Заинтересованная в поддержке общества партия «Народная воля» освещала террористические акты в ключе, продиктованном Исполнительным комитетом. Этой задаче служили журнал «Народная воля», «Листок Народной воли», а также прокламации, печатавшиеся в связи с различными событиями в нелегальных типографиях. Журнал «Народная воля» представлял собой значительное явление в нелегальной журналистике 1870-х годов[740]. Ни одно бесцензурное издание в XIX веке не имело такого большого тиража (2–3 тыс. экземпляров). Журнал выходил в течение 7 лет: с октября 1879 года по ноябрь 1886 года. Всего было издано 12 номеров журнала, одно прибавление к журналу, семь «Листков Народной воли» и одно приложение к «Листку». Осенью 1879 года вышли два первых номера, в январе 1880 года — № 3. Провал Петербургской Вольной типографии в январе 1880 года повлек за собой вынужденный перерыв. С июня по сентябрь 1880 года появились три «Листка Народной воли», и только в декабре вышел № 4 журнала, а уже в феврале — № 5. После 1 марта 1881 года издание было перенесено в Москву, где в июле 1881 года вышел очередной «Листок Народной воли».

Первыми редакторами журнала были Л.А. Тихомиров и Н.А. Морозов. В начале 1880 года Н.А. Морозов уехал за границу, в том числе из-за конфликта в редакции издания. Л.А. Тихомиров участвовал в редактировании всех номеров «Народной воли» до седьмого включительно. Ведущее место среди авторов занимали Л.А. Тихомиров, А.П. Корба, Н.И. Кибальчич, Н.А. Саблин, В.С. Лебедев. В издании журнала принимал непосредственное участие Н.К. Михайловский с лета 1880-го до весны 1881 года.

Читательская аудитория народовольческих изданий была несравнимо больше, чем у любого другого нелегального издания, печатавшегося в России. Члены партии заботились о распространении своей литературы, прежде всего прокламаций, рассылая их по почте во все губернии самым разным лицам, от высокопоставленных чиновников до сельских старост[741]. Особенно следует подчеркнуть, что всю свою печатную продукцию «Народная воля» рассылала по редакциям легальных изданий[742]. Также прокламации раскладывали в общественных местах, подбрасывали в библиотеки, университеты и гимназии[743]. «Народную волю», несмотря на «драконовские» методы борьбы с нелегальной литературой (6 марта 1880 года в Киеве за распространение прокламации по поводу покушения 19 ноября 1879 года был казнен Иосиф Розовский), читала не только революционно настроенная молодежь, хотя именно она составляла основной контингент читателей. С нелегальными изданиями были знакомы император и наследник престола, высшие сановники, губернаторы и жандармы[744].

Приобщиться к «запретному плоду» желали не только радикалы, но и вполне «благонамеренные» лица, которыми двигало желание узнать из первых рук, к чему именно стремятся террористы. Р. фон Пфейль писал в воспоминаниях, что он смог не только ознакомиться с двумя прокламациями «Народной воли» по поводу цареубийства, но и получить с них копии благодаря «любезности одного полицейского»[745]. Н.И. Пирогов справедливо сравнивал распространение нелегальной литературы на рубеже 1870—1880-х годов с ситуацией вокруг «Колокола»: «…о ней [подпольной печати. — Ю.С.] запрещено было упоминать в печати, приказано было игнорировать эту печать, тогда как она рассылалась и читалась молодежью и всеми любопытствующими»[746].

Обсуждение террора в 1879–1881 годах велось не только в народовольческой печати. О нем рассуждали все русские революционеры в России и за границей. Издания «Народной воли» никогда не существовали изолированно, на них, несомненно, оказывали влияние уже устоявшиеся в подпольной печати стереотипы, риторические штампы. Некоторые моменты, лишь смутно намеченные в органе народовольцев, более рельефно предстают при изучении всего комплекса нелегальной литературы этого периода. Исследование нелегальной литературы позволяет увидеть альтернативные точки зрения на проблему терроризма, существовавшие внутри русского революционного движения, на которые «Народная воля» была вынуждена реагировать. Таким образом, речь идет о влиянии на информационное поле нелегальной печати в целом. Положение собственно народовольческих изданий можно определить как положение «эксперта», но отнюдь не «диктатора», единолично определяющего, каким образом следует рассматривать происходящее в России.

1. Споры о терроре на страницах нелегальных изданий

Необходимо отметить терминологическую двойственность, существовавшую в исследуемый период и связанную с различием в употреблении слова «террор». Родившееся во время Великой французской революции слово «terreur», т. е. «ужас» или «устрашение», в течение XIX века несколько раз поменяло значение, а точнее, субъект действия[747]. К 1879 году более устоявшимся было понятие «белого террора»[748], относившееся к употреблению насилия правительством. Выражения «красный террор»[749] и «терроризм» для обозначения убийств и покушений на убийства шпионов, должностных лиц и правителей были неологизмами. Эта двойственность употребления термина нашла отражение и на страницах «Народной воли»: «белый террор» там всегда соседствовал с «красным», объясняя и оправдывая последний.

