Размышления представителей общества об исполнителях террористических актов, о причинах, подтолкнувших их к использованию динамита, об ответственности, лежащей на правительстве и монархе, служили основой для выдвижения разнообразных способов борьбы с революционным террором. Составление записок, посвященных этому вопросу, описывалось их авторами как «нравственная обязанность», «долг», «забота всякого верноподданного»[1318]. Можно было бы отнести эти высказывания к необходимым фигурам речи при обращении к высочайшим лицам, если бы они не встречались также в записях, для сторонних глаз не предназначенных[1319]. Напротив, молчание могло оцениваться как предательство: «…молчать считаю преступлением и перед самим собой, и перед Отчизною»[1320]; «…всякий истинный патриот, чувствуя затруднительное и тяжелое положение своего Отечества, не может и не должен молчать [выделено автором. — Ю.С.]»[1321].
Метафоры «болезни» и «почвы», часто употреблявшиеся в информационном поле, в полной мере использовались представителями общества. Связь общества и «крамолы» — вот что волновало умы. Революционное брожение появилось не на пустом месте: оно нашло «восприимчивую, вполне себе подготовленную почву» (К.Д. Кавелин), «удобную для произрастания крамольного семени» (Д.К. Глинка, гласный Смоленского губернского земства), «благоприятствующую развитию вредной пропаганды» (Е.В. Богданович)[1322]. Доказательства этого утверждения были разные. Первым и главным аргументом был сам факт возникновения и усиления революционного движения. Публицист-консерватор А.П. Мальшинский в работе «Обзор социально-революционного движения», выполненной по заказу III отделения, утверждал, что при «цельности общества, при непоколебимости его консервативных элементов, явления, подобные переживаемым нами в последнее десятилетие [революционное движение. — Ю.С.], никогда не имели бы места»[1323]. Еще дальше пошли двадцать пять земских деятелей Московской губернии во главе с известными либералами В.Ю. Скалоном, А.И. Чупровым и С.А. Муромцевым, подавшие в марте 1880 года М.Т. Лорис-Меликову записку, в которой утверждали, что при существующих общественных условиях проявление недовольства в «насильственных формах» неизбежно[1324]. В качестве второго аргумента выдвигалась видимая легкость, с которой пополняются ряды «крамольников», причем между ними попадаются люди всяких состояний и общественных положений, и число их быстро увеличивается[1325]. Наконец, наличие связи между обществом и развитием террора подтверждалось отсутствием «должной» реакции на покушения. Вместо помощи правительству наблюдалось «апатичное, безучастное, уныло-бездеятельное, отчасти злорадное» отношение[1326].
Вывод из этого тезиса следовал один: проблему террора можно и должно решать только путем объединения усилий общества и правительства. Мысль эта повторяется в записках рефреном: «необходимо сблизиться с общественными силами», «организовать деятельность» общества, «закрыть промежуток» между правительством и населением «взаимным сближением»[1327]. Б.Н. Чичерин в «Задачах нового царствования» высказывал убеждение: «…правительство неизбежно должно будет обратиться к обществу и искать в нем опоры»[1328]. Годы спустя в воспоминаниях он попытался объяснить, каким образом родилась эта мысль: еще в царствование Александра II он пришел к убеждению о необходимости «союза между правительством и обществом». Катастрофа 1 марта усилила его, так как «указывала на глубокое общественное расстройство […]. Приходилось взывать к общественным силам, чтобы в союзе с ними дать отпор торжествующему нигилизму»[1329].
Обращения к императору и лицам, облеченным властью, опубликованные за границей брошюры, письма читателей в газеты, выступления в ряде земских и иных собраний содержали в себе различные проекты решения проблемы терроризма. Предложения эти охватывали довольно большой круг внутриполитических проблем, среди которых можно выделить несколько основных направлений:
1. Предложения по обнаружению, преследованию и наказанию террористов, куда входили проекты реформирования полиции и, более узко, политического сыска, включение в эту систему представителей общества, реформа административной ссылки и в целом системы наказаний за политические преступления.
2. Воздействие на молодое поколение как на основной «ресурс» террористов — реформирование системы образования, церковные реформы, направленные на укрепление веры, идеологическое воздействие на молодежь.
3. Устранение экономических и социальных неурядиц, борьба с административными нестроениями.
4. Включение представителей общества в процесс принятия политических решений.
