Стремясь обнаружить русское общество, действовавшее в публичном политическом пространстве Российской империи в 1879–1881 годах, исследователь сталкивается с парадоксом источниковедческого характера: большинство сведений об обществе он вынужден черпать из вторых рук, причем из рук власти, т. е. силы, которая традиционно обществу противопоставляется. Более того, если рассматривать в качестве политического действия, доступного представителям общества в самодержавном государстве, акты коммуникации, то источники позволят довольно подробно рассмотреть взаимодействие между властью и обществом, но будут скупы на сведения о межличностной коммуникации. Природу этого парадокса можно объяснить особенностью формирования архивных фондов, хранящих делопроизводственные материалы различных государственных структур в большем объеме, чем документы частных лиц. Есть и другая причина: обсуждение политических вопросов представителями общества чаще всего имело устный характер. Если такие разговоры не выходили за границы «благонадежности» и на них не обратило внимание всевидящее око политической полиции, то они, за редким исключением, не оставили никаких следов. Кроме того, если обсуждение земством той или иной губернии адреса по поводу кончины Александра II, во время которого высказывались идеи о способах борьбы с террором и о котором известно благодаря журналам заседаний, безусловно, может быть отнесено к сфере политики, то разговоры в салоне А.В. Богданович, в которых речи о террористах перемежались рассуждениями о спиритизме, показывают, насколько тонка может быть грань между политическим и приватным. Эта ситуация и стала причиной, по которой исследование реакции русского общества на революционный террор основано преимущественно на мнениях, высказанных его представителями в посланиях, адресованных во власть.
Наиболее формальным способом коммуникации власти и общества были верноподданнические адреса и телеграммы, которые отправлялись императору после каждого террористического акта различными учреждениями, корпорациями, собраниями и иногда частными лицами. Поскольку обращение ко всему обширному комплексу адресов не имеет смысла в силу их шаблонности и отчасти ритуального характера, остановлюсь на адресах служащих Министерства народного просвещения, чтобы показать особенности этого канала коммуникации.
Через министра народного просвещения верноподданнические адреса по случаю спасения Александра II от покушений 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, а также соболезнования Александру III по поводу кончины его отца отправляли служащие и учащиеся различных учебных заведений, от начальных училищ до университетов. От покушения к покушению количество изъявлений верноподданнических чувств возрастало. Параллельно шло упорядочивание процесса их отправления, связанное с тем, что они постепенно теряли экстраординарный характер, превращаясь едва ли не в рутину. После 19 ноября 1879 года большинство адресов и телеграмм, независимо от статуса их отправителя, направлялись министру[884]. После 5 февраля 1880 года ситуация резко меняется: местные учебные заведения стали посылать адреса попечителям своих учебных округов. Последние становились своеобразным «фильтром»: адреса, каллиграфически написанные и украшенные виньетками, порой даже «обложенные в темно-синий с золотом бархатный переплет»[885], отправлялись министру, в то время как телеграммы, журналы заседаний и решения о пожертвованиях оставались у попечителя, который сообщал в вышестоящие инстанции лишь о сути посланий[886].
Вторым «фильтром» на пути к высочайшему адресату был сам министр, принимавший решение, какие из адресов представить в подлиннике, а о каких сообщить в докладе. Высокой чести скорее могли удостоиться адреса от учащихся. Так, на адресе воспитанников Московского Императорского лицея в память Цесаревича Николая Александр II милостиво написал: «Благодарить, и надеюсь, что эти благородные чувства сохранятся и впредь»[887]. Впрочем, это учебное заведение, известное также как «катковский лицей», находилось на особом положении. После покушения в Зимнем дворце Д.А. Толстой посчитал необходимым представить в подлиннике и малограмотный адрес, составленный учениками-крестьянами Городецкого начального училища, находившегося в Балахнинском уезде Нижегородской губернии[888]. Все-таки большинство адресов, как бы красиво они ни были оформлены, оставались в канцелярии министра. Император получал лишь списки учреждений, заявивших о верноподданнических чувствах. В ответ на адрес неизменно следовала высочайшая благодарность, о которой монарх уполномочивал министра сообщить отправителям.
