Помимо потери человека, которого она на самом деле любила, и который на самом деле любил ее по-своему, наполовину неумело, все прошло гораздо лучше, чем она могла надеяться:

Церковь оказалась в ловушке. Ее больше не было видно с автострады, она перестала быть привлекательной помехой — до нее почти невозможно было добраться.

Элли долго стояла на месте, впитывая все это — но также и совсем не впитывая. Она была так уверена, что держит его. Она все еще чувствовала его руку в своей пустой руке, как фантомную боль, но с чужой конечностью.

Лес был тих, если не считать скрипа двойных дверей церкви, которые висели распахнутыми, покачиваясь на влажном ветерке, как люки под виселицей палача.

Она представляла Петуха там внутри, завернутого в подвижную черную паутину, как кузнечика в паутине. Она представляла его висящим, как тушу. Она представляла его приколотым, как шкуру на стене.

— Петух? — тихо позвала она, наблюдая за дверным проемом так же настороженно, как ребенок наблюдает за темным входом в осиное гнездо. — Петух?

Она представляла его мертвым. И затем, что было гораздо хуже, она представляла его все еще живым.

Но она ничего не видела. Не с того места, где стояла, не ступив в скрипящую тень церкви.

Элли плотно сжала губы и осторожно приблизилась, вытягивая шею, чтобы найти лучший угол. Она заглянула вверх. То, что она увидела, вызвало у нее такое головокружение, что подкосились колени. Глядя вверх через раскачивающиеся двери, она обнаружила, что смотрит на Петуха сверху вниз, как на кадр с дрона в фильме.

Петух стоял на обширной равнине, залитой ужасным закатным кровяным светом. Его голова поворачивалась во все стороны, кроме верхней, плечи ходили ходуном от быстрого, поверхностного дыхания.

— О, божежтымойбожежты—, — бормотал он, его голос был резким шепотом.

Петух теперь был добычей.

Но выросты — не говоря уже о том, к чему они были прикреплены — нигде не было видно.

— Петух! — крикнула она.

Его голова резко поднялась, и выражение, проявившееся на его чертах — она не могла разложить его на составляющие. Оно было, как и темные выросты, непрерывным потоком: от удивления через надежду и радость, затем оседая в тошнотворное отчаяние.

— Элли! — Едва шевеля губами, его голос был слабым скрипом. — Не двигайся, Забавный Кролик. Не. Двигайся. Я тебя достану.

Она едва слышала его. — Я и так в порядке, где нахожусь, — крикнула она. — Надо тебя оттуда вытащить!

Он съежился, его лицо исказилось от отвращения и ужаса одновременно жалкого и абсолютного.

Сначала Элли не поняла. Затем она увидела беззвучные, бесцветные кончики, пробирающиеся мимо дверного косяка, сочащиеся и сплетающиеся обратно в ее мир. Эффект был гипнотическим, как наблюдать за огнем, бегущим по луже керосина, или за колеблющейся головой охотящейся гадюки. Последний час был таким долгим и изматывающим. Течение этих темных, бесконечно сочлененных пальцев было таким, таким плавным и успокаивающим.

Элли поймали.

Не ее тело, еще нет. Она попала в ловушку хуже: вид хищника из междузвездной пустоты поймал ее разум.

— Хейт! — Петух отчеканил это слово резко, как пощечину, и это разорвало ужасный транс Элли. Она посмотрела вверх через двери — что было взглядом вниз, на равнину — и увидела, что Петух, наконец-то, обрел некое подобие себя.

— Хейт! — он отчитал монстра, как человек отчитывает непослушную собаку. — Хейт! — Он дважды свистнул, высоко и резко — трюк, который она видела у него на улице, как он останавливал даже злых питбулей своим командным голосом. — Хейт! Смотри на меня.

Глаза Элли приковались к Петуху. Но он говорил не с ней, поняла она. Он говорил с выростами. И они слушались.

— Иди сюда! — рявкнул он. — Хейт! Хейт! Ко мне!

И они пошли к нему. Или на него. Так или иначе, их отступление из ее мира ослабило ужасный паралич Элли.

— Петух! — закричала Элли — закричала так громко, что будет чувствовать это следующие три дня, словно она глубоко заглотнула мочалку — «Нет!»

Петух проигнорировал ее; он цокал языком и подзывал темные, ищущие конечности. Все это время его рука работала у пояса, возясь с ключами от машины.

И затем он резко перешел к действию, делая много вещей одновременно:

Он отстегнул ключи.

Он бросил их, снизу и сильно, прямо в дверной проем.

Он крикнул:

— Закрой эти гребаные двери, Забавный Кролик!