Для истолкования террора авторы «Народной воли» чаще всего прибегали к двум метафорам: метафоре войны и метафоре правосудия. Выбор зависел от того, какую сторону в осуществлявшемся партией методе политической борьбы следовало подчеркнуть. Несмотря на то что Л.А. Тихомиров в статье «На чьей стороне нравственность?» отрицал безнравственность политического убийства[750], все же очевидно партия нуждалась в том, чтобы каким-то образом оправдать применяемое ею насилие. Метафора войны позволяла описывать ситуацию, в которой обычные правила морали не действуют. «На войне — как на войне… Сентиментальность вовсе не уместна в такое время», — говорилось в статье «Кошачий концерт»[751]. Метафора войны появилась уже в передовой статье № 1 журнала «Народная воля»: «Правительство объявляет нам войну [выделено мной. — Ю.С.]; хотим мы этого или нет — оно будет нас бить»[752]. Эта фраза включает в себя характерный для партии прием использования метафоры войны: она подчеркивает, что инициатором террора выступило само правительство, «объявившее войну». В прокламации «Французскому народу от Исполнительного комитета русской революционной партии по поводу невыдачи Л. Гартмана» действия партии показаны как ответ на действия правительства: «Народная воля» только «принимает сражение»[753], начатое не ею, «отражает нападение»[754]. Навязанность, «вынужденность» террора декларировалась также в прокламации партии по поводу взрыва в Зимнем дворце: правительство подавляло исключительно «мирную» деятельность на благо народа, вследствие чего партия начала «вооруженную борьбу»[755].

В первых номерах «Народной воли» политические убийства были представлены как аффективные действия. Эта традиция восходила к процессу В.И. Засулич, поступок которой радикалы объясняли исключительно возмущенным «чувством чести», а не каким-то политическим или иным расчетом[756]. Л.А. Тихомиров утверждал, что террористы не руководствуются холодным расчетом, но действуют в «состоянии озлобления и отчаяния» и «крайней степени ожесточения»[757]. Причина такого состояния кроется в жестоких гонениях, которым подверглись мирные «ходебщики в народ»: не будь репрессий, русские революционеры действовали бы только методами пропаганды. Они органически не переносят насилие, «не способны к террору»[758]. Переход к последнему был описан А.А. Квятковским во время «Процесса Шестнадцати» как превращение «агнца» в «тигра». Он тут же подчеркивал, что это превращение «временное», вызванное «необходимостью»[759]. В такой интерпретации революционный террор становился еще одним преступлением правительства. Своими действиями оно вынудило перешагнуть через мораль «людей глубоко гуманных и неспособных к кровопролитию», «тяжелому» для них[760].

Эволюция взглядов народовольцев на террор нашла отражение в употреблении метафоры войны в статьях и прокламациях, относящихся к 1880–1881 годам. Их авторы выделяли два этапа войны «Народной воли» с правительством и, соответственно, два этапа понимания задач террора. На первом этапе партия «ограничивалась» отражением нападений «правительственных агентов»[761]. К этому периоду относится представление о терроре исключительно как о средстве «мести и самозащиты», продемонстрированное А.А. Квятковским и С.Г. Ширяевым на «Процессе Шестнадцати» и унаследованное ими от землевольческого периода[762]. В 1880 году террор представлялся народовольцам уже как способ борьбы с государственной организацией и в то же время как средство агитации: «Террор помогает организационной работе, пробуждая ум и чувство народа и интеллигенции, намечая сильнейшего врага и доказывая возможность борьбы с ним»[763]. Соответственно, война на этом этапе приобрела новый, «наступательный» характер.

Тема мести и возмездия связывала метафору войны с другой, не менее часто употребляемой «Народной волей» метафорой правосудия. Чаще всего она использовалась в прокламациях по поводу покушений. Цареубийство в них было представлено как «казнь» и «кара», осуществляемая по «приговору» партии[764]. Метафора правосудия подчеркивала законность действий «Народной воли», она же снимала вопрос о нравственности политического убийства. Предвидя возможные возражения по поводу права партии осуществлять правосудие, Л.А. Тихомиров в статье «На чьей стороне нравственность?» прибегнул к казуистическому приему: правительство осуществляет правосудие, «узурпировав народную волю», в ответ на это партия будет считать себя вправе осуществлять правосудие «ровно до тех пор, пока оно не перейдет в руки народа»[765].

«Смертный приговор» был вынесен императору в связи с его «преступлениями». Главное, что ставилось ему в вину, — это «узурпация народного самодержавия»[766]. В прокламации по поводу 1 марта находим утверждение, похожее больше на норму права: «Всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран. Смерть Александра II показала, какого возмездия достойна такая роль»[767]. Также император обвинялся в 16 «убийствах» революционеров и «мучении» тысяч «страдальцев»[768]. «Он заслуживает смертной казни за всю кровь, им пролитую, за все муки, им созданные»[769], — гласила прокламация, посвященная взрыву 19 ноября 1879 года.

Обе метафоры имели общую цель — подчеркнуть, что террор является мерой вынужденной, ответом на действия правительства. Это положение нашло воплощение в емкой формуле С.Г. Ширяева: «Красный террор Исполнительного комитета был лишь ответом на белый террор правительства [выделено мной. — Ю.С.]. Но не будь последнего, не было бы и первого»[770]. Постоянное подчеркивание вторичности террора партии по отношению к террору правительства подводит к необходимости проанализировать, что именно народовольцы понимали под «белым террором» и какими риторическими приемами пользовались при его описании.

В изображении журнала «Народная воля» действия правительства представали как череда мер, попадающих под определение «насилия». Хронологические рамки эпохи «белого террора» были даны условно: последние десять-пятнадцать лет[771]. Историческая параллель с эпохой Ивана Грозного, не раз появлявшаяся на страницах партийного издания, удревняла историю «правительственного деспотизма» в России на несколько веков. В статьях газеты жандармы назывались «опричниками», а киевский временный генерал-губернатор — «Малютой Скуратовым»[772].