Даже наличие посредников не гарантировало, что на стол императору ляжет полностью «благонадежный» адрес. К юбилею царствования Славянское благотворительное общество единогласно приняло редакцию адреса, составленного Ф.М. Достоевским. Министр внутренних дел приказал исключить из текста фразы о славянском единении и о предчувствии «будущего великого разрушения», однако в адресе остались слова о террористах как о «юных русских силах, увы, столь искренно заблудившихся», равно как и осуждение воспитавших их отцов. Высочайшее неудовольствие вызвала оставленная, вероятнее всего, Л.С. Маковым фраза: «Мы верим в свободу истинную и полную, живую, а не формальную и договорную, свободу детей в семье отца любящего и любви детей верящего, — свободу, без которой истинно русский человек не может себя и вообразить». А.Г. Достоевская сделала примечание на беловой рукописи адреса: государь заявил доложившему адрес министру, что он «никогда не подозревал Славянское Благотворительное Общество в солидарности с нигилистами»[889].
Хотя изъявление верноподданнических чувств было формально добровольным решением подданных, на деле отсутствие реакции на покушения было чревато для отмалчивающихся неприятными последствиями. Недаром попечитель Одесского учебного округа в марте 1881 года писал о своем «немалом затруднении»: к концу месяца только одно учебное заведение округа выразило свои чувства по поводу события 1 марта. Пытаясь как-нибудь объяснить ситуацию, он указывал в качестве причины «нравственное потрясение несчастным событием» учителей и учеников прочих учебных заведений[890]. Отсутствие адреса могло быть расценено как политическая демонстрация, а иногда и было таковой. Собравшееся после 1 марта 1881 года на чрезвычайное заседание Самарское губернское земство почти полным составом, кроме трех человек, отклонило предложение об отправке адреса, мотивируя это тем, что в течение последнего времени земством было послано пять адресов, которые ни к чему не привели, и потому, как выразился гласный Наумов: «К чему пустая формальность?.. Лучше молчать»[891].
Смысл верноподданнических адресов заключался в самом акте коммуникации подданных и монарха, а не в содержании послания, с небольшими вариациями сообщавшего о неизменной преданности престолу и негодовании на злоумышленников, покушающихся на Священную Особу Государя Императора. Порой предпринимались попытки нарушить правила игры и превратить адрес из ритуального послания в более или менее откровенное заявление о необходимости реформ. В 1878 году, после того как Харьковское земство приняло адрес, требовавший введения конституции, местным властям циркулярно было предписано не допускать обсуждений, подобных харьковским. Запрет был нарушен только в марте 1881 года: адреса Новгородского, Казанского, Тверского и Черниговского губернских и Весьегонского, Солигаличского, Череповецкого уездных земских собраний по поводу цареубийства 1 марта содержали высказывания о необходимости политических реформ[892]. Политические заявления присутствовали и в составленных в марте 1881 года адресах Саратовского и Самарского губернских дворянских собраний[893]. За слова «единственный исход из переживаемого тяжелого положения есть созыв избранных народом представителей для установления мер к водворению желаемого порядка и спокойствия» допустивший их самарский губернский предводитель дворянства С.П. Юрасов был наказан уже летом 1881 года, когда Александр III не утвердил его в должности[894].
В марте 1881 года растерявшаяся власть принимала адреса, содержавшие политические заявления. Когда после манифеста 29 апреля 1881 года Черниговское губернское дворянское собрание приняло решение поднести императору адрес, в котором монарху советовалось «войти в непосредственное общение с землею через излюбленных людей»[895], министр внутренних дел Н.П. Игнатьев сообщил встревоженному подобным заявлением харьковскому генерал-губернатору, что «Государь подобных адресов не допускает и депутатов не примет»[896]. В конце концов черниговскому дворянству разрешили поднести адрес при условии, что слова об «излюбленных людях» будут из него исключены[897]. Нарушенная в марте ритуальная коммуникация подданных и монарха возобновлялась.