По каждому из этих направлений существовали как предложения, выполнение которых целиком зависело от правительства, так и те, что могли быть осуществлены только при деятельном участии общества. Советов первого рода было немного, так как требование «поддержки общества», исходившее от власти, предполагало все же более активное участие, чем просто предложения упразднить высшие женские курсы[1330], ввести институт «разъездных проповедников», уменьшить число питейных домов[1331] и т. п. Как правило, это были единичные советы, в то время как у каждой идеи по борьбе с терроризмом при помощи общества было множество сторонников. Единственная мера, целиком зависевшая от правительства и, казалось, витавшая в воздухе, была связана с изменением паспортной системы. Ссылаясь на почерпнутые в опубликованных стенограммах судебных процессов сведения о проживании террористов по фальшивым видам на жительство, авторы записок предлагали делать паспорта с водяными знаками и фотографиями[1332], даже в виде «книжечек из гербовой бумаги и с штемпелем, и чтобы в паспорте таком кроме примет предъявителя подробно было объяснено все его семейство, род его занятий и какое есть у него имение, постоянное его место жительства и время и причина отлучки из оного»[1333]. Характерно, что такого рода идеи высказывали по большей части канцелярские служащие в невысоких чинах: чертежник Калужского губернского правления Г.И. Киселев, титулярный советник Ю.К. Ангелов, отставной коллежский асессор И.И. Сердюков и т. п.
В свою очередь, меры против террора, которые можно было осуществить с помощью общества, делились в зависимости от объекта приложения сил на: 1. Меры, направленные непосредственно на террористов;
2. Воздействие на причины, порождающие, по мнению того или иного автора, террор; 3. Учреждение представительных органов власти.
Большинство проектов, предполагавших непосредственное воздействие на террористов, было связано с участием общества в охране государственного порядка. Ряд авторов предполагал усилить уже существующую полицию «добровольческим элементом»[1334], «учредить полицейских общественных агентов»[1335]. Причина подобных предложений заключалась в общем убеждении в некомпетентности полиции, неспособной справиться с «крамольниками». Для решения этой проблемы староконстантиновский уездный исправник, например, предлагал «господам гвардейским офицерам» акт самопожертвования — временно усилить собой полицию. Эта мера должна была, с его точки зрения, не только способствовать уничтожению террора, но и «возвысить» значение полиции в глазах общества, обеспечив первой «соединение сил» со вторым[1336].
Некоторые представители общества шли еще дальше, советуя использовать добровольцев на ниве не полицейского, но политического сыска. Капитан А. Андреев 5 марта 1880 года предлагал М.Т. Лорис-Меликову создать тайное общество, члены которого были должны «втираться в разные подозрительные и даже неподозрительные дома в качестве прислуги и даже дворников», чтобы вовремя раскрывать готовящиеся заговоры[1337]. Капитан Иван Павлов в марте того же года придумал еще более сложный план: сформировать несколько групп по пять человек, «известных своей верностью, преданностью Государю и Правительству, энергичных, сметливых и преимущественно из холостых или вдовых и бездетных», и объявить их вне закона, с тем чтобы тайные руководители русской крамолы (а может быть, даже английские агенты!) вышли на связь с ними. Добровольцам следовало «сблизиться с ними, вызвать их доверие и затем тайно указать на них Правительству»[1338]. Членам общества также предлагалось взять на себя ответственность по охране безопасности императора[1339]. Очевидно, С.Ю. Витте напрасно приписывал себе идею создания «Священной дружины»[1340]: схожие проекты выдвигались представителями общества за год до его письма к дяде.
Значительное число предложений против террора было связано с идеей учреждения для домовладельцев обязательного надзора за жильцами. «Кому лучше знать обстановку, занятия, условия жизни обитателей известного дома, как не его хозяину», — писал статс-секретарь Государственного совета тайный советник Н.М. Ремблинский[1341]. Ряд авторов предлагал просто ввести репрессивные меры для тех домовладельцев, чьи квартиранты окажутся «нигилистами». Наказания изобретались разные: «жестокая кара по карману»[1342], «до 14 дней арест при полиции»[1343]. Также предлагалось «ужесточить закон о недоносителях»[1344] и даже ввести законы, по которым домохозяин, не донесший на совершающиеся в его доме действия по «подрыву государственного порядка», признается соучастником «преступного замысла или действия»[1345], а за нарушение правила о прописке жильцов судится военно-полевым судом[1346]. Для большей эффективности член Верховной распорядительной комиссии генерал-майор М.И. Батьянов предлагал ввести для домовладельцев принцип круговой поруки, с тем чтобы они «контролировали бдительность друг друга»[1347]. Интересно, насколько широк был круг людей, одобрявших подобные меры. Среди них и петербургские купцы, и профессор Харьковского университета И.В. Платонов, и даже высшие сановники, такие как П.А. Валуев и А.В. Адлерберг[1348].