Народовольцы, первоначально видевшие в террористических актах месть, сосредотачивались на описании «белого террора», направленного против революционеров. Несколько номеров журнала вышло с разделом «Хроника преследований», в котором печатались сведения о ссылках, арестах, жестоком обращении со ссыльнопоселенцами и пр. Постоянно подчеркивалась несоразмерность преступления и наказания: в России вешают за «образ мыслей», отправляют на каторгу людей, «которых не за что было и под арест посадить»[773]. Журнал перечислял все разнообразие насильственных мер, применяемых правительством: оно «вешает», «губит в тюрьмах», «держит целые годы без суда и следствия» и «хоронит заживо в рудниках», «замуровывает в крепостях», «разлучает с детьми, женами и престарелыми родителями, оставляя их на произвол судьбы, без пропитания»[774]. Особенно остро в этот момент стоял вопрос о пытках: в одной из статей Л.А. Тихомиров писал, что Каракозова, Соловьева и других политических преступников пытали «электричеством и гальванизмом»[775].

Представить террор только как ответ на действия правительства против революционеров было недостаточно. В этом случае он выглядел бы просто как личная месть. «Народной воле» необходимо было показать, что она совершает возмездие за муки всей страны. Партия доказывала, что правительство применяет целую систему мер, в которые входит «полное подавление мысли, общественной жизни, уничтожение всех органов проявления народной воли и террор»[776]. Российская империя рисовалась в партийном издании как «душная необъятная темница», «живое воплощение разнузданного деспотизма»[777]. Изображение правительственных репрессий как явления, имеющего массовый характер, создавалось с помощью гипербол: «Нет деревушки, которая не насчитывала бы нескольких мучеников, сосланных в Сибирь»[778].

«Не отдельные личности, не десятки и сотни, а тысячи лиц замучены в тюрьмах, ссылке и каторге, тысячи семей подвергнуты разорению и брошены в омут безысходного горя»[779]. Получалось, что «белый террор» направлен не против одних только революционеров, но против всей страны. В таком случае «Народная воля» мстила не столько за своих товарищей, сколько за доведенную до отчаяния Россию.

Постоянное изображение на страницах партийного органа «белого террора» служило, таким образом, средством легитимации террора «красного». Если правительство, узурпировав волю народа, творит судебный произвол, следовательно, и партия «Народная воля» вправе вершить правосудие. Равным образом партия вправе ответить насилием на насилие, если этого требуют интересы народа. При этом, отказывая правительству и его агентам в моральных качествах, награждая их действия эпитетами «зверские» и «кровавые»[780], народовольцы утверждали, что насилие чуждо самой природе русской молодежи.

«Народная воля» была не единственным революционным изданием, обсуждавшим проблемы террора. Следует сразу отметить, что среди революционеров не существовало единого мнения по поводу допустимости и полезности применения насилия в качестве метода борьбы. Не вдаваясь в подробности происхождения и обоснования той или иной точки зрения[781], остановлюсь лишь на конечном результате, т. е. нелегальной литературе, так или иначе попадавшей в Россию и читавшейся в ней в период с 1879 по 1881 год.

Против террора как метода, толкающего социалистов на путь политической борьбы, разумеется, выступал в России «Черный передел»[782]. В опубликованном в первом номере партийного органа «Письме к бывшим товарищам» был выражен протест против политической борьбы. Единственным доступным партии методом такой борьбы была названа «терроризация правительства»[783]. Именуя террор системой, основанной на «случайностях», «Черный передел» не отрицал возможности успеха задуманного цареубийства. Суть возражений состояла в том, что, даже если, запугав правительство террором, революционеры вынудят его пойти на уступки, они не только не приблизятся, но, напротив, удалятся от социалистического идеала, подтолкнув империю к буржуазному развитию[784]. «Чернопередельцы» подчеркивали, что народ, во имя которого партия борется с правительством, не понимает покушений на царя, видя в них лишь месть дворян[785]. Цареубийство 1 марта несколько смягчило негативные оценки: в вышедшем в марте 1881 года номере «Черного передела» оно было названо «казнью деспота», осуществленной как «месть за погибших товарищей»[786]. Общего отрицательного отношения к террору тем не менее удача «Народной воли» не изменила. В статье «По поводу события 1 марта» террор получил признание в качестве способа «борьбы против политического деспотизма, имеющей целью улучшение внешних условий деятельности революционной партии», но в ней отрицалось, что таким образом можно достигнуть социальной революции[787].

За границей с критикой террора выступил известный украинофил М.П. Драгоманов[788]. В брошюре «Смерть Александра И» (замечу, не «казнь») он открыто заявил: «Мы не сторонники убийств, в том числе и тираноубийств»[789]. Несмотря на неприятие террора, М.П. Драгоманов в других работах писал о том, что борьба русских революционеров поддается объяснению. В отличие от западноевропейских «довольно случайных» покушений русские убийства, с его точки зрения, представляют собой «законообразное явление»[790]. «Политические убийства […] вызываются застоем, мучениями и казнями со стороны правительства […]. Продолжение застоя […], увеличив количество недовольных и тех, кому нечего более терять, — увеличит число политических убийств», — писал он в брошюре «Соловья баснями не кормят», адресованной М.Т. Лорис-Меликову[791].

