Важную часть информационного поля составляли материалы политических процессов, печатавшиеся в «Правительственном вестнике» или в местных официальных газетах. В 1870-х годах уголовная и судебная хроника вообще привлекала внимание читателей, особенно из средних слоев, заменяя им «уголовные» романы с продолжением, а посещение зала суда было сродни театральной премьере. А.В. Богданович с неудовольствием писала по поводу «Процесса Шестнадцати»: «Опять суд, опять настроены люди слушать эти ужасные истории»[319]. В заключительной части трилогии В.В. Крестовского «Торжество Ваала», описывающего 1870-е годы, очень точно передан общий ажиотаж вокруг политических процессов, которые «обставлялись эффектно и даже торжественно. В Одессе и Киеве даже прибегали к охране суда войсками, причем на несколько дней прекращалось всякое сообщение по улицам, примыкающим к зданию суда»[320]. Отчеты о процессах над террористами были уделом тех, кто не смог раздобыть билет в зал суда. Так, даже «благонадежность» не послужила редактору «Нового времени» А.С. Суворину пропуском на процесс «доктора Веймара»[321] (6-14 мая 1880 года, по обвинению в содействии покушению А.К. Соловьева). А.В. Половцову, петербургскому корреспонденту московской газеты «Русские ведомости», не помогла попасть на процесс «первомартовцев» и личная протекция прокурора Н.В. Муравьева: в зал суда были допущены только редакторы «Голоса», «Нового времени», «Порядка» и «Московских ведомостей»[322]. Кроме того, что судебная хроника давала возможность познакомиться с обстоятельствами покушений тем, кто не сумел попасть на процесс, она была способом узнать о «социально-революционных» теориях, не подвергая себя преследованию со стороны властей, как это было в случае чтения нелегальной литературы. Два крупных народовольческих процесса — «Шестнадцати» и «дело 1 марта» долго держали публику в напряжении. Номера «Правительственного вестника», в которых публиковался процесс «первомартовцев», продавались разносчиками по 50 копеек[323], в то время как розничная стоимость номера составляла 6 копеек.
Судебные процессы «Народной воли» обстоятельно и всесторонне исследованы Н.А. Троицким. В работе «“Народная воля” перед царским судом»[324] он рассматривает юридические аспекты судов над государственными преступниками, политику правительства в отношении последних, поведение народовольцев во время процессов, а также реакцию общества. Как показывает Н.А. Троицкий, для революционеров судебный процесс был своеобразным «актом революционной борьбы»[325], дававшим возможность заявить о целях партии, объяснить выбор средств, склонить общественное мнение на свою сторону. Несмотря на то что публика на подобные процессы допускалась в ограниченном количестве, по билетам, а некоторые процессы и вовсе проходили при закрытых дверях, отчеты о крупнейших из них все же печатались полностью. Последнее обстоятельство способствовало более широкой, чем то позволяли возможности нелегальных типографий, пропаганде взглядов «Народной воли».
Со своей стороны правительство также стремилось использовать материалы судебных процессов, чтобы представить революционеров в неприглядном виде. Именно такую цель преследовало широкое освещение процесса «нечаевцев» в 1871 году[326]. Неудачи, которые правительство потерпело в 1871 году и во время последующих процессов, привели к постепенному сворачиванию гласности судопроизводства. Отчеты стали публиковаться с купюрами в местах «тенденциозных выходок»[327]; по ходу процесса председатель должен был сердить к минимуму возможность превращения скамьи подсудимых в трибуну. Так, на процессе «первомартовцев» сенатор Э.Я. Фукс 19 раз прерывал речь А.И. Желябова требованиями «не впадать в изложение теории»[328]. Отчет о судебном процессе позволял правительству обнародовать и собственную версию происходящего: чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на формулировки в обвинительных актах и приговорах. Той же цели служила публикация многочасовой обвинительной речи прокурора Н.В. Муравьева по делу 1 марта 1881 года. Наконец, важным средством дискредитации террористов стали показания Г.Д. Гольденберга, использовавшиеся на «Процессе Шестнадцати» и процессе по «делу 1 марта».