Ряд проектов предполагал не только введение ответственности для домовладельцев, но и предоставление им особых прав для контроля за проживающими в их домах нанимателями квартир. Так, Н.М. Ремблинский предлагал предоставить домовладельцам право не чаще раза в неделю проводить произвольные обыски у своих жильцов[1349]. Он же советовал разделить столицу на участки и в каждом из них создать особую структуру — «комитет охранения порядка» — из домовладельцев, чинов полиции и «благонадежных» квартирантов[1350]. Купец И.Ф. Карпович также с целью поимки террористов выдвинул проект учреждения в каждом доме домового управления из хозяина дома и выборного от каждых 20 квартир. Членам управления предоставлялось право делать внезапные осмотры квартир, производить перекличку обывателей, выдавать въезжающему в дом на жительство домовой билет, в котором прописываются приметы проживающего[1351]. Петербургский купец Фартес предлагал создать институт околоточных обывателей из волонтеров, пользующихся «хорошим положением в обществе», также имевших право внезапных посещений квартир, обысков, донесений непосредственно министру внутренних дел или градоначальнику[1352].
Подобные проекты относились в основном к Петербургу. Среди записок встречаются и более масштабные предложения. 10 марта 1880 года полковник А. Пожаров написал обширный проект учреждения «комитетов общественного спокойствия» из «честных и благомыслящих граждан». По сути, он предлагал установить систему тотального контроля: в столице учреждался новый государственный орган Распорядительный комитет, которому подчинялись на местах комитеты, состоящие из председателя и неограниченного числа членов, не получающих за свою деятельность никакой платы. Комитеты должны были следить не столько за «социалистами», сколько за обществом, поскольку «служба, награды и движение по службе возможны только для лиц, пользующихся доверием комитета общественного спокойствия, равно как и в общественных клубах, разного рода собраниях, обществах, компаниях, подрядах, торговых оборотах и т. п. допускаются к участию только эти лица». Заподозренные комитетами в «социалистическом» образе мыслей отдаются под суд, их имущество конфискуется «для образования капитала для развития женских учебных заведений»[1353]. Вероятно, полковник Пожаров предполагал, что общество в большинстве своем все же «благонадежно», иначе не предназначил бы конфискованное имущество для такой узкой цели. Вообразим на минуту, что предложенный проект был бы реализован: сложно себе представить количество новых школ, но наверняка они бы обеспечили тотальную женскую грамотность на всей территории Российской империи.
В свою очередь, харьковский нотариус Сущев также предлагал создать в каждой губернии комитеты, имеющие право всех «социалистов» «вешать или расстреливать, и при этом без особых церемоний или расходов»[1354].
Созвучность названия проектируемого полковником Пожаровым комитета известному якобинскому Комитету общественного спасения символична, так как отражает суть такого рода предложений. Некоторые представители общества были готовы ответить на революционный террор «общественной диктатурой». Опасность такого пути осознавалась другими членами общества. М.И. Семевский, разбирая в дневнике предложения Карповича и Фартеса, справедливо заметил, что они свидетельствуют о «низком» уровне понимания прав личности «во многих представителях русского общества»[1355]. В ответ на опубликованное в «Петербургском листке» письмо Преображенского, предлагавшего ввести новые правила проживания, другой читатель, А. Сазонов, с возмущением писал: «…усердных проповедников повального обыска и конфискаций домов следует считать в одном ряду с “террористами”, идеи которых они разделяют, сами того не сознавая […], система безразборчивых доносов ведет только к деморализации и больше ни к чему»[1356].
Сами авторы проектов отнюдь не считали, что эти меры каким-то образом нарушат права граждан. Н.М. Ремблинский писал, что правительству следует лишь объявить, что «обыски эти ни для кого не должны быть оскорбительными в настоящее время»[1357]. Он же считал, что население столицы увидит в предоставлении особых прав домовладельцам «доверие к местному населению со стороны правительства»[1358]. Поборники подобных «гражданских инициатив» ссылались на российский положительный опыт «охранения Петербурга в санитарном отношении»[1359]и борьбу с ирландскими экстремистами-фенианами в Лондоне[1360].
Испытать свои силы в деле охранения «общественного спокойствия» петербуржцы смогли накануне 7 марта 1881 года, когда М.Т. Лорис-Меликов обратился к городской думе с просьбой о содействии во время траурной процессии и указал городскому голове на возможность новых подкопов и «покушений посредством выстрелов и других метательных снарядов из окон, чердаков и с крыш»[1361]. В результате гласные думы потребовали от домовладельцев осмотреть подвалы, закрыть на время процессии ворота и черные лестницы и не впускать посторонних в квартиры. Разделившись, гласные лично осмотрели сады, пустыри, а также 101 дом по ходу следования траурной процессии[1362]. 11 марта городской голова барон П.Л. Корф с удовлетворением сообщил о том, что 8 марта в Петропавловской крепости множество людей говорило ему: «.. какое счастье, что дума приняла участие в надзоре, теперь можно надеяться, что процессия дойдет благополучно»[1363].
Представители общества выдвигали и принципиально иные идеи воздействия на террористов: не репрессивно-полицейскими мерами, аморальными увещеваниями и пропагандой, как предлагал П.А. Валуеву отставной генерал-лейтенант И.Г. Чекмарев, бывший в течение десяти лет редактором «Журнала для солдат»[1364]. В 1880 году в Берлине К.Д. Кавелин опубликовал статью «Разговор с социалистом-революционером», написанную как обращение к сыну своего знакомого, который «сделался заговорщиком». С одной стороны, указывая на то, что насилие «позорит» саму идею социализма («Насильственно освобождать кого бы то ни было значит убивать свободу в самом ее источнике, обращать людей в рабов свободы, т. е. в нравственных уродов»), а с другой, называя конституцию «пленом царя и разорением народа в пользу ничтожнейшего и развратнейшего меньшинства», он предлагал тем, кто считает себя социалистами, «всем юношеством и перед лицом всей России» отречься от революции, начать прилежно учиться, а затем «примирить» общество со своими убеждениями[1365]. Отставной коллежский советник Ф.И. Закрицкий в прошении Александру II предлагал опубликовать свое сочинение «Воззвание русского к своим соотечественникам», в котором требовал у террористов: «Одумайтесь, вразумитесь, покайтесь, просите пощады»[1366]. Очень характерна реакция А.В. Богданович на проект Е.В. Богдановича, предлагавшего опубликовать обращение к «нигилистам» с обещанием укрыть всех раскаявшихся от прежних товарищей. Заметив, что это «мысль добрая, но вряд ли принесет добрый плод», она сразу же записала предложение спирита Риди-гера бороться с «нигилистами» спиритизмом, добавив: «Тоже мечта!»[1367]
Проекты, которые условно отнесены к этой группе, на порядок сложнее предыдущих. Так или иначе они связаны с попытками осознать сущность террора и причины, его вызвавшие. Даже если автор проекта прямо не высказывал своего мнения о явлениях, породивших покушения на императора, суть его предложения позволяет судить о том, от каких идей он отталкивался. Здесь на помощь могут прийти те толкования террора, которые предлагались обществу в информационном поле, а также бытовавшие в этот момент образы террориста.
Проекты школьной и университетской реформ как способа покончить с «разложением умственного пролетариата» были рассмотрены ранее. Поиски первопричины нередко приводили представителей общества и к размышлениям о социальных корнях террора. «Социологию крамолы» возможно было рассматривать под разными углами зрения. В одном варианте вопрос о социальном происхождении террористов перекликался со «школьным вопросом». В основе протеста видели тяжелое материальное положение чиновничества[1368], разорившегося дворянства[1369], беднейшего клира[1370]. Логика авторов записок была проста: недовольство отцов передается детям, воспитывающимся в нищете. В этом случае общество едва ли было в состоянии оказать какую-либо помощь, кроме совета экономически поддержать нуждающихся[1371] или, напротив, вывести их из рядов дворянства, отправить в колонисты и т. п[1372]. Исключение составляет проект частной эмиритуры, предложенной Ф. Мите в июне 1880 года как «радикальное средство» против распространения «преступных учений»[1373].
Другой возможный вариант «социологии крамолы» был результатом «охранительной» мысли. Это была критика «развращенной» либеральными идеями «интеллигенции», из которой и выходят террористы[1374]. Параллельно с проповедниками, призывавшими к покаянию и возвращению к вере, некоторые авторы писали о потребности русского общества в нравственном очищении, поскольку «всякому известно, что религия — спокойствие»[1375]. А.А. Киреев в записке «Избавимся ли мы от нигилизма?» описывал состояние общественной нравственности: «…многие из нас, забыв идеалы божественные, поклоняются дьявольским»[1376]. Описывая «нигилизм» как болезнь духа, приверженность преступным теориям, он полагал, что в борьбе с ним главной помощницей общества должна быть церковь: «…нашему обществу следовало бы искать опоры в Церкви; а между тем оно действует как будто наперекор этой простой, очевидной истине»[1377]. После взрыва 19 ноября 1879 года воспитанник Феодосийского учительского института обратился к соученикам с речью, в которой призывал их как педагогов, т. е. «людей, играющих немаловажную роль в обществе», питать сердца юношества религиозно-нравственным влиянием[1378]. «Нравственному совершенствованию общества», укреплению религиозности могли служить, сточки зрения члена Общества христианской помощи генерал-майора Н.И. Чепелевского, чтения с показом картин из русской церковной и гражданской истории[1379]. Если одни корреспонденты сановников предлагали воздействовать на террористов устным словом, то другие настаивали на публикации своих сочинений для воспитания общества. Так, «труженик науки» Нова-ковский, писавший М.Т. Лорис-Меликову, А.П. Николаи, Н.П. Игнатьеву, рекомендовал напечатать свое сочинение «Программа в окне»: «…как вносить Бога в самую глубину души, чтобы Он оставался в ней на всю жизнь человека»[1380].
Критика общественной нравственности могла носить и исключительно светский характер. Как для газетных статей, так и для текстов, не предназначавшихся к публикации, характерны обличения образованного слоя, но не «русского народа». Критика общества шла по двум направлениям, связанным с политическими взглядами обличителей. «Охранители», как правило, писали о «крайней впечатлительности, легкой восприимчивости ко всякой искусно приправленной новизне и общем недостатке стойкости и самостоятельности в суждениях»[1381]. Процитированная записка П.П. Шувалова позволяет сделать вывод, что для правых неприемлемы были в русском обществе те черты, которые, по их мнению, способствовали возникновению и распространению «нигилистических» идей, вылившихся в итоге в террор. Более определенно по этому поводу высказывался А.А. Киреев, критиковавший «высшие классы» за то, что они «принимают под свое покровительство» многое из теорий нигилистов[1382]. После цареубийства 1 марта 1881 года В.П. Мещерский писал о вине «мыслящего и образованного общества»: «Мы увлеклись роковым заблуждением, что чтить свободу значит не чтить своего долга […]. Нас увлекали лукавые образы, лукавые чувства, лукавые нужды, лукавые стремления, и мы сотворили царство лжи и погибели»[1383]. «Нравственная ассенизация общества» должна была начаться с «русской семьи» («строгий взгляд на исполнение семейных обязанностей», преследование незаконного сожительства, недопущение разводов и т. д.), затронуть общественный быт («устранение всякой ненужной роскоши и пагубной расточительности») и привести к отказу от «либеральничания»[1384].
Для людей с либеральными взглядами в центре внимания оказывались «нестроения», свидетельствовавшие об отсутствии у образованных слоев гражданской позиции. В записке, поданной М.Т. Лорис-Меликову весной 1880 года земскими деятелями, русское общество было разделено на три части. Первые — это «более нервные люди», которые под впечатлением общих неурядиц вступают на «такой путь, от которого при спокойном состоянии он [такой человек. — Ю.С.] отвернулся бы». Очевидно, имелись в виду революционеры. Вторые погружаются «в состояние душевной апатии, вследствие которой они становятся равнодушны даже к явным нарушениям общественного порядка». Наконец, третья группа, «заглушив в себе общественные идеалы и гражданские чувства», находит удовлетворение в «деятельном преследовании эгоистических выгод»[1385]. Последние и подвергались критике, причем, в отличие от земских деятелей, прочие критики российских порядков считали, что «эгоистические выгоды» преследует все общество, что служило основным признаком его «разложения». Славянофил А.И. Кошелев с сожалением констатировал «эгоизм, страсть к наживе, надувательство, отсутствие правды и любви к ближнему»[1386]. Гласный Смоленского губернского земства Д.К. Глинка в записке, которую собрание отказалось рассматривать, утверждал, что единственной «реальной силой» современной жизни остались деньги. В погоне за ними честный труд был отвергнут, остались только «ловкость и беззастенчивость». Результатом для «взрослых» стал разлад в семье и обществе, для «детей» — «фанатическое искание выхода»[1387]. Анонимный автор «Краткого очерка мер и средств борьбы с распространением в России противоправительственных и противообщественных учений и теорий» на двух страницах перечислял «болезни» русского общества, провоцирующие развитие «крамолы». Среди них названы лень, слабость воли, подозрительность, «сплетничество», внутренняя вражда, местничество, зависть, жадность, хищничество, паразитизм, протекция, взяточничество, казнокрадство, лицемерие, фарисейство, безверие, изуверство, беспринципность, безнравственность, мотовство, разврат, «буйное самоуправство»[1388].
Вслед за критикой общества у либералов всегда находились оправдания для него, отчасти смягчавшие обличительный запал. Извечный конфликт отцов и детей, о котором постоянно вспоминали при обсуждении революционного террора, мог послужить и моделью для обсуждения взаимоотношений общества и власти. В истории России сильная власть многие века соответствовала потребностям государства и находящегося в «детском» возрасте общества. Великие реформы стали, по мнению многих, временем, когда общество выросло и стало тяготиться своим бесправным положением: взрослый не может жить так же и питаться тем же, что и ребенок. Не имея никаких прав, доросшее до «самодеятельности» общество вынуждено наблюдать за недостатками и ошибками управления, не имея права вмешиваться. «Общество, лишенное всякого значения и трактуемое как общество детей, — это общество недовольно сплошь», — писал аноним И.С.[1389]Аноним, подписавшийся «Средний человек», видел причину в «приниженности и задавленности волею правительства общественного мнения»[1390]. Еще дальше шел К.Д. Кавелин, писавший, что под влиянием государственного произвола русское общество «не выдержало и развратилось до мозга костей, обратилось в смрадное болото, в котором расплодились всякого рода гады»[1391]. В марте 1881 года в газете «Русский курьер» было опубликовано присланное из Калуги письмо Н.П. Колюпанова, предводителя ветлужского дворянства. Перечисляя все те же недостатки русского общества — «апатичного, лишенного инициативы, привыкшего трудиться только под страхом угрозы», он называл в качестве первопричины отсутствие стимула к активной деятельности[1392]. Такого рода суждения были основой проектов, так или иначе предполагавших «увенчание здания», т. е. введение представительных органов правления.
Обсуждение возможного участия представителей общества в решении вопросов общегосударственного значения происходило в самых разных кругах. Выдвижение подобных мер в качестве панацеи от революционной «заразы» основывалось, во-первых, на убеждении, что общество «потакает» террористам от «недостатка деятельности». «Все в один голос говорят: призовите нас и дайте нам распорядиться русской землей, тогда никаких покушений не будет; нигилизм исчезнет, когда общество будет призвано к нормальной здоровой деятельности», — писал Г.А. де Воллан[1393]. Во-вторых, авторы проектов указывали, что правительство страдает от неосведомленности или превратного понимания того или иного вопроса. Представители общества сумеют открыть ему глаза, помочь «своим советом и раздумьем»[1394]. Следует подчеркнуть, что такого рода проекты выходили из-под пера не одних только деятелей либерального движения. В разных формах они обсуждались в славянофильских и умеренноконсервативных кругах. Противники таких идей также считали долгом высказать свой протест против требований каких-либо изменений в государственном строе.
Конституционные проекты 1870-1880-х годов неоднократно становились предметом пристального внимания историков. Принято разделять «правительственный конституционализм» как элемент политики правительства и общественное движение за конституцию. В первом случае исследуется обсуждение в 1879 году Особым совещанием под председательством вел. кн. Константина Николаевича «конституционных» проектов, а также знаменитая «конституция М.Т. Лорис-Меликова»[1395]. Отдельно рассматриваются проекты Земского собора, созданные в начале царствования Александра III[1396]. Во втором случае исследователи обращаются к проектам введения представительных учреждений, создававшимся в разных кругах российского общества[1397]. Необходимо отметить, что проекты, вырабатывавшиеся в правительственной среде, и те, что обсуждались русским обществом, часто не имели серьезных отличий. Как пишут В.Г. Чернуха, Б.В. Ананьич и Р.Ш. Ганелин, «во многих случаях грань между давлением общественности, т. е. одним лагерем, и инициативой высшей бюрократии, т. е. другим, ей противостоящим, оказывается довольно зыбкой»[1398].
Следует подчеркнуть, что конституционные проекты в строгом смысле этого слова были не столь многочисленны, как другие возможные варианты соучастия общества в управлении государством. Целесообразность введения в России конституции «на западный лад» подвергалась сомнению и авторами в целом либеральных записок[1399]. Вместе с тем представители разных политических течений предлагали всевозможные формы участия общества в обсуждении тех проблем Русского государства, которые, по их мнению, спровоцировали террор. Умеренные проекты предполагали расширение прав уже существующих учреждений: дворянских собраний[1400], земств[1401], сената[1402], Государственного совета[1403]. После создания Верховной распорядительной комиссии ее Главный Начальник стал получать советы ввести в ее состав «из всякой губернии представителей от общества»[1404], «волонтеров, посвятивших всю жизнь и деятельность свои на благо отечества»[1405] и т. д.
Как альтернативу «европейским» нововведениям в славянофильских и отчасти «охранительных» кругах обсуждали очень разные проекты, объединенные идеей Земского собора — учреждения, соответствующего «характеру и привычкам нашего народа»[1406]. В различных записках эта идея высказывалась то как абстрактный совет «обратиться к чернозему»[1407], то в виде проектов созыва Земского собора[1408]. Как писал П.Д. Голохвастов, «лучше бы, конечно, призвать Землю вовремя, […] покончить прежде всего с этой бедой, со смутой и со смутьянами. Миром да собором и черта поборем»[1409]. При этом аргументы за Земский собор зачастую не отличались от аргументов конституционалистов.
Обсуждение вопроса о введении в России именно «европейской» конституции происходило на протяжении всего царствования Александра И. Катализатором очередного витка стала Русско-турецкая война, на протяжении и после которой общество находилось в состоянии ожидания/опасения конституционной реформы. В течение второй половины 70-х — начала 80-х годов XIX века разговоры о конституции то затихали, то возобновлялись с новой силой[1410]. Деятельность «Народной воли» способствовала возбуждению этого вопроса на новом уровне. С одной стороны, в своих обращениях народовольцы указывали, что прекратят террор, если в стране установится представительная власть. С другой стороны, именно в ответ на покушения состоялось назначение М.Т. Лорис-Меликова, на фигуре которого сосредоточились ожидания либеральной части русского общества. Вскоре после назначения Главного Начальника, 15 марта 1880 года, А.А. Бобринский записал ходившие в обществе «разговоры» о том, что будто бы Лорис-Меликов говорил мадам Дурново: «…если моя власть продолжится, то не пройдет трех месяцев, как в России заговорят о конституции[1411]». Г.А. де Воллан в заметках в это же время писал: «…я уповаю на Лорис-Меликова. Он, говорят, предлагал конституционные учреждения как самое действенное средство»[1412].
«Охота на царя» давала сторонникам конституционной реформы новые аргументы в свою пользу. Кратко смысл подобных заключений был изложен в анонимной записке противника конституционных мер: «…большинство наших публицистов если не выражают прямо, то внушают мысль, что социализм оттого делает у нас такие быстрые и грандиозные успехи, что мы не имеем конституционной формы правления»[1413]. По мысли сторонников введения представительства, реформа должна была служить сразу нескольким целям. Во-первых, общество получало возможность «принять участие в борьбе с врагами русского народа» (адрес Новгородского губернского земства)[1414], поскольку было бы призвано «для борьбы с цареубийцами» и решения задачи отмщения «за позор и посрамление 1 марта» (записка А.А. Бобринского)[1415].8 марта 1881 года гласный Самарского губернского земства Нудатов в речи, встреченной «громом рукоплесканий», заявил: «Смута, вот уже два года терзающая русскую землю, может быть устранена только общими усилиями всех свободно выбранных представителей народа»[1416]. Во-вторых, конституционная реформа должна была способствовать «оздоровлению» общества: представительные учреждения «создадут почву и поприще для общественной деятельности. Общество непременно отрезвится, если познакомится с подробностями дела»[1417].
Антиконституционные заявления порой делались в весьма эмоциональной форме: «…да будет проклят всяк, мечтающий конституционной уступкой увековечить крамолу и вместе с тем уничтожить могущество России»[1418]. Аргументы против конституции выдвигались разные. Во-первых, конституция не предохранила от покушений правителей Германии, Италии и Испании, следовательно, она не станет панацеей и в России[1419]. Во-вторых, террористы требуют конституции, конечно, не без корысти для себя. Как писал статский советник Т.Т. Кириллов, добившись конституции, революционеры «заберут в свои руки народную школу» и примутся воспитывать молодежь в духе «революционного культа»[1420]. Соответственно, этот новый аргумент в пользу конституции совершенно несостоятелен. Выступали они и против расширения прав органов местного самоуправления, считая их бесполезными: «…эти люди не только не в силах решать вопросы общегосударственной политики, но не в силах даже у себя под носом дыры на мостах забить, чтобы не ломать на них своих же собственных шей»[1421]. С другой стороны, некоторые авторы выступали против «европейской» конституции, однако в целом одобряли иные формы участия общества в управлении государством. Конституция виделась несвоевременной[1422] или несвойственной «духу» русского народа[1423].
Покушения террористов на главу государства и цареубийство 1 марта 1881 года не только активизировали обсуждение введения представительства (в любой возможной форме), но и проблемати-зировали его. Требование «Народной воли» созвать представителей как условие прекращения террора поставило очень серьезную проблему: следует ли идти на уступки террористам. Мнения резко разделились. С одной стороны, как заклинание звучало: «…преобразований [либеральных. — Ю.С.] и улучшений делать невозможно, ибо всякое подобное действие правительства сочтено будет не только социалистами, но и всем народом за вынужденное»[1424], «входить в компромисс с революционным террором значит не только признать его победу над государственной властью, но и дать полную уверенность в будущие победы»[1425]. С другой стороны, сторонники реформ убеждали: реформы не станут «уступками» и «послаблениями» «злодеям»:
.. мы не виновны в том, что злодеи прикрывают свои деяния чистым плащом прогрессивного, исторического развития страны. […] По течению реки плывет гниющее тело, рассеивая ядовитое зловоние. Примите меры: уничтожьте зловонное тело, но из-за того, что плывет оно по течению, не останавливайте течения, не запруживайте всей реки[1426].
Проекты борьбы с терроризмом гораздо больше говорят о понимании их авторами общества, его роли во внутренней политике и способности отдельного человека влиять на политическую ситуацию, чем о восприятии террора. Избранное для анализа разделение всех проектов на три основных типа не должно вводить в заблуждение. Оно было использовано как инструмент, позволяющий наиболее четко обозначить все возможные варианты мер против террористов. В действительности мало кто из корреспондентов высочайших особ считал себя вправе беспокоить адресата лишь одной конкретной идеей. Для борьбы с покушениями выдвигались комплексные меры, направленные на разрешение многих проблем. Тем не менее деление предложений на две категории («прижигать язву» или «дезинфицировать зараженный район»), которое демонстрировала печать, в целом сохранялось, но оно не было столь четко обусловлено политическими взглядами. Предлагавший вменить домовладельцам в обязанность производить обыски у квартирантов статс-секретарь Государственного совета Н.М. Ремблинский вполне «либерально» обосновывал свою мысль тем, что подобная мера «оживит и успокоит» столичное население[1427]. В то же время идеи морального воздействия на общество как на «почву» для произрастания «крамольного семени», а также идеи бороться «миром да собором» выдвигались последовательными приверженцами «охранительных» мер. В целом предложения авторов записок отличаются, с одной стороны, большим многообразием, и, с другой, менее явной привязанностью к политическим убеждениям, чем та, какую демонстрировала в информационном поле периодическая печать.
На протяжении 1879–1881 годов русское общество довольно часто обвинялось в бездействии. Обвинение это во многом несправедливо. Создание проектов по борьбе с террором уже было политическим действием, причем действием, инициированным и одобренным властью, в отличие от политических заявлений земств и дворянских собраний в верноподданнических адресах. Проблема заключалась в том, что эта коммуникация общества и власти, за редким исключением, когда записки публиковались в газетах или за границей, велась вне публичного политического пространства. Русское общество знало о многочисленных адресах с выражениями верноподданнических чувств, но знало также и цену этим заявлениям. Письма во власть были скрыты от глаз. Сами их авторы, кроме случаев организованного давления на власть, таких как заявление двадцати пяти московских земцев, вряд ли подозревали, что они не одиноки в своих убеждениях.
Потенциал действия русского общества был гораздо больше, чем просто советы власти. Предложения включить представителей общества в непосредственную борьбу с террористами и надзор за населением показывают, на каком поприще готовы были реализовывать себя некоторые верноподданные. Впрочем, если смотреть внимательнее, выяснится, что примерно половина из авторов проектов прямо заявляла или хотя бы намекала на возможность личного участия в предлагаемых комитетах и обществах. В остальных случаях, особенно когда предлагалось обязать домовладельцев надзирать за проживающими под страхом наказания, создателей проектов, таких как генерал-майор М.И. Батьянов, выдвигаемые ими меры не затрагивали.
Гораздо больше энтузиазма вызывало возможное участие в решении политических вопросов, независимо от того, в какой форме это участие могло реализовываться. Проекты введения представительства, направленные во власть, имели те же особенности, что аналогичные осторожные предложения, появлявшиеся на страницах печати. Обоснованием необходимости соучастия общества в управлении государством служили метафоры «болезни» и «почвы», определявшие отношения между «крамолой» и состоянием общества. Казалось достаточным «излечить» общество, чтобы террор исчез сам собой; и «раз нужды по возможности будут удовлетворены, социалисты мало-помалу сами уничтожаться, увидя, что сам довольный народ их будет преследовать»[1428]. Если участники журналистской полемики на страницах газет и журналов обращали внимание на эту сторону предложений решения проблемы терроризма, то в записках даже противники конституционных мер писали об их вреде для государства, и редко — об их бесполезности в деле подавления «крамолы». Терроризм не воспринимался как самостоятельная проблема. Более того, зачастую он служил лишь внешним поводом для создания проектов по изменению государственного строя. Покушения на императора позволяли не только писать высочайшим лицам о представительстве, но и надеяться, что такие предложения будут наконец прочитаны и приведут к желаемым изменениям.
У всех проектов борьбы общества с террором была еще одна общая особенность: их реализация целиком зависела от решения правительства. Отчасти это можно объяснить стремлением авторов проектов действовать в рамках законности, получив одобрение и поддержку сверху. Объединения граждан в комитеты и общества в стране, где такого рода деятельность не поощрялась, нуждались даже не в разрешении, а в прямом приказе. Во всех остальных случаях, возложив на власть ответственность за реализацию того или иного способа борьбы с террором, авторы проектов таким образом снимали ответственность с общества. Оно ничего не предпринимает, поскольку никто из его членов «не знает, что от него требуется и что вправе он предпринять»[1429]. Логику дальнейших рассуждений легко проследить: общество откликается на призыв правительства о помощи, но до тех пор, пока у него не будет возможности действовать на законных основаниях, бессмысленно упрекать его в бездействии.