М.П. Драгоманов публиковал свои статьи в различных изданиях, в том числе в журнале «Общее дело», редакция которого не разделяла его неприязненного отношения к террору. Этот журнал, основанный по инициативе М.К. Элпидина, по существу выражал либеральные взгляды и поддерживал конституционно-монархическое движение в России[792]. Редакция разделяла общее представление о том, что политические убийства в России были вызваны «бесчеловечной жестокостью» режима, и потому отказывалась порицать их: «…нравственное чувство имеет также свою упругость, и кто же виноват в том, что у нас в России оно может давать только взрывы и не имеет для себя никакого мирного и правильного исхода»[793]. В августе 1880 года в журнале была напечатана статья «О пользе цареубийства» за подписью «профессора Историомарова» (В.А. Зайцева), в которой на исторических примерах доказывался тезис: «цареубийство полезно». При этом автор уточнял, что под цареубийством он подразумевает убийство, «имеющее целью перемену политической системы в обществе»[794].

Между эмигрантами были и поклонники террора и террористов. Среди революционных изданий выделяются посвященные положению дел на родине брошюры П.Ф. Алисова, богатого курского помещика, покинувшего Россию в 1871 году. В своих рассуждениях о терроре публицист обращался к традиции тираноубийства. Терроризм для него — прежде всего цареубийство: «Не пройдет и десятка лет, и убийство царя станет такой же необходимостью, как убийство рыскающей, бешеной собаки»[795]. Если «Народная воля» пыталась доказать, что убийство императора небезнравственно, то Алисов, напротив, доказывал высокую моральность такого деяния, потому что оно есть «протест человека против кровожадного, бессмысленного зверя»[796]. Цареубийство 1 марта было оценено публицистом как «казнь тирана» в одном ряду с казнями Карла I и Людовика XVI[797]. Столь же одобрительно высказался о 1 марта П.Н. Ткачев[798].

Очевидно, что русская эмиграция живо интересовалась борьбой «Народной воли». Несмотря на различное отношение к террору как методу борьбы, все эмигранты сходились в том, что единственным виновником террора является само правительство. В изображении эмигрантских изданий, русские революционеры были вынуждены перейти к террору вследствие жестоких репрессий. В этом пункте точка зрения эмигрантов совпадала с мнением, представленным на страницах «Народной воли». Также большинство заграничных изданий поддерживало метафору правосудия применительно к покушениям на Александра II, 1 марта чаще всего описывалось как «казнь». Важно отметить, что, говоря о терроре, эмигранты имели в виду прежде всего цареубийство, в то время как сама «Народная воля» включала в него убийства шпионов и должностных лиц. Видимо, вследствие этого для эмигрантов более актуальны были традиции тираноборчества и апелляция к прецедентам казни монархов.

Следует отметить еще одно направление в дискуссиях о терроризме внутри революционного мира — ультратеррористические взгляды Н.А. Морозова и его последователя Г.Г. Романенко[799]. В апреле 1880 года журнал «Общее дело» опубликовал статью Н.А. Морозова «Русское террористическое движение», вслед за этим в Женеве вышла брошюра «Террористическая борьба»[800]. Н.А. Морозов видел в терроре новую форму революции, более гуманную, чем предыдущие, поскольку «она казнит только тех, кто действительно виновен в совершающемся зле»[801]. Солидаризируясь с теми, кто утверждал, что правительство само толкнуло революционеров на террор, он предсказывал последнему блестящие перспективы: если вслед за «Народной волей» в России возникнут и другие подобные организации, которые затем объединят усилия, то «наступят последние дни монархизма и насилия и откроется широкая дорога для социалистической деятельности в России…»[802].

Эмигрантские издания и «Черный передел» не имели такого влияния на информационное поле, как литература народовольцев. Это было связано не только с ограниченной численностью тиражей и трудностями доставки из-за границы, но прежде всего с большим авторитетом «Народной воли», подкреплявшей теоретические рассуждения о терроре практическими действиями. Тем не менее комплекс нелегальной литературы не следует игнорировать, поскольку она проникала в Россию. Кроме того, сами народовольцы должны были реагировать на рассуждения о терроризме других представителей нелегального лагеря, будь то полемические статьи «Черного передела» или не одобренная Исполнительным комитетом брошюра Н.А. Морозова.

2. «Лицемерный деспот». Александр II в нелегальной литературе

Для того чтобы оправдать убийство человека, «Народной воле» необходимо было представить свою жертву в нелицеприятном виде, вообще лишить ее человеческих черт. Если речь шла об уничтожении шпионов, сообщения о «казни» которых появлялись в партийных изданиях[803], то они представлялись как «люди, не имеющие уже ничего человеческого и составляющие позор общества»[804]. Жалким показан шпион Жарков в «Листке “Народной воли”»: «…оглушенный кистенем, шпион упал, крича о помиловании, обещая во всем признаться. Несколько ударов кинжалом прекратили эту позорную жизнь»[805]. Разумеется, гораздо больше усилий редакция прикладывала для того, чтобы дискредитировать в глазах читателей главную жертву — императора Александра II.

Выстраивание негативного образа монарха партия начинала не с чистого листа. К 1879 году в нелегальной литературе сложилась прочная традиция дискредитации Александра II, восходящая к статьям А.И. Герцена и серии очерков П.В. Долгорукова[806], с одной стороны, и опирающаяся на мнения и слухи, циркулировавшие в русском обществе, — с другой. По сути, не изобретая ничего нового, редакция «Народной воли» взяла на вооружение уже имевшиеся негативные характеристики императора, с тем чтобы доказать справедливость «смертного приговора». Можно выделить разнообразные приемы, которыми пользовались публицисты при конструировании негативного образа монарха.

Журналисты нелегальных изданий удачно использовали навязывавшийся официальной пропагандой образ Царя-Освободителя. Намеренно чрезмерно употребляя закрепленные за царем официозные формулировки, авторы «Народной воли» добивались комического эффекта, превращая восхваление «Александра Милостивого» в фарс. Типичной можно назвать сказку «Доброта», помещенную в № 3 «Народной воли». В тексте, состоящем из двенадцати предложений, слово «добрый» было употреблено семь раз. «Добрый» царь после покушения на него «злых людей» утешал плачущего генерала, объясняя тому, что на него покушаются оттого, что он уж «слишком добрый»[807]. На страницах «Народной воли» ироничные характеристики императора как «царя-освободителя, Александра Милостивого» и «Александра Блаженного» соседствовали с титулом «Александр Вешатель»[808].

Для революционеров важными оказывались личные качества императора. В заграничной нелегальной литературе постоянно подчеркивалась и преувеличивалась старческая немощь 62-летнего монарха. Царя называли «добрый дедушка Студень»[809] (прозвище происходит от названия болгарской деревни Горный Студень, в которой во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов находилась ставка императора), «парализованная дохлятина»[810], «наш царственный Паралич»[811]и т. п. В статье «Народной воли», посвященной приему в Москве после покушения 19 ноября 1879 года, корреспондент писал о поразившей его резкой перемене: «…медленная походка, глухой голос, потухшие глаза, седые волосы, тяжелая одышка», — этот облик, как писал автор, резко контрастировал с бравым видом императора еще пять лет назад. Итог подводился неутешительный: «…от русского императора осталась жалкая полусгнившая развалина»[812]. Журналисты революционных изданий в один голос называли две причины подобных изменений: постоянный страх покушений и развратная жизнь[813].

«Старческие амуры» императора, разумеется, не могли добавить ему положительных черт. Революционеры использовали скандальный роман с Е.М. Долгоруковой сразу в нескольких целях. Во-первых, так подчеркивалось лицемерие императора, несоответствие его поведения официальному образу защитника нравственности и семейных основ[814]. Александра II обвиняли, с одной стороны, в том, что он тратит на любовницу миллионы, когда народ голодает[815]; с другой стороны, подчеркивалось вмешательство фаворитки в государственные дела. Журнал «Общее дело» утверждал: «Теперь уже редкая концессия получается не из ее [Долгоруковой. — Ю.С.] рук, редкий подряд и миллионная спекуляция обходится без ее посредства»[816]. Наконец, императора обвиняли в пренебрежении государственными делами. В корреспонденции из Москвы «многотрудными» обязанностями монарха были названы «цензирование наших невинных газет и разрешение благотворительных спектаклей»[817]. Фельетон «Дневник Императора Самодержца» добавлял к этим важным занятиям игру в «винт»[818].

В нелегальных изданиях создавался образ жестокого тирана, созвучный описаниям «белого террора». В прокламации «Народной воли» о Льве Гартмане император рисовался «лицемерным деспотом» и «главным столпом реакции», который «не стыдился даже усиливать приговоры […], на его личную ответственность приходится возложить смерть сотен лиц»[819]. П.Ф. Алисов в ответ на распространившееся после 1 марта сравнение смерти императора с муками Христа предположил, что логичнее сравнивать Александра II с царем Иродом[820].

Все перечисленные выше характеристики императора как сластолюбивого, жестокого старика были традиционны для нелегальной литературы. Начавшаяся «охота на царя» добавила в этот список такую черту, как трусость. Н.А. Саблин в фельетоне в гиперболизированном виде описывал меры охраны: улицы «превращаются в пустыню, окна запираются, пешеходы скрываются, экипажи скрываются в переулках, повсюду тихо, безмолвно, ни души»[821]. Чтобы благополучно добраться в Ливадию, император в том же фельетоне заказывает себе ящик и отправляется в багажном вагоне[822]. Схожий мотив находим в статьях журнала «Общее дело». Неудача покушения 19 ноября объяснялась предпринятыми предосторожностями: «…план был очень прост. Именно на время путешествия решено было называть дедушку багажом, а багаж дедушкой»[823]. Таким же образом император якобы ездил в Ниццу для прощания с императрицей Марией Александровной[824].

Итак, созданный «Народной волей» негативный образ Александра II соответствовал уже сложившимся традициям, бытовавшим в нелегальной литературе. Интересно, что царь, как его изображали революционеры, скорее жалок, чем страшен. Жестокий, трусливый старик, предающийся «старческим амурам», подчиняющийся своей любовнице, он представляет собой пережиток прошлого, мешающий развитию страны. Это уже не человек, а «старая развалина», которую не убивают, но добивают. Этот образ царя сопоставим с красочным описанием самодержавия в одном из номеров журнала «Народная воля»:

Видали ли вы давно упавший ствол дерева в лесу? С виду он еще совершенно крепок, его кора совершенно цела, и на ней растут зеленые мхи… Но попробуйте вскочить на него: кора провалится под вашими ногами, и ствол рухнет, обдавши вас целым облаком гнили[825].

Очевидно, выбор в пользу более юмористического, чем демонизированного образа был связан с декларировавшимся «Народной волей» возможным отказом от террора в случае выполнения царем требований партии. Жалкого врага возможно было помиловать[826], в то время как сильный и жестокий требовал бы непременного уничтожения.

3. «Святые тени мучеников за народное благо»

Не менее важным, чем создание негативного образа жертвы, было для народовольцев конструирование положительного образа революционера. Замечу сразу, именно революционера, а не исполнителя террористического акта. Террористы появлялись на страницах изданий «Народной воли» редко. Цель в этом случае была всегда одна: показать, что покушения осуществляются людьми из «народа». Такие упоминания подспудно были продолжением спора с Г.В. Плехановым и его сторонниками, утверждавшими, что революционное движение воспринимается «народом» только как происки дворян и чиновников[827]. «Народная воля» стремилась доказать, что «народ» не только правильно понимает происходящее, но, более того, террор осуществляется руками лучших его представителей. Этой задаче подчинено заявление Л.А. Тихомирова, сделанное от имени Степана Халтурина, что взорвавший Зимний дворец столяр «действительно рабочий по происхождению и ремеслу» и сообщения газет о его знатном происхождении «для него крайне неприятны»[828]. Прокламация по поводу казни А.А. Квятковского и А.К. Преснякова решала ту же задачу. В ней доказывалось, что правительство выбрало для казни Квятковского только потому, что он дворянин, а не потому, что он действительно участвовал в террористическом акте. Прочие же подсудимые на процессе «крестьяне да мещане»[829].

Революционеры, появлявшиеся на страницах «Народной воли», во всех других случаях были либо погибшими, либо томящимися в тюрьме или на каторге «товарищами». Разумеется, это значительно ограничивало возможность их реалистичного изображения. Видимо, сами авторы нелегального издания понимали это. Попытку преодолеть излишнюю идеализацию «героев» представляет собой отрицание Л.А. Тихомировым в статье «На чьей стороне нравственность» тезиса, будто бы все революционеры «существа идеально-нравственные». Признание, что между революционерами есть «малодушные, увлекающиеся и, больше всего, невыработанные люди»[830], все же не влияло на общую тенденцию: в нелегальной литературе революционеры описывались почти исключительно в светлых тонах. Герои революции освящены мукой или казнью, индивидуальные черты уступают место героико-патетическому мифотворчеству.

Портрет идеального революционера рисовался следующим образом: этот человек либо находится на скамье подсудимых, либо уже мертв. Он всегда спокойно принимает свою участь, «расставаясь с жизнью, знает, что отдает ее за правое дело»[831]. Его последние минуты согреты надеждой, что товарищи продолжат его дело. Это «непреклонный» и исполненный «нравственного величия человек», способный поражать всех «экспромтами знания, умелости, изобретательности»[832].

Изображение революционеров в русле революционной мифологии, видимо, предопределило обращение нелегальной литературы к христианству с его развитой идеей мученичества во имя блага человечества. Прямой параллели между революционерами-«мучениками», как называли их авторы нелегальных изданий[833], и Христом на страницах «Народной воли» нигде не проводится. Однако обыгрывается ситуация гонений на христианское учение. Следует отметить, что это скорее обращение к истории, чем к Откровению. Намеренно модернизируя евангельский сюжет, журналисты «Народной воли» стремились доказать простую истину: хотя «римские жандармы» замучили «христианского бога», они не остановили распространение христианского учения[834]. Точно так же «гонения» на социалистов не смогут помешать торжеству социализма[835].

В большей степени использование евангельских мотивов характерно для публицистики П.Ф. Алисова, наблюдавшего за борьбой «Народной воли» с прекрасной виллы на берегу Средиземного моря[836]. Он объяснил поведение А.И. Желябова, поцеловавшего перед казнью крест, не как поступок верующего, но как жест равного: «…ты поцеловал запытанного на кресте не как бога, но как брата, умевшего умереть за святыню убеждений»[837]. Он же предрекал И.И. Гриневицкому воскресение из мертвых: «Чудный юноша! Наступит твой час, и ты подымешься из безвестного гроба, и ослепительнее солнечного света засияет вокруг твоей головы терновый венец»[838].

История Христа, таким образом, была рассказом не только о муках во имя идеи, но и о торжестве воскресения. Последнее применительно к революционерам осмысливалось чаще всего все же не как мистическое событие, но как воскресение в памяти благодарных потомков.

Для изображения революционеров нелегальная литература использовала и другие библейские образы. К примеру, С.Н. Халтурин в одной из брошюр П.Ф. Алисова был назван Самсоном[840], в другой от имени реакционного журналиста П.П. Цитовича упоминается Юдифь, как «вполне достойная виселицы» (очевидно, Юдифь рассматривалась как героиня, «казнившая» «тирана» Олоферна во имя спасения народа), и пророки, являющиеся «в самом неприличном виде, с разными советами и угрозами к начальству»[841]. Наиболее сильное впечатление производит использование тем же публицистом образов апокалипсиса для изображения грядущей революции. Новым Откровением предстает брошюра «Процесс Шестнадцати», где гонимые революционеры показаны одновременно как ангелы и как судьи: «…в одной руке они держали книгу для народа, в другой — смертельное оружие». В брошюре ясно звучит угроза старому миру: «…вы доживете до той великой ночи, когда ангел смерти сойдет на нивы и отделит плевелы и бросит их в огонь»[842].

Реакция на описание террористов в легальной печати «заведомыми ворами, шантажистами, взяточниками и негодяями» была очень острой. Ограничиваясь утверждением, что все выдвигаемые журналистами обвинения ложны, Л.А. Тихомиров в статье «На чьей стороне нравственность» переходил к обличению «семьи и школы», которые «систематически притупляли и развращали их [представителей революционной молодежи. — Ю.С.] нравственное чувство»[843]. В целом для партийных журналистов не характерно использование образа террориста-«недоучки», популярного среди представителей общества. Народовольцы не стремились воспользоваться тем потенциалом оправдания, который содержал этот образ. Вероятно, фигура «мученика» за народ была для них более предпочтительной, чем дегероизированный образ «жертвы семьи и школы». Л.А. Тихомиров насмешливо описал в одной из статей созданные «недоучками» «прекрасно поставленное типографское дело», «паспортную систему со всеми тонкостями делопроизводства», «наилучшие системы вооружения», «научные завоевания в области техники». В заключение он подчеркивал контраст: «Революционеры невольно напоминают собою высшую культурную расу, меряющуюся силами с многочисленными, но дикими ордами правительства»[844].

В нелегальной литературе был создан миф о революционере, презревшем земные блага во имя народа. Он смело жертвует собою и, ступая на эшафот, смеется над палачами, потому что уверен в будущем торжестве идеи и собственном воскресении в памяти благодарных потомков. Образ, предложенный революционерами, несмотря на отдельные попытки устранить идеалистичность, все же был схематичным и обезличенным.

4. Четыре портрета русского общества

Изображение на страницах нелегальной литературы русского общества было подчинено одной задаче: получить его поддержку в борьбе с правительством. Все прокламации «Народной воли» обязательно содержали в себе призыв к обществу «сомкнуть свои силы для предстоящей борьбы»[845]. Насколько сложным было выполнение этой задачи, настолько же противоречивым был портрет, созданный революционерами. Если бы общество заглянуло в «Народную волю» и другие подпольные издания, как в зеркало, оно бы увидело не одно, а несколько лиц, ничем друг на друга не похожих.

Портрет первый: все слои общества всецело поддерживают революционеров. Портрет этот создавался двумя способами: либо прямо заявлялось о всеобщей поддержке, либо косвенно — через сообщения об общей ненависти к правительству. То, что этот портрет не имел ничего общего с действительностью, доказывает хотя бы высокая степень обобщенности: общество рисовалось как монолит — «всеобщее» сочувствие[846], радость по поводу цареубийства у «огромной части населения»[847], «критика, искание чего-то лучшего и способов осуществления этого» «повсюду, по всей стране»[848]. Эта же нерасчлененность видна в статьях, анализировавших отношение общества к правительству: недовольство в них названо «поголовным»[849], «люди досадуют», что покушение 19 ноября 1879 года не удалось[850], «общественное мнение» выносит правительству обвинительные приговоры[851]. Как подведение итога выглядит фраза из статьи «О казнях»: «Все против него [правительства. — Ю.С.]. Нет ни одного класса, ни одного элемента, который бы поддерживал его»[852]. Этот нарисованный в «Народной воле» портрет был скорее мечтой партии. Таким она хотела бы видеть состояние общества.

Портрет второй был более реалистичным. Общество рисовалось разделенным на группы, враждебные друг другу. Здесь мы встречаем привычных героев, описанных и на страницах легальной литературы, либералов и «охранителей». Последние, впрочем, появляются в издании редко; они смешиваются с жандармами и шпионами, то есть с «партией вешателей»[853]. В центре внимания «Народной воли» был либерал. На его сочувствие рассчитывали члены Исполнительного комитета, когда обещали в программе помощь и защиту «всем оппозиционным элементам»[854]. В том, что либералы близки революционерам и могут им помочь, пытался убедить народовольцев и Н.К. Михайловский[855].

В большинстве случаев «Народная воля» рассматривала поведение либералов отнюдь не в радужном свете. В статьях журнала «либеральные достопочтенности», «любя покой, природу, книги», в лучшем случае лишь «мечтают» о счастье народа, ничего для этого не делая. Куда чаще они трусливо «запираются в скорлупу невинности и ничегонеделания и молчат»[856]. Нелицеприятная характеристика дана либералам в одной из статей «Народной воли»: «Они трусливы, “художественно трусливы”, и даже такого своего подхалюзинского мнения выразить вслух не решатся»[857]. И все же «Народная воля», обвиняя либералов в трусости, никогда не говорила о том, что те на самом деле служат правительству. Эмигранты, не столь заинтересованные в поддержке либеральных кругов, позволяли себе более резкие выпады. «Консерваторы в судах — прокуроры, либералы — адвокаты […]. Консерваторы охотно поступают в урядники, либералы — еще охотнее шпионами за границу […]. Консерваторы — губернаторы, либералы — чиновники особых поручений», — писал П.Ф. Алисов[858].

На втором изображении общества, нарисованном «Народной волей», есть еще один неопределенный герой — «остальные». К ним, по всей видимости, относятся те, чьи взгляды невозможно охарактеризовать одним из двух ярлыков. Все же отдельные характеристики сближают «остальных» с либералами. Они, конечно, не шпионят и не доносят, но необходимого партии «гражданского мужества» тоже не проявляют. «Остальные» либо «молчат», либо надеются: «Авось начальство помилует»[859]. Это они «свыклись» и «притерпелись» с «белым террором» и ничего уже не ощущают помимо «постыдного трепета»[860]. Это они «своей дряблостью, пассивностью» вычеркнули себя «из ряда борющихся общественных сил»[861].