Таким образом, отчеты о судебных процессах становились важной частью информационного поля, позволяя услышать два голоса: обвинителей и обвиняемых. Публика, разумеется, больше интересовалась вторыми. Отчеты о процессах давали возможность хотя бы отчасти ответить на волновавшие общество вопросы: кто же такие «крамольники» и чего они хотят.
Первым народовольческим процессом был процесс в Киевском военно-окружном суде 27 февраля 1880 года по обвинению студента Иосифа Розовского в распространении прокламаций Исполнительного комитета. С 14 по 26 июля в Киеве судились участники объединенного кружка народовольцев и чернопередельцев, 19 августа там же слушалось дело Каменец-Подольской группы «Народной воли», наконец, в Харькове с 22 сентября по 2 октября 1880 года — дело Харьковской группы «Народной воли». Эти процессы ничем не выделялись из ряда других политических процессов того времени и особого внимания публики не привлекли. Кроме того, их стенограммы не были опубликованы. В печати появились лишь краткие заметки, содержавшие изложение обвинений и приговор. Читатели, следившие за судебной хроникой, едва ли могли отличить, к примеру, дело Харьковской группы «Народной воли» от дела кружка М.Я. Геллиса (26–30 марта 1880 года), если в газете было сказано, что и те и другие обвиняются в «государственном преступлении»[329].
Из «Судебных вестей» в газетах можно было узнать, что в империи совершаются «политические преступления»[330], произносятся «возмутительные речи»[331], «распространяются возмутительные сочинения»[332]и «революционные идеи, имеющие целью ниспровержение и изменение порядка государственного строя»[333]. Большинство подсудимых на политических процессах обвинялось в принадлежности к «тайному противозаконному сообществу, имеющему целью ниспровержение, путем насилия, существующего государственного и общественного порядка»[334], причем иногда уточнялось, что это сообщество называется «русскою, социалистическою, революционною (социально-революционною) партией»[335]. В конгломерате подчас разрозненных революционных кружков правительство в лице судей и прокуроров желало видеть единую организацию — «социально-революционную партию», за принадлежность к которой по 242-й статье Уложения о наказаниях полагалась смертная казнь[336]. Так, подсудимые народовольческого «Процесса Шестнадцати» обвинялись в принадлежности к «тайному сообществу, именующему себя социально-революционной партией», причем «Народная воля» рассматривалась как «фракция» этой партии[337]. Только на процессе по «делу 1 марта» появилась новая формулировка: «Сообщество, именуемое или “Социально-революционной партией”, или партией “Народная воля”, и, в частности, “террористическим отделом”»[338].
Таким образом, первые процессы «Народной воли» не выделялись из массы прочих политических процессов того времени. Читатели газет, если только они внимательно следили за судебной хроникой, пребывали в убеждении, что в России существует «социально-революционная партия», члены которой совершают все государственные преступления — от покушений на Священную Особу Государя Императора до подделки видов на жительство.
