотится ястреб, который замирает в комке неподвижности перед тем, как рвануть в бегство. Глубокий кролик, этот забавный кролик, знает, что добыча должна оставаться неподвижной и наблюдать. И Элли так и делала.

Петух продвигался вперед, низко, как пожарный, выкрикивая успокаивающую бессмыслицу глубоко неуспокаивающим голосом. Он пригнулся, чтобы не задеть свисающие ноги, которые раскачивались, несмотря на неподвижность воздуха, как тростник, показывающий проход карпа или черепахи под водой.

— Я иду! — выдохнул он. — Я тебя достану!

При звуке его голоса худенькие ноги впереди, у алтаря, задергались отчаяннее.

Мертвый большой палец пухлой ноги игриво задел ухо Петуха, когда он проходил мимо. Его рот скривился от отвращения, и он опустился на четвереньки, пробираясь дальше, как мальчик-волк в балагане. — Иду! — кричал он. — Иду!

Еще одна дрожь пробежала и закружила свисающие ноги над головой Петуха в неподвижном, совершенно неподвижном воздухе. Кролик в мозгу Элли знал, что это Не Нормально. Тростник колышется, когда нет ветра, потому что среди него движется что-то хитрое.

Она хотела крикнуть предупреждение — о чем, она и сама не знала, — но не могла, потому что кролик не имеет голоса в жизни. Только ноги, глаза и уши.

Петух добрался до умирающей девочки.

Единственная палочка для еды выскользнула из онемевших пальцев Элли. Она упала на крыльцо со щелчком и липким так-так-так , подпрыгивая и подрагивая по доскам церковного пола. Юбки и ноги поблизости зашевелились, ступни и пальцы ног уродливо потянулись и изогнулись к этому новому шуршащему предмету.

Элли видела — потому что кролик — это все глаза и все уши. Но она все еще не могла вымолвить ни слова предупреждения, потому что единственные слова кролика — это его предсмертный крик.

Петух, жалкий Петух, добрался до барахтающейся девочки. Он обхватил ее ноги чуть выше коленей и приподнял, очевидно надеясь снять давление с невидимой петли и выиграть время, чтобы как-то снять ее. Его глаза бешено метались по скученным теням над свисающими ногами, ища лицо умирающей девочки, пытаясь понять, как она привязана.

Устремив глаза вверх, в тени, он не видел, как лодыжки девочки, ее подушечки ступней и идеальные маленькие пальчики струились и тянулись, как пиявки в темной воде.

Элли внезапно осенило: Все эти босые ноги, и ни одной мозоли. Все эти юбки, все одного и того же тускло-серого цвета, той же анонимной фактуры, того же бесформенного мешковатого кроя. Все эти ноги — но не ноги вовсе. Просто что-то, что выглядело  бы как ноги, если не присматриваться. Что-то, что свисало без костей, обманчиво безжизненное. Выжидая.

Маскировка.

Глубокий кролик в Элли увидел достаточно.

Она рванула с места, вырвавшись из неподвижного укрытия.

Но в отличие от забавного кролика, который удирает прочь, Элли нырнула в это охотничье место.

Она бросилась вперед, пробираясь на четвереньках. Она была далеко ниже всех этих вещей, маскирующихся под босые ноги, и все же чувствовала, как они касаются и ласкают ее тело, зацепляются за медные пуговицы ее джинсовой куртки, за ее мятый подол рубашки. Что-то запуталось в ее волосах. Она упала на живот, вырвав прядку, иссушенную краской. Элли проползла по-пластунски до Петуха, потянулась вверх, ухватилась за его ремень и затем обрушила на эту рукоятку весь свой вес, сбив его на пол.

— Девочка! — крикнул Петух в лицо Элли.

— Щупальца! — крикнула она в ответ, шокированная звуком собственного голоса после стольких безмолвных веков, проведенных в дверях.

Глаза Петуха — огромные, круглые и шокирующе белые — закатились в глазницах, обозревая комнату, темное извивающееся, ноги, которые вовсе не были ногами, юбки, которые никогда не были юбками, а скорее ловкими лоскутами кожи — или, может, даже не кожи. Но определенно ловкими.

В едином хаотичном рывке Элли и Петух вырвались за церковные двери, за ними клокотали щупальца. Ноги Петуха запутались на пороге, но Элли не дала ему упасть. Они вместе свалились со ступеней, вскочили с земли и помчались, пока не достигли тяжелого металла «Каприза» Петуха. Парочка укрылась за багажником машины, обняв друг друга, задыхаясь. Петух плотно обвился вокруг Элли, его тело защищало ее, как мускулистая раковина, его лицо было спрятано в ее кудрях. Элли вытянула шею, чтобы выглянуть из-за облупившейся задней панели автомобиля.