Это место лучше обходить стороной

Дэвид Эрик Нельсон

Они были недолго на трассе, когда Александра заметила старую церковь. Она была справа и «глубоко в лощине», так что кончик ее шпиля едва виднелся сквозь цепкие голые ветви деревьев. Все, что она могла разглядеть, — это крест, согнутый и болтающийся, как девушка в отключке, развалясь на спинке дивана.

Заброшенная.

Элли была в этом уверена. Она провела достаточно часов, рыская по забытым местам, чтобы знать: есть несколько вещей, которые даже самые отчаянно нищие наркоманы не допустят:

Они не оставят американский флаг валяться в грязи.

Они не позволят детям или собакам свободно бродить по кладбищу.

И они не позволят кресту на своей церкви болтаться, как неуклюжая заставка в дешевом хорроре.

Та церковь была заброшена и забыта.

— Эй, — она привстала, убрав ноги с торпедо «Катящегося Дворца» Петуха: ржавого «Каприз Классик», купленного на полицейском аукционе за доллар. — Сворачивай на следующем съезде.

— Зачем? — протянул Петух, не делая движений, чтобы свернуть.

— Там внизу старая церковь...

Он закатил глаза и вздохнул. — Церквей тут хуже, чем кудзу, Забавный Кролик. — Эта кличка раздражала ее, но она признавала, что она метка: как кролик, Элли с детства имела привычку удирать как раз перед тем, как опускался молоток. — Если мы туда поедем, это кончится долгим разговором или громкой ссорой. Тема закрыта.

Элли угрюмо посмотрела на него, в равной степени раздраженная и Петухом, и собой. Он вел себя покровительственно, но она находила его восхитительным: Широкие плечи и рельефная спина. Радужная россыпь татуировок, что ниспадала по его шее и туловищу волнами Хокусая и змеями Климта. Резко очерченная челюсть с идеальной щетиной. Она знала, как эта щетина трется о ее внутреннюю сторону бедер, бесчисленное количество раз оседлав эту его сияющую пони-ухмылку до золотых волн самоуничтожающего тепла.

Элли почувствовала возбуждение от этого хода мыслей. Внезапный зудящий трепет этого возбуждения разозлил ее еще сильнее. Поэтому она дразнула его. Говоря рассеянно, почти как будто невольно озвучивая личную мысль:

— Такое место идеально для «Этого места лучше обходить стороной».

Это привлекло внимание Петуха. — Правда?

«Это место лучше обходить стороной» — это была инсталляция, которая обеспечила Петуху гиг, на который они сейчас ехали, — комфортную должность приглашенного художника на семестр в университете Северной Каролины в Эшвилле.

И это была не идея Петуха, не совсем.

Это была идея Элли.

Еще в школе, задолго до того, как она попала в Чикаго или встретила Петуха, Элли наткнулась на размытый PDF-файл с отчетом десятилетней давности, работая над школьным проектом. Отчет был подготовлен Национальными лабораториями Сандия, которые собрали комиссию экспертов — инженеров, архитекторов, лингвистов и археологов — чтобы придумать способ надежно пометить места захоронения ядерных отходов. Цель была разработать какие-то обозначения, которые бы дали понять всем будущим людям, что это оооооочень плохие места, чтобы начинать копать в поисках сокровищ.

«Период регулируемой озабоченности» для этих предупреждений? Десять тысяч лет.

Десять тысячелетий.

Это впечатлило юную Элли. Если тебе нужно, чтобы сообщение продержалось тысячи лет, ты не можешь просто поставить рекламный щит с надписью «Не копай!». Уже через несколько столетий любой знак выцветет или рассыплется — даже каменные скрижали стираются до гладкости за тысячу-другую лет. И даже если такой знак сохранится, никто не сможет достоверно понять, что ты написал. Без культурного контекста, понял бы ты, что череп и кости означают «Яд!», а не «Эта штука может поднимать мертвецов»?

Весь отчет Сандия очаровал ее: Эскизы, чертежи и схемы, детальные обсуждения того, какие формы стоит использовать или избегать, какие материалы как будут разрушаться, какие цвета или текстуры могут внушать угрозу, как сообщения должны быть многослойными.

Но что по-настоящему зацепило Элли, так это резюме комиссии о том, что они хотели донести своими маркерами:

Это сообщение... часть системы сообщений... обратите на него внимание!

Передать это сообщение было важно для нас. Мы считали себя могущественной культурой.

Это место — не место почета... здесь не увековечен никакой высокочтимый поступок... здесь нет ничего ценного.

То, что здесь находится, опасно и отвратительно для нас. Это сообщение — предупреждение об опасности.

Опасность все еще присутствует, в ваше время, как и в наше.

Опасность грозит телу, и она может убить.

Форма опасности — это испускание энергии.

Опасность высвобождается, только если вы существенно потревожите это место физически.

Это место лучше обходить стороной и оставлять необитаемым.

Было что-то в структуре этих девяти строк, какая-то тяжесть и ритм, которые прилипли к сознанию Элли так же, как детские стишки и молитвы:

Ба-ба, черная овечка, есть ли у тебя шерсть...

Двадцать четыре черных дрозда, запеченных в пироге...

Свят, Свят, Свят Господь Саваоф...

Опасность все еще присутствует, в ваше время, как и в наше...

Вот церковь, вот шпиль; открой двери...

Такие обрывки неутомимо кружились в сливном отверстии ее мозга, повторяясь, как далекая автомобильная сигнализация в три часа ночи или собака в поле, бесконечно лающая на призрачного нарушителя.

Давно после того, как она забыла каждую заученную молитву и каждый слог своей порции Торы, Элли могла наизусть процитировать послание из отчета Сандия. Со временем оно заменило Шма — центральную молитву иудаизма — как «Символ веры ее Веры».

Веры во что?

Она понятия не имела.

Но одна душная летняя ночь Элли валялась на крыше своего убогого доходного дома с Петухом, обдолбанная вусмерть, наблюдая, как ржаво-поясное небо медленно переходит из синего в черное, слушая, как придурки улюлюкают на стадионе Ригли. Она развлекала Петуха своими рассказами об «Экспертной оценке Сандия по маркерам для предотвращения непреднамеренного вторжения человека на опытный завод по изоляции отходов». Она описала опрокинутые Стоунхенджи и сумасшедшие босхианские земляные насыпи с шипами, предложенные дизайнерами. Она прочитала свой Символ веры. На лице Петуха появилась его старая сияющая пони-ухмылка, как у змеи, которая сообразила, как пробраться в курятник.

Так родилось «Это место лучше обходить стороной: Размышление о месте Места в постинформационном ландшафте».

У Петуха был знакомый, который вытравил Символ веры Элли на древней стальной раздвижной двери, «спасенной» с фабрики на Саут-Сайде, буквы шести дюймов в высоту, яркая свежая сталь на фоне патины и ржавчины. Этот парень — его звали Лестер, он был уверен, что он «совершенно натурал», и отчаянно влюбился в Петуха — затем соорудил хитрую арматуру для этого монолита, так что он мог стоять посреди галерейного пространства, казалось бы, шатко балансируя на торце. Петух нагуглил фотографии старых тюремных камер и того заброшенного городка возле Чернобыля, распечатал их на очень хорошем принтере, одолженном (и так и не возвращенном) у очень милой разведенной дамы с потрясающим лофтом в Уикер-парке, прикнопил глянцевые снимки к голым стенам галереи, и все.

Украл ли Петух «идею Элли»? Элли полагала, что да. В глубине души Петух был нахлебником и губкой.

Отдавала ли она слишком много себя за слишком дешево? Элли подозревала и это. Но ужасная правда была в том, что драгоценны они или нет, идеи были частью ее самой, а она не очень-то хотела никакую часть себя. Она хотела Петуха. Частично из-за тела Петуха; тело Петуха ей очень нравилось. Но больше того, ей нравилось, как работает мир, когда она с Петухом. Элли никогда не была той миловидной мордашкой, которой наливают бесплатные напитки или пропускают без очереди — но Петух был таким. Официанты и официантки не включали позиции в их счет. Арендодатели делали поблажки. Копы отпускали с предупреждением. Двери открывались перед Петухом с его искрящимся шармом, теплым южным говорком и бессмысленной болтовней о его последней «инсталляции», «проекте» или «ивенте». Петух был достаточно красив, чтобы что-то сделать с ее идеями, а она — нет. Лучше позволить золотому мальчику стащить их и потом ехать на его хвосте, чем позволить им сгнить в ее голове.

Иронично, но несмотря ни на что, Петух, казалось, имел честное сердце. Он не просто слепил «Это место лучше обходить стороной» и почил на лаврах: со временем он постепенно заменил безликие копипастнутые фотки с Flickr на настоящие оригинальные снимки. Он «одолжил» дорогенькую компактную цифровую камеру формата Four Thirds у какого-то влюбленного простака и начал таскаться за Элли и ее дружками-гранжами в их урбан-экспедициях по крышам и тоннелям.

Были ли эти фотографии хороши? Наверное, нет. Даже Элли видела, что композиция была ничем не выдающимся, а Петух был безнадежно неумел с программами для редактирования.

Но его снимки были честными: они показывали вещь, которую он видел, так, как он ее видел, и как таковые передавали сущностный ужас рукотворных пространств, лишенных своих людей. Сама Элли не чувствовала этого ужаса — ей нравились слегка сырые, затененные места, где тебя в основном оставляют в покое. Но она наблюдала за людьми, бродившими по инсталляции Петуха, и видела, что для большинства нормальных людей они чувствовали то же, что и Петух, когда робко следовал за Элли и гранжами: ужас от пребывания в месте настолько забытом, что даже Бог перестал утруждать себя наблюдением за тем, что там может твориться.

Петух сделал вид, что взвешивает перспективы заброшенной церкви в лощине. — Думаешь, сможешь ее открыть, Забавный Кролик?

Элли сомневалась, что там вообще остались двери. — Думаю, справлюсь, — сказала она.

Без единого слова Петух поднырнул своим «Катящимся Дворцом» к съезду с трассы.

Спуск к церкви занял дольше, чем ожидала Элли. Изрезанная, задушенная деревьями топография Западной Вирджинии обманчива: маленький журчащий ручей казался прямо у дороги — пока не поднимаешься на гребень и не видишь, что между тобой и ним лежит глубокая промоина; то, что для птицы на крыле было бы двухминутным полетом, превращалось в часовую поездку, ползущую по серпантинам с осыпающимися краями. Между тем, лачуга, казавшаяся запрятанной даааалеко в лесу, могла оказаться шатко стоящей прямо у дороги, так близко, что можно хлопнуть по обшивке, даже не высовываясь из окна.

Они спускались в лощину, протискиваясь меж известняковых плит и разваливающихся крутых поворотов, и прибыли на засыпанную листьями грунтовую площадку у церкви.

— Вот церковь, — пропел Петух, плавно ставя машину на парковку. Элли выпрыгнула. — Вот шпиль! Открой двери, — он напевал со двора. — А вот и прихожане.

Церковь была в лучшем состоянии, чем ожидала Элли. Она сильно потрясла двери. Они были старые и щербатые, но крепкие. Элли изучила дверной замок. — Я всегда ненавидела этот детский стишок, — сказала она рассеянно.

Петух поднял свою дорогую компактную цифровую камеру и щелкнул сломанный крест, снятый в голландском угле на фоне низкого одеяла облаков и цепких верхушек деревьев. — Потому что он не для жидов? — спросил он.

— Нет, — фыркнула Элли, хотя, как только Петух это произнес, она сразу осознала, что правда — Да. Ее всегда застигало врасплох, когда Петух делал такое: упаковывал какую-то глубокую проницательность в такие тупые слова. Он был как красавец-деревенщина Опра.

Но дело было не только в этом. Разве сам стишок и сопровождающие его жесты не были от природы жуткими? Переплетенная из суставов крыша святилища. Двигающийся шпиль, собирающийся изнутри. Высокие костяные столбы-двери. И, боже, прихожане были безликими, безрукими, извивающимися червями, свисающими с потолка.

— Думаю, для жидов он тоже подходит, — продолжал Петух. — Смотри, — позвал он.

Она оглянулась и увидела, что он переплел пальцы, камера болталась на ремешке у его локтя. — Вот тут у нас... — Петух запнулся, порывшись в голове. — ... синагога, — он сложил указательные пальцы домиком, — а вот шпиль; открой двери...

— В синагогах нет шпилей, — сказала Элли, ненавидя, что это прозвучало, как дутая губа.

— Если нет шпиля, — спросил Петух, — тогда где у них колокола?

Элли наконец по-настоящему посмотрела на него. Он не шутил. — Господи, Петух, у нас и церковных колоколов-то нет.

Петух кивнул. — Понимаю твою проблему, Забавный Кролик: нет шпиля — нет прихожан. — Он пошевелил прихожанами, молящимися в его развернутой церкви из пальцев. — А прихожане-то нужны, а то на кой чёрт тогда эти пальцы?

Элли прищурилась на него. — Тебе повезло, что ты красивый, Петух.

Он кивнул с улыбкой. — Это несомненно, мисс Флейшерман.

Автомобильные ключи, пристегнутые к его ремню, позвякивали, как шпоры ковбоя, когда Петух поднялся на покосившееся крыльцо. Он приложил ладонь к узкому окну вдоль левой стороны дверной коробки и заглянул внутрь.

— Вот церковь... — повторил Петух под нос, идеальный завиток его светлого чёлка едва касался хрупкого, грязного оконного стекла. Он нахмурился, не в силах разглядеть что-либо за бликом на стекле, за которым была тьма. — Вот шпиль...