Ключи замедлились по мере приближения к дверному проему, достигнув апогея, угрожая рухнуть обратно на то ужасное поле в далекой-далекой галактике. Затем они пересекли невидимую границу между мирами и рванули вперед, ударив Элли в плечо с оглушительной силой. Они оставили темную галактику синяка, который она заметит лишь три дня спустя, когда его края уже начнут желтеть.

Тем временем живые черные пряди окутали Петуха спиральным узлом, который вращался и затягивался, как китайская ловушка для пальцев.

Ключи Петуха с лязгом упали на землю. Элли собиралась нагнуться, подхватить их и убраться отсюда к чертовой матери так быстро, как только могли ее маленькие ноги. Вместо этого она схватила одну из длинных крепких ветвей, только что срезанных со стойких дубов.

Ведомая последней просьбой Петуха, она взмахнула длинной веткой, нанося два сильных удара: сначала по одной двери, затем по другой: хввак-хвак!  Двери содрогнулись в раме, захлопнувшись наглухо.

Элли рухнула там же, в тени церкви.

Только позже она осмыслит то, что увидела в последние мгновения перед тем, как эти двери заперлись в последний раз.

Сверчки и весенние лягушки пели, когда она снова пришла в себя. Она лежала в мокрых листьях. Кругом нее голые белые деревья тянулись к облакам, не указывая ни на что конкретное. Ключи Петуха упирались ей в зад. Она поморщилась, переворачиваясь — все ее тело болело, как свежеотшлепанное лицо — и взяла их, сжав так сильно, что зубцы ключей впились в мякоть ладони.

Это был первый раз, когда она держала его ключи от машины — «Король дороги», протянул он в ее сознании. «Не отдавай ключи от своего дворца, Забавный Кролик».

Элли обнаружила, что на брелке есть выдавленный жетон Анонимных Наркоманов за год трезвости и спокойствия. Золотая фольга давно стерлась с светящегося в темноте пластика. Только тогда до нее дошло: Петух не любил травку, и она никогда на самом деле не видела, чтобы он пил. Он никогда не делал из этого большого дела, просто никогда не казался жаждущим, когда другие пили пиво. В баре он пил только тогда, когда платил за всех, анонимный стакан чего-то шипучего со льдом и долькой лайма или завитком апельсина. Ей никогда не приходило в голову, что это могла быть просто содовая или что его «ром с колой» был просто старой доброй колой.

Любил  отозвалось в ее голове. Не может любить , потому что Петух теперь окончательно стал прошедшим временем.

Она сидела в листьях, ее задница промокала, и с опаской размышляла о перекошенной церкви там, наверху, в деревьях.

То, что дверь была закрыта и заперта, было хорошо. Но недостаточно хорошо. В конце концов, она была заперта, когда они приехали. Это только делало проникновение еще более заманчивым.

Она спустилась к машине Петуха, все еще припаркованной у грунтовой площадки, которая теперь стояла рядом ни с чем, кроме разорванного и зияющего фундамента. В пепельнице была зажигалка Bic. Она наклонилась в окно, схватила ее, а затем открыла багажник.

Она вспомнила реплику Петуха еще в Чикаго, когда они собирались отправиться в это путешествие, и она пожаловалась, что для ее вещмешка нет места в его машине:

— Ты и этот вот «Каприз», — сиял он, — две мои самые любимые леди, потому что у вас обеих отличный хлам в багажнике.

Элли грубо протерла глаза обшлагом куртки. Она порылась в багажнике и нашла новую пачку жесткой хлопковой бельевой веревки. Бензобак «Каприза» находился за номерным знаком. Она разорвала пластиковую упаковку на веревке и начала просовывать ее в топливный бак — два фута, три, шесть, восемь. Когда она потеряла счет, то остановилась, затем методично вытянула пропитанную топливом веревку обратно, намотав ее и остаток хлопкового шнура на конец ледоруба Петуха. Пары щипали глаза и нос, вызывая тошноту. Но они также вернули ее в текущий момент и к немногим оставшимся задачам.

Элли побрела обратно вверх по склону, чтобы встать на край известнякового уступа. Безоконная обшитая досками стена перевернутой церкви была далеко вне досягаемости, кирпичная кладка потрескавшегося и покосившегося фундамента на несколько футов выше ее головы. Она чиркнула зажигалкой у самодельного факела. Пары вспыхнули, развернувшись, как чих дракона. Она рефлекторно швырнула факел на здание. Сухие доски быстро занялись.

Элли наблюдала очень, очень долго. Ей было некуда особо идти. Лижущие, охлестывающие пламя были гипнотическими и успокаивающими. Они очищали ее разум, оставляя пустую розетку, как влажную соленую лунку от выбитого зуба.

Началась изморось, затем пошел настоящий дождь. Ей было все равно. Огонь согревал ее.