Прошедший с 25 по 30 октября 1880 года «Процесс Шестнадцати» наконец-то внес ясность в происходящее. В первую очередь, было окончательно выяснено существование партии «Народная воля», название которой до тех пор было известно лишь благодаря сообщению правительства об аресте типографии в Саперном переулке[339] и отрывочным сведениям о содержании номеров ее нелегального издания. Благодаря показаниям Г.Д. Гольденберга стало известно о Липецком съезде (в июне 1879 года) и принятых на нем решениях. Еще до начала судебных заседаний часть информации просочилась в печать. В частности, газеты сообщили о Липецком съезде, но в очень искаженном виде. В заметке «Современных известий» съезд был отнесен к 1877 году, поэтому покушение А.К. Соловьева было представлено именно как решение съезда[340]. Только в ходе «Процесса Шестнадцати» публике стало ясно, что покушения на цареубийство посредством взрывов — действия «Народной воли», в то время как за выстрелы А.К. Соловьева и февральское покушение И.О. Млодецкого на М.Т. Лорис-Меликова партия не отвечает[341]. В обвинительном акте были изложены новые подробности покушения 19 ноября 1879 года, почти совсем неизвестные обществу обстоятельства неудавшегося покушения под Александровском, сведения о взрыве в Зимнем дворце, а также о вооруженном сопротивлении при аресте типографии в Саперном переулке. Как говорилось в обвинительном акте, это дело «объемлет большинство совершенных за последнее время тяжких злодеяний»[342]. По объему новой информации о деятельности террористов и тому резонансу, которое оно вызвало, это дело было действительно сенсационным. Присутствовавший на суде известный экономист В.П. Безобразов писал, что только на процессе он окончательно уяснил, что «все это [все покушения. — Ю.С.] одно мерзостное дело, имевшее один центр»[343].
Цареубийство 1 марта 1881 года повлекло за собой еще более громкий процесс «первомартовцев», проходивший с 26 по 29 марта 1881 года в Особом присутствии Правительствующего сената. Обвинительный акт содержал в себе не только уже известные к тому времени подробности цареубийства и подкопа на Малой Садовой, но сведения обо всей подготовке к этим покушениям, о конспиративных квартирах, нелегальных типографиях, а также новые обстоятельства покушений под Александровском и под Москвой[344].
Законодатели XIX века не выработали представление о том, что терроризм является самостоятельным правонарушением. Преступления, совершенные народовольцами, входили в разряд «государственных преступлений». Террористический акт, направленный против императора, квалифицировался как «преступление против Священной Особы Государя Императора», что в соответствии с 241-й статьей Уложения о наказаниях влекло за собою лишение всех прав состояния и смертную казнь[345]. При этом преступлением считалась не только попытка покуситься на жизнь государя, но и «предложение другому» участвовать в покушении, «составление на сей конец заговора или сообщества», «вступление в таковое сообщество или заговор», «словесное или письменное изъявление своих намерений о том, мыслей и предположений» (Ст. 242)[346]. К смертной казни в таком случае приговаривались не только участники, но и «пособники, подговорщики, подстрекатели, попустители», «укрыватели виновных в сем», а также те, кто знал, но не донес о злоумышлении (Ст. 243)[347]. Прочие террористические акты — покушения на должностных лиц и даже полицейских агентов квалифицировались как «бунт против Власти Верховной», что также влекло за собою смертную казнь (Ст. 249)[348].
По определению обвинительного акта «Процесса Шестнадцати», «террористы» — это те, кто использует «насильственные, кровавые меры для пропаганды своих идей»[349]. Источниками такого представления о терроре послужили показания Г.Д. Гольденберга и С.Г. Ширяева, а также напечатанная в № 3 «Народной воли» программа партии. Обвинительный акт заимствовал сложившееся в среде самих революционеров мнение о причинах и целях использования террора. В частности, указывалось, что террор революционеров является «мерой противодействия правительственным репрессалиям», «местью высшим правительственным агентам»[350]. На основании показаний С.Г. Ширяева и программы партии делался вывод, что террор служит, с одной стороны, для уничтожения вредных для партии лиц, защиты ее от шпионов, а с другой — для усиления значения партии, подъема «революционного духа народа и веры в успех дела»[351]. Аналогичное понимание террора демонстрирует обвинительный акт по делу «перво-мартовцев». Показаниями Г.Д. Гольденберга было сформировано и представление о том, что историю нового витка революционной борьбы следует начинать с Липецкого съезда, а ответственность за взрывы возлагать на сформировавшийся тогда Исполнительный комитет.
Следует отметить, что если обвинительный акт по делу «Шестнадцати» написан сухим юридическим языком, то обвинительный акт, азатем и приговор по делу 1 марта 1881 года заключают в себе ряд эмоциональных определений, посредством которых особенно ярко выражалось отношение к произошедшему цареубийству. Последнее описывалось как «злодейское посягательство», «величайшее злодеяние», «неслыханное по гнусности своей и бедственным последствиям преступление», «роковое событие, которое оплакивает ныне русский народ»[352]. Подобные эмоциональные формулировки обвинительного акта и приговора перекликались с обвинительной речью прокурора Н.В. Муравьева[353], который охарактеризовал дело как «величайшее злодеяние», «преступление, подобного которому не знает история человечества»[354].
В изложении обстоятельств 1 марта и при его оценке Н.В. Муравьев шел за сложившимися ко времени процесса стереотипами. Цареубийство было представлено не как проявление «могущества» преступников, но как сошедшиеся в один день воля Провидения, «особая злостность адски задуманного плана», «простое сцепление роковых случайностей», а также поведение самого императора, отказавшегося уехать с места первого взрыва, чтобы «оказать последнее участие умирающему ребенку»[355]. Н.В. Муравьев видел в смерти Александра II не только «мученичество», но и проявление героизма: «Он пал и как воин-герой на своем опасном царском посту, в борьбе за Бога, Россию, ее спокойствие и порядок, в смертельном бою с врагами права, порядка, нравственности, семьи»[356].
Если обвинительные акты и приговоры народовольческих процессов при изображении террора и его причин в целом шли за показаниями обвиняемых и программными документами партии, то Н.В. Муравьев, ссылаясь на материалы «Процесса Шестнадцати», видел в его основе не только «озлобленность неудачами и преследованиями», «своеобразно понятые партийные интересы», но и «честолюбие» — «репутация Геделя, Нобилинга и других не давала спать русским их единомышленникам»[357]. Для характеристики террора как системы политической борьбы прокурор прибег к опубликованной за границей брошюре Н.А. Морозова «Террористическая борьба», хотя та не имела отношения к программе «Народной воли» и вызвала неодобрение членов партии. Намеренно сгущая краски с помощью цитат из труда Морозова, он доказывал, что русские террористы создали «теорию кровопролития», смысл которой в соединении несистематических покушений в «общий поток». Особенно возмущало прокурора, что террористы в своих подпольных изданиях «с гордостью заявляют», что новые способы борьбы (т. е. динамит) связывают возможность совершения удачного покушения с возможностью спасения для убийц. Отвечая на вопрос, какова та цель, которую террористы пытаются достигнуть с помощью убийств, обвинитель указывал, что в основе всего — «лжеучение» социализма, выросшего на Западе и «совершенно чуждого» России. Позаимствовав у Европы учение «с виду красивое, звонкими фразами обставленное, страсти будящее, разжигающее» и не имея нравственной опоры, русские революционеры «бросились на скользкий путь», стали смотреть на Россию «не как на отечество, а как на объект социальнореволюционных мероприятий, для которых все средства хороши»[358].
Н.В. Муравьев старался уверить публику, что преступление 1 марта «наносное», недуг «неорганический», несвойственный русскому народу. Причины его лежат не в конкретных обстоятельствах русской жизни, а в личных качествах тех, кто поддается пропаганде: в отсутствии «нравственного устоя и собственного внутреннего содержания», жажде «поприща обширного, заманчивого, легкого, льстящего самолюбию». Стараясь сорвать маску с «непрошеных благодетелей», обвинитель изобразил несколько типов революционеров: «слабый характером» Николай Рысаков, «грубый, неразвитой, малограмотный простой рабочий» Тимофей Михайлов, «неинтеллигентная еврейка» Геся Гельфман, с одной стороны, и «типичный конспиратор», «революционный честолюбец» Желябов, «хладнокровно циничная», «безнравственная» Перовская и вроде бы «посвятивший себя служению науке» Кибальчич, который на самом деле «мягко стелет, да жестко спать». Н.В. Муравьев утверждал, что всех подсудимых этого процесса, как и вообще всех государственных преступников, можно объединить в один тип, причиной появления которого в России стали отсутствие семейных связей и дурное влияние школы[359].
Ответственность за развязанный террор прокурор все же возлагал не на конкретных исполнителей покушений («…как бы низко ни пал человек […], он содрогнулся бы и остановился бы перед ужасом цареубийства»[360]), а на партию, которая за ними стояла. При этом прокурор с помощью разнообразных риторических приемов пытался лишить дело политического характера. Он отказывал «Народной воле» в праве называться «партией» или даже, в соответствии с формулировками закона о государственных преступлениях, «преступным тайным сообществом», настаивая на определении «подпольная банда» и «шайка», «разбойничье соединение», во главе которого стоял «атаман» Желябов[361]. Всю деятельность «Народной воли» он сводил к горе бумаг, «от которых ни одному бедняку жить не стало легче», «совращению» поддавшихся пропаганде юношей, убийству «верных слуг Престола», вызыванию «паники среди мирных граждан» и, наконец, «предательскому» убийству Великого Монарха[362].
Сгущая краски, представляя цареубийц «безнравственными фанатиками», прокурор не столько старался доказать вину подсудимых, без того очевидную, сколько повлиять на общественное мнение, вызвав отвращение к преступникам. Несомненно, то видение дела, которое в своей эмоциональной, наполненной риторическими приемами речи представил прокурор, соответствовало ожиданиям правительства. Многочасовое выступление было опубликовано полностью (кроме тех мест, в которых Муравьев зачитывал программные документы партии), а карьера талантливого обвинителя с этого момента резко пошла вверх. В целом речь Н.В. Муравьева не была оригинальной. В ней нашли отражения сложившиеся за месяц формулировки, употреблявшиеся при характеристике цареубийства. Ценность ее состояла не в новом видении фактов, а именно в талантливом их изложении, способности заражать слушателя и читателя негодованием и «мучительным отвращением».
Судебные процессы давали возможность высказаться и самим террористам. Впервые «экспертами» по проблеме терроризма выступили на «Процессе Шестнадцати» А.А. Квятковский и С.Г. Ширяев. Оба они настаивали на второстепенном значении террора для «Народной воли». Возражая против утверждения обвинительного акта, будто «Народная воля» является «террористической партией» или «фракцией», А.А. Квятковский доказывал, что «никакой собственно террористической партии совсем не существует в России»[363].
С.Г. Ширяев утверждал, что убийства стали реакцией на репрессии правительства, но служили не достижению целей партии, а ее «интересам»[364]. Также подсудимые заявляли, что дальнейшие покушения на императора зависят от того, продолжит ли правительство политику «белого террора». На этом же процессе прозвучал голос еще одного террориста, чьи показания были важны для правительства не только вследствие сделанных им разоблачений, но и того отношения к террору, которое в них было выражено. Речь идет о показаниях арестованного 14 ноября 1879 года в Елизаветграде с полутора пудами динамита Г.Д. Гольденберга, повесившегося 15 июля 1880 года в Петропавловской крепости[365].
Показания Гольденберга были ценны для правительства тем, что это было свидетельство террориста (убившего 9 февраля 1879 года харьковского генерал-губернатора Д.Н. Кропоткина), но террориста раскаявшегося, осознавшего, что его товарищи «избрали не то средство» и что жертвы были «напрасными»[366]. Повторяя устоявшееся среди народовольцев мнение, что террор стал ответом на правительственные репрессии, Гольденберг в то же время соединял этот тезис с противоположным: казни стали возмездием со стороны власти, ответом на «красный террор»[367]. В этой борьбе у социалистов нет шансов уцелеть, победителем из нее выйдет правительство, которое «не уступит до тех пор, пока все движение не будет подавлено»[368]. Кроме того, уверял Гольденберг, в настоящее время правительство «начало отрадное движение в сторону политических реформ», которому террор революционеров может помешать. Разумеется, эти показания были прекрасным средством агитации в поддержку правительства и против революционеров. Если убийца Д.Н. Кропоткина, участник покушений под Александровском и под Москвой, готов признать ложность дела террористов, значит, оно заведомо проиграно.
«Процесс Шестнадцати» позволил публике узнать два взгляда революционеров на террор. При этом обществу едва ли было известно, что ни та ни другая точка зрения не соответствовали представлению о терроре остававшихся на свободе народовольцев, продолжавших практиковать его как средство политической борьбы. Процесс «первомартовцев» дал возможность высказаться по поводу этой проблемы другим лицам. Двое из них, хотя и были непосредственными исполнителями террористического акта (Н.И. Рысаков, бросивший первую бомбу, и Т.М. Михайлов, бывший одним из «метальщиков»), вряд ли могли выступить в качестве «экспертов» в вопросе о терроре. Рысаков только повторял основные тезисы партии: террор служит, «во-первых, для охранения революционного движения; во-вторых, для того, чтобы доказать народу силу и тем “высоко держать свое знамя и доставить ему обаяние”; в-третьих, как ответ на строгие репрессивные меры правительства», от себя же добавлял, что цареубийство должно было стать «выходом из общего натянутого и тягостного положения, единственным средством создать новые, удобнейшие условия жизни и деятельности социалиста как деятеля во имя блага народа»[369]. В последнем слове Н.И. Рысаков вообще заявил, что «систематизированный террор всецело отрицает» и в этом присоединяется к Г.Д. Гольденбергу[370]. Тимофей Михайлов и вовсе утверждал, что террор служит для охраны рабочих от шпионов, «избиения не любимых рабочими мастеров»[371]. Иную точку зрения пытались донести до публики лидеры партии А.И. Желябов и С.Л. Перовская. Первый отказался от защитника, чтобы постараться произнести на суде программную речь. Пытаясь, вопреки одергиваниям сенатора Э.Я. Фукса, обрисовать историю революционного движения, А.И. Желябов доказывал, что переход к террору был вынужденным, партия «не всегда действовала метательными снарядами» и, если бы представилась возможность, партия отказалась бы от террора[372]. Опровергая, с одной стороны, показания Г.Д. Гольденбер-га, а с другой — взгляды Н.А. Морозова, за которые партия не несет ответственности, А.И. Желябов убеждал, что деятельность «Народной воли» не следует сводить только к террору: конечной целью был «насильственный переворот путем заговора»[373], а террор — только средством. С.Л. Перовская могла добавить к этому только то, что упорство в покушениях на жизнь императора «было вызвано убеждением, что усопший Государь никогда не изменит ни своего отношения к партии, ни своей внутренней политики»[374].
Таким образом, обвиняемые двух народовольческих процессов высказали разные мнения о сущности и причинах террора. С одной стороны, все они в той или иной мере повторяли точку зрения, сложившуюся в среде революционеров: переход к террору был вынужденным, он был вызван жестокими репрессиями правительства. Расхождения начинались уже в определении целей: А.А. Квятковский и С.Г. Ширяев утверждали, что террор является средством возмездия и охраны, а не методом достижения конечной цели партии. Г.Д. Гольденберг добавлял к этому, что убийства «заменяют свободное слово», а обнародованная программа партии, которую в основном повторял Н.И. Рысаков, видела в терроре средство, позволяющее «подрывать престиж правительства» и вырабатывать революционные силы. Далее, если Г.Д. Гольденберг практически абсолютизировал значение террора в деятельности партии, то остальные подсудимые, напротив, старались доказать, что «Народная воля» отнюдь не партия террористов и что политические убийства и цареубийство никогда не были для нее самоцелью.
Материалы процесса «первомартовцев» позволяли услышать еще один голос — присяжных поверенных, выступавших в какой-то мере представителями общества[375]. Защитниками подсудимых на процессе «первомартовцев» стали А.М. Унковский (адвокат Н.И. Рысакова), К.Ф. Хартулари (Т.М. Михайлова), А.А. Герке 1-й (Г.М. Гельфман), Е.И. Кедрин (С.Л. Перовской), В.Н. Герард (Н.И. Кибальчича), ранее принимавшие участие в других народнических процессах. Каждый из защитников начал свою речь с оправдания, почему, несмотря на «ужас» преступления 1 марта, он решается сказать слово в защиту подсудимого. Защита шла примерно по одной линии, которую определил А.М. Унковский: не защищая «злодеяния», защитить «только лицо, которое его совершило»[376]. Все адвокаты стремились найти в характере обвиняемых, в обстоятельствах их жизни что-то, что могло хоть отчасти смягчить их вину. При этом на первый план вышел вопрос, каким образом молодые люди превращаются в революционеров, а затем в террористов. Ответ был в общем традиционным: само общество порождает этих людей. В нем отсутствуют «нравственные принципы», «семейные начала», утверждал А.М. Унковский[377]. О том же, ссылаясь на московскую речь Александра II, говорил защитник Г.М. Гельфман: равнодушие семьи и общества к молодежи ведет к ее «одичанию», а затем и к скамье подсудимых[378]. Присяжный поверенный В.Н. Герард добавил к этому излишне суровые административные меры, которые были направлены на обвиняемых предыдущих политических процессов[379]. Защитник С.Л. Перовской утверждал, что ее по «скользкому пути» заставила пойти административная ссылка[380].
Стараясь найти для своих подзащитных смягчающие вину обстоятельства, присяжные поверенные касались в основном их личной деятельности, не затрагивая партии или проблемы террора. Единственным исключением был В.Н. Герард, который, во-первых, попытался ответить на вопрос, «откуда может являться террористическая партия в России»[381], а во-вторых, доказать, что его подзащитный Н.И. Кибальчич террористом не является. Ответ на первый вопрос был прерван первоприсутствующим сенатором Э.Я. Фуксом, попросившим адвоката «не утомлять» Особое присутствие «излишними подробностями»[382]. Представленная адвокатом аргументация по второму вопросу очень интересна, так как позволяет выявить некий стереотип в восприятии террориста, которому, как утверждал В.Н. Герард, Н.И. Кибальчич не соответствовал. Ссылаясь на найденную у подсудимого рукопись «Переходное положение для земства», он утверждал, что настоящий террорист не стал бы писать о таком вопросе, потому что «для террориста никакой администрации не нужно: для него нужна полная нивелировка всего»[383].
Материалы судебных процессов, публиковавшиеся во всех центральных и местных газетах, были важным источником информации о терроре 1879–1881 годов для представителей русского общества. Даже в том случае, когда публиковались только обвинение и приговор, они давали возможность следить за развитием событий. Гораздо большее значение, разумеется, имели стенограммы народовольческих судебных процессов. Суд был своеобразным состязанием «Народной воли» и правительства за право толковать происходящие события в желаемом каждой из сторон ключе. Разумеется, правительство имело в этом случае больше возможностей: оно не только представляло свою позицию через формулировки обвинительного акта, приговора, а также — во время процесса «первомартовцев» — речи обвинителя, но и существенно ограничивало возможность высказаться для террористов, печатая их речи с купюрами, пропуская зачитывавшиеся на процессе программные документы партии. Тем не менее народовольцы могли использовать скамью подсудимых в качестве трибуны, чтобы предложить обществу свой взгляд на происходящее. Судебный процесс давал возможность влиять на мнение более широкой аудитории, чем та, что была у подпольной литературы. Голос общества, представленного на процессах присяжными поверенными, был слаб. Не смея в Особом присутствии Правительствующего сената выступить с оправданием действий подсудимых, защитники все же попытались смягчить их вину, переложив часть ответственности на общество, воспитавшее террористов, и таким образом признав тяжелое состояние последнего.
Материалы судебных отчетов кроме собственно информации о том или ином покушении давали мало нового в плане объяснения террора: стороны пользовались уже сложившейся системой аргументации. Именно общее внимание, которое вызывали судебные процессы, позволяет говорить о том, что опубликованные материалы являлись важным фактором формирования информационного поля и общественного мнения.