Жанр верноподданнического адреса, несмотря на его распространенность, нес в себе определенную угрозу: именно его ритуальность обесценивала содержащееся в нем послание, в котором правительство хотело видеть общественное мнение. Невозможность написать о том, что действительно волновало общество, с одной стороны, и боязнь высочайшего неудовольствия из-за отсутствия адреса, с другой, приводили к жесткой критике как самой практики, так и людей, которые ее поддерживали. Известный юрист и общественный деятель Б.Н. Чичерин в личном письме пытался убедить К.П. Победоносцева в неискренности всех подобных заявлений: «…официальные адреса можно посылать по всякому случаю, даже по поводу отмены соляного налога, над чем смеются сами те, которые его посылают»[898]. Харьковский нотариус Су-щев в феврале 1880 года утверждал, что в борьбе с террористами адреса столь же бесполезны, как молитвы и тосты за здоровье государя[899].
Совершенно противоположным верноподданническому адресу явлением было поднесение монарху стихотворений, музыкальных произведений и священных предметов. Если адреса были, как правило, заявлениями коллективными, то эти послания были сугубо индивидуальным делом отправителей. В отличие от адресов, в получении которых власть нуждалась, эти проявления монархических чувств терпели скорее по традиции. Когда министр народного просвещения А.П. Николаи получил посвященное Александру III стихотворение от отставного унтер-офицера Ивана Карелина, он раздраженно написал на нем: «Не понимаю, почему сей воин-пиит избрал меня посредником своего влечения на Парнас!»[900] Чиновники канцелярии Министерства императорского двора, получавшие вместе со статс-секретарем большую часть такого рода заявлений, старались выяснить, нет ли у адресанта явных или скрытых корыстных мотивов, не получал ли он ранее сумм из кабинетных денег императора.
С ноября 1879 года по июль 1881 года Министерством императорского двора было получено сорок три верноподданнических заявления, вызванных, по указанию их авторов, террористическими актами.
Рисунок 1 показывает, насколько такого рода заявления были привязаны к конкретному событию: если произошедшее в конце ноября 1879 года покушение вызвало письмо, датированное декабрем, то все послания, связанные со взрывом в Зимнем дворце, относятся к февралю 1880 года. Только цареубийство 1 марта упоминалось в верноподданнических прошениях месяцы спустя. В тридцати двух случаях императоры получили стихотворные произведения (в том числе три молитвы и одну эпитафию), в которых описывались покушения и вызванные ими чувства. Кроме того, подданные посылали иконы, крестики, воззвания к нигилистам с требованием прекратить террор. Среди подношений были также историко-драматическое произведение «Город Брундус», сочинитель которого «поражал сарказмом нигилистов»[901], и вышитые домашние тапки.
Рис. 1. Заявления верноподданнических чувств в связи с террористическими актами
Авторами посланий в большинстве случаев были мелкие канцелярские служащие (11 человек), учителя (6 человек), мещане(6 человек), купцы, актеры, отставные унтер-офицеры. Среди корреспондентов императора было семь женщин и двое детей. Некоторые из них писали императору после каждого покушения, другие упоминали свои произведения, поднесенные к именинам, празднованию юбилея царствования и пр. Часть просителей удовлетворялась самим фактом обращения к монарху и получения через министра императорского двора высочайшей благодарности. Были и те, кто превращал свои труды в источник дохода, как дворянка Н. Дмитриева, с 1872 по 1881 год подносившая «предметы собственной работы» десять раз и каждый раз получавшая пособие в двадцать пять рублей[902].