Церковь скрипела и стонала, грозясь выскользнуть. Скоро к скрипу и стонам присоединились хлопки и треск, затем густое пыхтение огня, который занялся и теперь сам тянул воздух.

Но это было не все, что она слышала.

Был еще большой ветер, что колыхал жуткие равнины за дверьми, пахнущий корицей и порохом. И было шелковистое шуршание бесчисленных щупалец, сначала исследующих дверь и стены, затем бьющихся о них.

А еще были животные звуки страдания. Человеческие звуки. Она закрыла для них свой разум. Это было легко: ее надрывные рыдания, голосящие о потере Петуха, были чрезвычайно громкими.

Церковь горела и горела, гораздо дольше, чем имело смысл. Живые дубы обгорели и спеклись, но не загорелись. Кусья церкви падали в мокрые листья и грязь внизу, где они шипели, дымились, тлели и остывали.

Наконец, закончив дело, с сухими и зудящими глазами, Элли осторожно поволоклась обратно вниз по холму к «Капризу» Петуха.

Понадобилось время, чтобы сдвинуть передние сиденья вперед — Петух был длинноногим, и комбинация зимы на Среднем Западе и неиспользования заржавила рычаг, отпускающий скольжение дивана вперед-назад. Когда она наконец установила сиденье так, чтобы доставать до педалей, она обнаружила новую проблему:

Как и следовало ожидать, Петух бросил ей не те ключи.

Она могла открыть его камеру хранения, почтовый ящик и велосипедный замок в Чикаго, но эта машина никуда не поедет. Она тупо уставилась на личинку замка зажигания. Все то время в locksport, все те часы на YouTube и Google с обрезками пружинной стали и надфилями, все те часы работы с самыми разными простыми и экзотическими отмычками — но она так и не научилась заводить машину без ключа. Это просто никогда ее не интересовало. Она даже не знала, с чего начать.

В ту ночь, свернувшись калачиком на троне Петуха за рулем, Элли выкурила первую из таблеток.

Она долго разглядывала маленькую запечатанную с завода картонную коробку, медленно покачивая ее, слушая, как таблетки пересыпаются, как семена в дождевой палочке. Затем она обыскала бардачок и пол, в конце концов найдя толстую соломинку для молочного коктейля и обрывок алюминиевой фольги. У нее все еще была зажигалка.

Она втянула дым. Он обжигал, как курение покрытого сахаром завитка использованного мусорного пакета. Затем он накрыл.

Это произошло быстро, но не так, как другие наркотики, которые она пробовала — в основном это были стимуляторы, иногда растолченные и втянутые. Они накрывали, как событие. Они накатывали на тело, поднимая тебя, как на электрической волне, которая все росла и усиливалась, оргазм огромной мощности, который так и не достигал пика.

Курение таблеток было другим, темным и эйфорическим откровением. Оно расцветало, разворачиваясь из легких, чтобы поглотить ее. Весь мир замедлился, затем остановился, и в этой остановке она могла видеть, что за миром лежало обширное море абсолютного довольства, в котором прошлое и настоящее были одним длинным разноцветным мазком, о котором ей было глубоко плевать.

Элли погрузилась в этот тусклый мазок, позволив тем водам сомкнуться над ее головой и заключить ее, как мягкое желтое желе.

Если бы ее спросили, она сказала бы, что курит таблетки, чтобы забыть крики Петуха за церковными дверьми — высокие и визжащие, как у собаки, попавшей в шестерни какого-то огромного промышленного оборудования.

Это было неправдой. Как ни стыдно, она похоронила и оплакала Петуха еще до того, как подожгла свой коктейль Молотова из ледоруба. Она знала, что это делало ее бессердечной сукой, но она просто такой была. Элли была из породы выживающих. Последние три с половиной тысячелетия были похожи на программу разведения чистокровных лошадей для Детей Израиля: те, кому нужно было остановиться, чтобы оплакать, превращались в соляные столбы и, следовательно, не имели потомков, которые могли бы передать ген, заставляющий некоторых рушиться, когда им лучше продолжать идти.

Нет. Она курила таблетки не для того, чтобы забыть Петуха. Она никогда не забудет Петуха.

Она курила таблетки, чтобы забыть — пусть даже на мгновение — то, что она увидела в церковную дверь в те последние мгновения перед тем, как захлопнуть ее.

Она, конечно, видела Петуха — охваченного щупальцами, которые мало что делали, чтобы заглушить его лихорадочные крики.

Затем вид качнулся и закружился с тошнотворной быстротой, как точка обзора в неуклюжем хорроре, снятом найденной камерой. И всего на долю секунды она мельком увидела обширное водное пространство в том чужом ландшафте, мелкое болотце или пруд. В тех спокойных водах отражалось то, что держало Петуха, истинная форма существа, которое носило церковь: