Мы два часа едем на юг, мимо пригородных районов, через сельскую местность, на самое побережье, и ни разу не заговариваем за это время. Есть лишь рокот мотоцикла под нами и ветер, овевающий лицо. Размытая зелень и запах соленой воды, особенно заметный с приближением к прибрежной деревушке.

Когда мы выезжаем на мощеные улочки, вдоль которых выстроились тюдоровские дома, Нейт сбрасывает скорость. Рай – одно из тех очаровательных и живописных английских поселений, которые я всегда представляла себе по фильмам и книгам. Горстка старых домов, а рядом причудливые магазинчики, вековые фонарные столбы и увитые плющом стены.

Мы паркуемся в нескольких кварталах от музея, и я достаю телефон, чтобы построить маршрут по карте.

– Если у тебя есть дела, я могу сама себя развлечь, – говорю я, устраивая шлем на сиденье.

Нейт выдвигает подножку и выключает мотоцикл.

– Плохой из меня выйдет спутник, если я брошу тебя посреди неизвестной местности, верно?

От слова«спутник» меня бросает в жар. Хотя, в общем-то, все дело в его губах. В том, как изгибается нижняя, когда он говорит. Как блестят белые зубы. На мгновение я будто впадаю в какой-то дурацкий транс, но тут он снимает шлем и проводит рукой по волосам.

– Что ж, тогда ладно. – Я поспешно направляюсь в сторону тротуара, опасаясь, что с каждой секундой постыдная привычка пялиться на него становится все более очевидной.

– Веди. – Судя по тихому смешку за моей спиной, он прекрасно знает, каким оценивающим взглядом я его окидывала.

Музей находится в маленьком двухэтажном здании в центре деревни, рядом с кафе и букинистическим магазином. Внутри на белых стенах развешаны портреты в рамах и пейзажи приглушенных тонов. Услышав звон колокольчика над входом, нам навстречу выходит пожилая женщина.

– Здравствуйте. Добро пожаловать. – Она невысокого роста, очень изящная и одета целиком в черное, не считая яркого шарфа, элегантно наброшенного на хрупкие плечи. – Меня зовут Марджори, я здесь куратор. Что вас привело?

Вопросительный взгляд задерживается на Нейте, отступившем в сторону картин. На нем кожаная куртка поверх простой футболки и видавшие виды джинсы, и в подобном заведении он, понятное дело, выделяется.

– Меня зовут Эбби Блай, – представляюсь я. – Я студентка из Лондона и хотела задать несколько вопросов об одной картине Франклина Дайса. Насколько я понимаю, он из Рая.

– Да, разумеется. – Лицо ее тут же оживляется, выдавая, что посетителей здесь не так много. – У нас выставлено несколько его работ. Я буду рада помочь, если смогу.

Я открываю на телефоне фотографию картины и показываю Марджори. Она цепляет на нос очки, прежде поднятые на лоб, и придвигает телефон к себе, чтобы разглядеть полотно как следует.

– Поможет любая информация, – с надеждой говорю я.

– Не видя саму картину… – Она задумчиво изучает изображение. – Да, я бы сказала, что цветовая палитра и композиция вполне соответствуют портретной манере Дайса. Идем.

Она ведет меня в зал по правую руку. На ближайшей стене вывешено несколько портретов дам в послевоенных нарядах и мужчин в парадной военной форме.

– Вот работы Дайса. Посмотрим… – Некоторое время она рассматривает их, потом снова снимок. – Я бы предположила, что картина написана между 1946 и 1952 годом. Потом молодые особы благородного происхождения перестали носить такие прически.

– Есть идеи, кем она могла быть? – я стараюсь сдержать восторг.

Марджори хмурится и пристально вглядывается в лицо незнакомки.

– Нет, простите. Могу я узнать, где вы ее нашли? Если это работа Дайса, мне она не знакома.

– Я купила ее на распродаже в Суррее, в особняке, которым раньше владела семья Талли.

– Да, похоже на то. – Она взмахом руки указывает следовать за ней в следующий зал, заполненный портретами. – Вот на этих двух работах – Талли. После их смерти картины пожертвовали музею. Обе написаны до войны.

Я жадно рассматриваю холсты. На них изображены двоюродная прабабушка и двоюродный прадедушка трех братьев. То есть двоюродная бабушка и дедушка герцога и герцогини по отцовской линии.

– На самом деле портреты написаны незадолго до их смерти. Насколько мне известно, их не слишком любили. Зато какой прекрасный образчик изобразительного искусства.

Так вот почему их пожертвовали. Судя по всему, избавляться от портретов для Талли – обычное дело.

– А можно выяснить, действительно ли это подлинная картина Дайса? – спрашиваю я.

– Разумеется. Можете прислать мне фотографии, которые у вас есть, если хотите, и я отвечу. Если же потребуется дальнейшая проверка, придется изучать саму картину. Тогда вам придется отправить ее моим людям в Лондоне.

– Да, разумеется.

Мы возвращаемся к ее столу в начале музея, и она вручает мне визитку. Нейт все еще бродит по залу, рассматривая картины. Когда он исчезает за углом, Марджори окидывает его подозрительным взглядом.

– Если картина окажется подлинной, вы не могли бы позволить музею ее выставить? – спрашивает она. – Хотя, боюсь, большой ценностью она вряд ли обладает.

– Я ее купила за сто фунтов, – киваю я.

Марджори качает головой.

– Эта семья собственного ребенка продаст, если сможет выручить за него лишний фунт. Разумеется, Дайс – не Ван Гог, а на холсте не королева Маргарет, но возможность выставить ее стала бы для музея честью. Ваше имя, разумеется, будет указано. Из коллекции Эбби Блай.

Я улыбаюсь. Точно, как будто я – какая-то утонченная особа, скупающая произведения искусства для собственной коллекции. Разве что картины из «ИКЕИ» и плакаты из магазина «Антрополоджи» можно считать[24]коллекцией.

– Это меньшее, чем я смогу отблагодарить вас за потраченное время, если вы сумеете мне помочь, – говорю я.

Сама картина мне для исследования не нужна. Кроме того, здорово было бы уехать из Англии, зная, что мое имя написано на стене в маленькой южной деревушке, навеки соединяя художника с его печально известными нанимателями.

—–

Мы с Нейтом заказываем обед навынос в заведении по соседству, а потом отправляемся дальше на юг, едем вдоль кромки реки, пока не добираемся до галечного пляжа, где река соединяется с океаном. На берегу одиноко стоит крошечная черная хижина с красной крышей.

Вид на океан здесь открывается такой, что дух захватывает. Прохладный солоноватый ветер ерошит мне волосы. Безмятежность природы нарушают лишь крик чаек да одинокие пешеходы, выгуливающие собак. Мы садимся на бетонные ступени хижины и достаем контейнеры с рыбой и картошкой.

– Нашла в музее то, что искала? – спрашивает Нейт.

– Возможно. Куратор согласилась установить подлинность картины. Кто эта женщина, она сказать не смогла, но, по крайней мере, я узнаю, нахожусь ли я на верном пути или придется вернуться к началу. Если на самом деле это не Дайс, возможно, и на холсте не Талли.

– У тебя есть какие-нибудь теории?

– Есть, – признаюсь я. – Но рассказывать пока не хочу.

Немного странно, что я стала защищать таинственную незнакомку, эту всеми забытую девушку, лишенную права голоса. Женщин гораздо чаще сбрасывают со счетов, чем мужчин, и причин на то масса. Один и тот же скандал приведет к тому, что в адрес мужчины слегка погрозят пальчиком, а на женщине останется клеймо на всю жизнь. Я пока не знаю, за что ее вышвырнули на распродажный стол, но мне не нравится мысль о том, что кто-то мог скверно о ней отозваться.

– А что насчет тебя? – перевожу разговор на Нейта.

– Есть ли у меня теория?

– Нет. Я о том, что мне неловко. У тебя сегодня были планы, а я монополизировала твое время. Ты ведь собирался родных навестить, да?

– Навестил бы, если бы хотел.

От горечи в его голосе мне становится не по себе.

– Прости, – бормочет он, заметив мою реакцию. – Ты тут ни при чем.

– Я просто подумала, что раз Ивонн сказала…

– Это и была идея Ивонн. Моя мать ее доконала.

Нейт неотрывно смотрит на воду. Периодически возникает ощущение, будто он не рядом с тобой, а где-то далеко-далеко, но потом момент проходит, и все возвращается на круги своя. Будто волна, что набегает на секунду и торопливо отступает.

– Вы не ладите? – спрашиваю я.

Он подбирает гладкий иссиня-черный камушек, потирает пальцами. У него великолепные руки. Большие, мужские. Пальцы музыканта. Чертовски сексуальные.

– У нас с мамой все нормально, – наконец произносит он. – По большей части.

– Значит, с отцом не очень?

– Не очень, – тяжело вздохнув, он отбрасывает камушек и засовывает в рот картошку-фри. Медленно жует, а потом говорит: – Если продолжим эту тему, компаньон из меня будет просто ужасный.

– Точно, прости. Меня зовут Эбби, и у меня проблемы с границами, – со смешком оправдываюсь я.

Ответом мне служит кривая ухмылка.

– Никогда не извиняйся за свою любознательность.

– Хм. Ладно. Тогда расскажи о себе. Ты очень мило предложил довести меня в такую даль, а ведь я тебя едва знаю. Черт, я даже фамилию твою не знаю.

– Митчелл. – На губах его появляется мимолетная улыбка, но тут же сменяется хмурой гримасой. – А в остальном рассказывать особо нечего.

– Не верю.

Он уходит от ответа – окунает рыбу в тартар, засовывает в рот, медленно жует.

– Там, откуда я родом, – продолжаю я, не дождавшись ответа. – Девушки не соглашаются, когда их предлагают подвезти незнакомые мужчины на мотоциклах. Так что тебе придется меня выручить.

Он капитулирует.

– Ладно, Эбби. Что ты хотела бы знать.

– Хм-м. Так. Ты музыкант. Это твоя мечта.

Нейт улыбается.

– Нет, вовсе нет. Я просто научился играть от скуки, а потом случайно выяснилось, что у меня хорошо получается.

Почему-то его признание приносит облегчение. Неожиданно я будто наяву слышу голос Селесты, подначивающей меня насчет комплексов, порожденных отцом, и моей тяги к плохим парням-музыкантам.

– Ладно, тогда кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Он посмеивается в ответ.

– Хочу путешествовать. И думаю, я прилично пишу. Если бы я мог заниматься и тем и другим – путешествовать и описывать пережитое, было бы здорово.

– А вот это неожиданно. На Джека Керуака ты не похож.

– Минус злоупотребление наркотиками и алкоголизм, – сухо добавляет он.

Мой взгляд скользит по его челюсти, вдоль которой начинает отрастать бородка. Он снова смотрит на воду, и в глазах его появляется знакомый блеск, свидетельствующий, что мыслями он далеко отсюда.

– Ты романтик.

Он искоса посматривает на меня.

– Ты надо мной смеешься?

– Вовсе нет. На самом деле, это впечатляет.

В Нейте неожиданно обнаружилась глубина и искренность. Он не просто скверный мальчишка на мотоцикле. В том смысле, что образ не вызывает у меня неприязни. Ему идет. Но приятно осознавать, что на костях имиджа есть и мяско.

– Еще есть вопросы? – с ноткой юмора спрашивает он.

– Не-а, я и так тебе допрос устроила.

– И весьма мучительный.

Я смеюсь.

– Давай так. У тебя есть право на любой вопрос в отместку. Разрешаю тебе спросить меня о чем угодно. О чем захочется.

Едва слова вырываются у меня изо рта, я осознаю, насколько неоднозначно они прозвучали.

Однако Нейт этим путем не идет. По крайней мере, не совсем. Идет, но в рамках приличия.

– А у тебя какая история, Эбби? Тебя дома ждет мужчина?

– О. Хм. Нет. Не ждет.

Его губы слегка изгибаются.

– Ясно. То есть ты оставила после себя череду разбитых сердец и уехала, я так понимаю. Какой-нибудь бывший парень-рокер с гитарой поет тебе под окном ужасные каверы Ганнера Блая? Рассказывает, что его сердце подобно ветряной мельнице?

У меня аж кровь от лица отливает.

– Определенно нет. Во-первых, если бы кто-то решил покорить меня серенадой и выбрал для этого отцовские песни о любви, я бы в него кинула чем-нибудь тяжелом. Да и в любом случае мне никогда не нравились музыканты. Немного перебор с моим-то происхождением, понимаешь?

Пару секунд Нейт молча наблюдает за мной. Вид у него задумчивый. Потом он кивает.

– Понимаю.

Черт. Может, я допустила ошибку? Неужели я в сущности только что сказала ему, мол,ты меня никогда не заинтересуешь, потому что играешь в группе?

И важно ли вообще, как он это воспринял? Он встречается с Ивонн. Ему и дела не должно быть до того, влюблена в него какая-то там американская девчонка или нет.

Не то чтобы я была в него влюблена.

Вовсе нет.

Правда.

Он просто безумно хорош собой. И умен. А еще интересный. Загадочный. Излучает необузданную сексуальность, от которой у меня слабеют колени…

Все это, конечно, еще не значит, что я в него влюблена.Соберись, Эбби.

– Продолжай. Расскажи мне историю своей жизни, – предлагает Нейт, попивая воду из бутылки.

– Она короткая и ничем не примечательная, – предупреждаю я. – И все самое интересное в моей жизни всегда происходило с кем-то другим.

– Не верю. Ты кажешься гораздо старше девятнадцати лет. Просто так такого не бывает.

– Такое случается, когда ты дочь звезды рок-музыки. Побочный эффект. Поверь мне, все это не так гламурно, как звучит.

Осознав, что его настойчивый взгляд буквально умоляет меня пояснить, что я имела в виду, я вздыхаю и выдаю краткую версию.

– Хочешь услышать мою историю? Ладно. Меня вырастили няньки, а на ужин мне разогревали консервированные макароны. Мне доводилось читать о себе в рассказах людей, которых я никогда не встречала. Видеть на обложках журналов отцовские фотографии, сделанные, когда он в очередной раз, пошатываясь, вываливается из бара или когда его снова арестовывают за вождение в нетрезвом виде. Я отмечала свой день рождения в пустом доме, пока он играл на набитом битком стадионе. Видимо, от такого взрослеешь быстрее.

Я люблю папу. Теперь у нас прекрасные отношения, но некоторые проступки не забываются, даже когда ты их простил. Особенно то, что случилось в детстве. Первые шрамы сохраняются дольше всего.

Нейт смотрит на меня, и я ни за что на свете не смогла бы истолковать его выражение лица.

– Что? – спрашиваю я, смущенно вытирая рот.

– Ты тоже совершенно не такая, как я ожидал.

– Не верь всему, что пишут, – шучу я. – Я потрепана так, что мне уже никто не поможет.

– Вряд ли ты сама в это веришь.

– Ой, а ты меня хорошо знаешь, да?

Наши с Нейтом взгляды встречаются.

– Начинаю узнавать.

И все начинается сначала. У меня немеют пальцы ног. Я смотрю, как трепещут его ресницы на ветру, и не знаю, что сказать. То ли я совершенно очарована, то ли рыба в пенопластовом контейнере успела испортиться.

Да и вообще, негоже испытывать такие чувства к парню, у которого уже есть девушка.