Следует отметить, что из сорока трех заявлений только три содержали предложения по борьбе с терроризмом. Титулярный советник П.Ф. Сергеев просил обнародовать свое письмо, в котором описывал положительные качества «Царя-Ангела» и свою любовь к нему, чтобы «хотя одна душа из нигилистов, крамольников» могла «обратиться к Богу и раскаяться в своем заблуждении»[903]. Таким же образом собирались бороться с покушениями коллежский асессор Ф.И. За-крицкий и учитель А. Клеваев: первый с помощью «Воззвания русского к своим соотечественникам», второй — брошюрой «Опровержение лжеучений социализма»[904].
Если верноподданнические адреса были максимально публичным каналом коммуникации общества и власти (сообщения об адресах печатали газеты, а их тексты нередко помещались в отчетах об очередной сессии земства или в журналах заседаний дворянских собраний), то изъявления верноподданнических чувств и разнообразные подношения были приватным общением подданного и монарха, пусть и при посредничестве министра императорского двора. Среди посланий постоянных корреспондентов, знавших, на чье имя и в каких выражениях адресовать свои прошения, встречаются письма новичков: «…прошения не привыкла писать, не умею, и потому обращаюсь прямо, как сердце говорит»[905].
В большинстве случаев их едва ли можно относить к актам коммуникации в публичном политическом пространстве. С другой стороны, в этих посланиях можно видеть реликты политики совсем иного рода, основанной на личном общении монарха и подданных. То, что такого рода общение было в рассматриваемое время скорее пережитком, доказывается немногочисленностью корреспондентов, их невысоким социальным статусом, а также неизменным поиском чинами канцелярии корыстных мотивов, вызвавших послание. Власть делала вид, что верит в искренность адресов, отправляемых коллективно, но не скрывала недоверия к личным заявлениям подданных.
Наибольший интерес для исследования представляют записки о борьбе с терроризмом, созданные в течение 1879–1881 годов и адресованные представителям высшей администрации. Этот канал коммуникации не был публичным. Лишь несколько записок были опубликованы за границей в виде отдельных брошюр или обнародованы после 1905 года[906]. На такие письма не следовало ответа: корреспонденты высочайших лиц могли лишь надеяться, что их труд повлечет за собой какие-то изменения во внутренней политике.
Всего мной было проанализировано 215 записок, созданных в промежутке с декабря 1879-го по октябрь 1881 года и принадлежащих перу 191 автора. Очевидно, записок о борьбе с терроризмом было больше: в частности, в дневнике М.И. Семевского упоминаются «проекты охранения жителей от злоумышленников», полученные санкт-петербургским градоначальником Н.М. Барановым «во множестве». Их пока не удалось обнаружить[907]. Выявленный корпус источников, на мой взгляд, позволяет решить поставленную исследовательскую задачу. Его основу составляют записки на имя М.Т. Лорис-Меликова (139 случаев). Кроме того, были рассмотрены послания к его предшественнику на посту министра внутренних дел Л.С. Макову и его преемнику Н.П. Игнатьеву; записки трем последовательно сменившим друг друга министрам народного просвещения Д.А. Толстому, А.А. Сабурову и А.П. Николаи, министру юстиции Д.Н. Набокову, обер-прокурору Синода К.П. Победоносцеву и некоторым другим. Также были привлечены несколько записок из фондов императоров Александра II и Александра III, созданных высокопоставленными авторами.
Рисунок 2 позволяет увидеть динамику составления записок о борьбе с терроризмом. Хотя такого рода тексты стали появляться уже после первого покушения «Народной воли», большинство их стало ответом на обращение Главного Начальника Верховной распорядительной комиссии 15 февраля 1880 года. Второй всплеск отмечается после цареубийства 1 марта 1881 года. При этом большинство записок конца апреля и мая 1881 года появились как ответ на манифест «о незыблемости самодержавия». Таким образом, можно утверждать, что взаимодействие власти и общества было инициировано самой властью, давшей дозволение на такого рода коммуникацию. Разумеется, последняя не была свободна от определенных ритуальных правил, хотя подчинялась им не в такой мере, как верноподданнические адреса. Обращение к высшим сановникам империи требовало использования верноподданнической риторики, с одной стороны, и определенной осторожности — с другой. Некоторые авторы опасались последствий своей откровенности: пятьдесят одно послание (т. е. почти четверть выявленных) было отправлено анонимно. Один из анонимов, назвавшийся «русским писателем», даже советовал М.Т. Лорис-Меликову официально объявить, что «всякий, имеющий нечто полезное и желающий высказать свое мнение об общем деле, может Вам представить его невозбранно и не подвергаясь ответственности за прямоту»[908].
Рис. 2. Записки о борьбе с терроризмом 1879–1881 годов
Адресатами большинства записок (рис. 3) были лица, в тот или иной момент стоявшие у руля внутренней политики. Ранее уже отмечалось, что большая часть проектов была получена М.Т. Лорис-Меликовым на посту Главного Начальника Верховной распорядительной комиссии. Причина этого, на мой взгляд, заключается не только в знаменитом обращении, но и в том, что его должность была создана специально для борьбы с покушениями. Таким образом, он выступал не только символом «новых веяний», но и лицом, прямо отвечающим за подавление террора. Стоит отметить, что параллельно с М.Т. Лорис-Меликовым проекты борьбы с терроризмом получал министр внутренних дел Л.С. Маков. Направленные ему проекты касались реорганизации полиции и административной ссылки, т. е. вопросов, входивших в сферу его компетенции. Несколько записок М.Т. Лорис-Меликов получил в августе-сентябре 1880 года, когда вступил в должность министра внутренних дел.
Рис. 3. Адресаты записок о борьбе с терроризмом
В марте-апреле 1881 года, напротив, наблюдается удивительное разнообразие лиц, считавшихся компетентными в вопросе борьбы с «крамолой». Как никогда много писем получил царствующий император, причем не только от людей, лично ему знакомых, но даже от анонимных корреспондентов. М.Т. Лорис-Меликов, напротив, утратил авторитет: удалось выявить только три адресованные ему записки. Представители общества в основном писали лицам, близким новому императору: Н.М. Баранову, К.П. Победоносцеву, назначенному в марте 1881 года министром народного просвещения А.П. Николаи. Ситуация изменилась 4 мая с назначением Н.П. Игнатьева: поток предложений против террора вновь направился к министру внутренних дел. Летом 1881 года стал получать записки И.И. Воронцов-Дашков, начальник охраны Александра III и один из руководителей «Священной дружины», ставший 17 августа министром двора.
Рис. 4. Социальный статус авторов записок о борьбе с терроризмом
Корреспондентов высочайших адресатов с полной уверенностью можно назвать представителями русского общества: не только в силу их социального статуса, о котором ниже, или стремления повлиять на политическую ситуацию, но в первую очередь потому, что они сами считали себя таковыми. Одни, как кишиневский землемер Алмазов, прямо объявляли себя «членами того русского общества, к которому Вы [М.Т. Лорис-Меликов. — Ю.С.] обратили свое слово»[909]. Другие апеллировали к обращению 15 февраля 1880 года, обосновывая свое право писать именитому адресату, право члена общества, на поддержку которого смотрят как на «главную силу, могущую содействовать власти в возобновлении правильного течения государственной жизни». Авторы записок подчеркивали, что высказывают не индивидуальное мнение, но говорят с властью от имени общества. Харьковский чиновник П. Пассек писал, что его выводы сделаны «из множества голосов общественного мнения»[910]. Гласный Петербургской думы Н.В. Латкин просил позволить ему «быть отголоском некоторой части русского общества»[911]. Право советовать подтверждалось также знанием жизни[912].
Рис. 5. Авторы записок в соответствии с классами Табели о рангах
Социальный состав авторов записок поражает пестротой. Возможность анализа осложняется тем, что, подписываясь, корреспонденты сановников могли указать на свою сословную принадлежность, место в чиновничьей или военной иерархии, выборную должность или все сразу, в зависимости от того, что представлялось им важным или оправдывающим обращение во власть. Некоторые из них свой статус никак не обозначали.
Диаграмма на рисунке 4 позволяет говорить, что при обращении во власть для большинства авторов было важным указание на военный или гражданский чин. Последний зачастую указывался и в том случае, если человек был в отставке. Представители русского общества предпочитали говорить с сановниками по праву людей, так или иначе к власти прикосновенных, состоящих или ранее состоявших на службе. При этом большинство авторов занимало высокое положение в чиновной иерархии (рис. 5). 41 % лиц, указавших в записке гражданский или военный чин, составляли действительные статские советники (7), статские советники (14) и генерал-майоры (8). Кроме того, среди авторов записок были генерал-лейтенант И.Г. Чекмарев, вице-адмирал Н.М. Соковнин, четыре тайных советника и один действительный тайный советник. Из четырех человек, представлявших чины низких классов, трое находились в отставке, т. е. на деле их социальный статус мог быть выше, чем указанный в записке чин.
Указание на положение в обществе с помощью какой-либо выборной должности могло служить для обозначения политических взглядов корреспондента. Это характерно для земских деятелей и в меньшей степени для представителей дворянских корпораций, чьи записки, как правило, носили либеральный характер. Гласные городских дум, мировые судьи и почетные мировые судьи, а также мещанский староста из Пензенской губернии Михаил Калашников указанием на выборную должность подтверждали свое право говорить с властью от имени общества и выступать в качестве эксперта в какой-то сфере внутренней политики.
Только сословную принадлежность обозначали лица, занимающиеся деятельностью, характерной для того или иного сословия: купцы (4), мещане (2), представители духовенства (2) и дворяне-землевладельцы, никак иначе свое положение не характеризующие (3). Это свидетельствует, с одной стороны, о том, в какой мере купцы и мещане могли считать себя представителями общества в том значении, которое господствовало в этот момент. С другой стороны, данная ситуация говорит и о том, как далеко уходило в прошлое сословное деление, уступая место чиновному миру, выборным представителям общества и профессиональной деятельности. Последних за пределами государственной службы, поскольку учителя и университетские преподаватели также считались служащими, было немного: домашние учителя, присяжные поверенные, нотариусы, агрономы, журналисты.
В этом мире мужчин, рассуждающих о политике и борьбе с террором, нашлись лишь четыре женщины, осмелившиеся написать во власть. Две из них указывали на свое право матерей, обеспокоенных ситуацией в системе образования, одна была «жертвой» этой системы, и, наконец, Е.Д. Ковригина писала М.Т. Лорис-Меликову об ущемлении прав женщин, которое ставит их «в ряды врагов закона»[913].
Рассматривая записки о борьбе с терроризмом как источник изучения русского общества, следует указать на некоторые неизбежно возникающие сложности. Первая из них связана с влиянием момента создания записки на высказанное в ней мнение. Обращение к дневникам современников показывает, что в первые дни после террористических актов реакция на них была чрезвычайно эмоциональной. Только по прошествии времени эмоции сменялись рациональными суждениями. Записки, адресованные М.Т. Лорис-Меликову в 1880 году, не показывают такой зависимости. Главный Начальник получал экспрессивные послания как в феврале, так и в августе 1880 года. В то же время непосредственно вслед за обращением «К жителям столицы» ему были отправлены проекты борьбы с терроризмом, отличавшиеся сдержанностью стиля и рациональностью подхода к проблеме. Это явление, как мне кажется, можно объяснить тем, что мнения, высказанные в ряде записок, были сформулированы задолго до взрыва в Зимнем дворце. Их авторы, такие как известный либерал, профессор гражданского права в Военно-юридической академии К.Д. Кавелин, ждали только разрешения, чтобы выразить «правду», которая «наболела на душе у каждого русского»[914]. Записки, созданные после 1 марта 1881 года, в большей степени демонстрируют зависимость между временем написания и содержанием.
Вторая сложность заключается в определении мотивов корреспондентов высочайших лиц. Далеко не всегда ими двигали обеспокоенность сложившейся ситуацией или стремление повлиять на политику властей. Некоторые адресанты прикрывали заботой о благе общества корыстные устремления. Встречаются среди записок откровенные доносы или, наоборот, прошения о помиловании близких людей.
Наконец, и это самое важное, остается вопрос, в какой мере мнения, высказанные в этих записках представителями общества, охватывают весь диапазон мнений о проблеме терроризма, которые обсуждались в публичном политическом пространстве. Проблема эта может быть решена двумя способами. Во-первых, привлечением разнообразных сведений об обсуждении террора внутри общества. Во-вторых, пристальным вниманием к языку записок и тем определениям, метафорам, образам, которые в них использовались.
Информацию о частных разговорах и индивидуальных мнениях содержат дневники современников. Ряд их принадлежит людям, близко стоявшим к императору Александру II, занимавшим высокие должности и имевшим возможность наблюдать за настроениями придворных и чиновных кругов. Это дневники военного министра Д.А. Милютина, государственного секретаря Е.А. Перетца, председателя Комитета министров П.А. Валуева, министра внутренних дел Н.П. Игнатьева, петербургского предводителя дворянства А.А. Бобринского. О мнениях по поводу террора различных по политическим пристрастиям кругов общества можно судить по дневникам их представителей. Так, сведения о настроениях «охранительных» кругов можно найти в дневниках А.В. Богданович, супруги генерала Е.В. Богдановича, А.Ф. Тютчевой, бывшей фрейлины императрицы Марии Александровны и супруги И.С. Аксакова, редактора-издателя «Нового времени» А.С. Суворина, издателя «Гражданина» В.П. Мещерского, адмирала И.А. Шестакова, генерала Н.П. Литвинова; либеральных — Е.А Штакеншнейдер, дочери известного архитектора, издателей и журналистов М.И. Семевского и В.А. Бильбасова, земского деятеля Н.Ф. Фандер-Флита.
Возможность судить об общественном мнении дает анализ частной переписки. Упоминания о террористических актах и их оценка встречаются в частной переписке М.М. Стасюлевича, Б.М. Маркевича, С.Ф. Платонова, И.Д. Делянова, Д.И. Шаховского, К.П. Победоносцева. Некоторые сведения можно найти в перлюстрированных письмах.
Наблюдением за общественным мнением и настроениями населения империи занималось сначала III отделение, а затем Департамент государственной полиции, а также представители местной администрации. Работа с материалами, собранными органами политического сыска, требует определенной осторожности, так как они собирали лишь ту информацию об обществе, которая могла вызывать тревогу или даже представлять опасность. Именно поэтому картина, зафиксированная ими, заведомо неполна. Опираясь только на эти сведения, можно преувеличить масштаб оппозиционных настроений в империи. Ежегодные отчеты губернаторов о настроениях в той или иной местности, напротив, представляли ситуацию в радужном свете, указывая на безусловную преданность населения, отсутствие волнений и общее «негодование», вызванное террористическими актами. В то же время в еженедельных сводках сведений, заслуживающих внимания, по тем же губерниям содержится информация о студенческих волнениях, делах об «оскорблении величества» и т. п.
Если вернуться к метафоре, с которой начинается эта книга, то проблема терроризма — это зеркало, в которое русское общество смотрело на себя, а выявленные каналы коммуникации власти и общества и источники, позволяющие судить о межличностном взаимодействии его представителей в публичном политическом пространстве, представляют собой материалы — серебро и стекло, — благодаря которым отражение возникает и может быть увидено сторонним наблюдателем. Зеркало это, как все старые зеркала, имеет изъяны: какую-то часть реальности в нем можно увидеть четко, другая едва различима, а некоторые места вообще покрыты темными пятнами. Помня обо всех несовершенствах, заглянем в него в надежде увидеть своего героя.