Был и третий портрет, нарисованный «Народной волей» в ответ на изображение общества в легальных изданиях. Сообщения русских газет о реакции общества на покушение 19 ноября 1879 года Л.А. Тихомиров назвал «верноподданнической ложью, клеветой на Россию»[862]. Если газеты и уверяли: «…вся Россия пришла в ужас и уныние при известии о покушении, а потом вся Россия стала радоваться и восторгаться почти “до бесчувствия” ради того, что царь не взлетел на воздух», то сам он никаких «воплей отчаяния» не слыхал[863]. П.Ф. Алисов писал, что изображаемые журналистами «комиссаровские чувства» были почерпнуты «в секретном столе», их же «становые, урядники на обывательских развозили по России и диктовали их дворянству, купечеству»[864]. Сообщениям легальных газет противопоставлялись корреспонденции «Народной воли»: страна встретила покушение «равнодушно», «никакого волнения, ни раздражения, ни даже особого интереса»[865]. Л.А. Тихомиров уверял: «…при самом тщательном наблюдении верноподданнические чувства блистали своим отсутствием в массе населения»[866]. Верноподданнические адреса, во множестве печатавшиеся в «Правительственном вестнике», не признавались партией мерилом общественных настроений. Партия утверждала, что всем известно, каким образом адреса пишутся[867].

Наконец, после 1 марта 1881 года появился еще один портрет общества. Если первый был радужной иллюзией, то последний, написанный в пору разочарования, выполнен в черных тонах. В атмосфере «подлой, беззастенчивой лжи» действуют лишь «импотенты, жалкие в своих потугах, люди без веры, без идеалов, истасканные нравственно и физически, привыкшие утробно жить […]. Это надоедливые попрошайки, рассчитывающие раболепием добиться маленьких фикций правового порядка, принявшие на себя непосильное обязательство задушить действительную свободу; все это — смрадное испарение гнилого болота, потревоженного событием 1-го марта»[868]. «Черный передел» пытался успокоить товарищей, уверяя, что не стоит смущаться «невежественными толпами» поклонников «низвергнутого Перуна»: «Они сами скоро излечатся от фанатической веры в божественность своего идола»[869]. Не столь оптимистичны были эмигрантские круги, разделявшие скорее мрачный настрой «Народной воли»: поведение русского общества П.Ф. Алисов назвал «черным позором, вакханалией рабства, отвратительнейшего факирства»[870].

«Народная воля» с повышенным вниманием относилась к статьям легальной печати. В ожесточенной полемике разных литературных лагерей нелегальные издания тоже были участниками, причем зачастую находившимися в более выгодном положении. Легальная печать, даже если знала об обвинениях, выдвигаемых против нее этой стороною, вынуждена была молчать. Речь идет именно об обвинениях, потому что революционные круги всегда с осуждением относились к тому, что пишут о них легальные издания. Для «Народной воли» аксиомой был тезис: легальная печать старается «при каждом случае улыбаться правительству и забрасывать нас [революционеров. — Ю.С.] самой возмутительной грязью»[871]. Неудивительно, что любое заявление в легальных изданиях воспринималось как клевета. Несмотря на то что Л.А. Тихомиров и утверждал, что газетные толки не стоят того, чтобы обращать на них внимание[872], появление таких статей, как «На чьей стороне нравственность?» и «Кошачий концерт», говорит об обратном.

Упоминавшаяся уже не раз статья «Кошачий концерт» посвящена анализу мнений различных газет на покушение 19 ноября 1879 года. Ее автор расставляет самые крупные издания по местам «по качеству и по размеру подлости, глупости и холуйства»[873]. На первом месте оказалась газета «Новое время», которая и вообще «никогда не отличалась особенным умом», второе место заняли «Московские ведомости». В изображении Л.А. Тихомирова М.Н. Катков «рвет и мечет с пеной у рта […], зычным голосом требуя казней, крови, архи-генерал-губернаторов, увеличения числа шпионов и полиции». Наконец, особо выделен редактор газеты «Молва», который «усиленно воссылает к небесам молитву, полную скорби и отчаяния»[874]. Смысл всех обличений можно свести к одному: газеты всех направлений клевещут на революционеров и раболепствуют перед правительством, потому что любят деньги куда больше, чем свою родину. Следовательно, ничему из того, что пишут в них, верить нельзя.

Еще в более неприглядном свете представлены русские журналисты в брошюре П.Ф. Алисова «Спасение отечества с выдачею 100 000 рублей вперед (Торжище)», в которой показан торг между неким «высокопоставленным лицом», под которым, видимо, подразумевается М.Т. Лорис-Меликов, и редактором газеты «Берег» П.П. Цито-вичем. О русских газетчиках ее герой говорит следующее: «Защищать основы может всякий. Краевский, Суворин, Полетика, Буква даром защищают, а приласкай их, руку им пожми, рюмку водки заставь их при себе выпить, — они из кожи вылезут!»[875] Намек на поведение русских журналистов во время «диктатуры сердца» очевиден. На страницах издания «Народной воли», и вообще не жаловавшей Главного Начальника, особо отмечалось поведение последнего по отношению к газетам: «Лорис очень ловко эксплуатирует лакейские чувства разных газетчиков, милостиво допуская их до разговора с собой: убытку ему никакого, а газетчики млеют и рады на стенку лезть за доброго барина»[876].

Особенно возмущало революционные круги поведение газет после 1 марта. Реакция на высказывавшиеся в газетах чувства скорби по поводу гибели императора и возмущение действиями революционеров последовала незамедлительно. Перечислив предлагавшиеся газетами меры против революционеров (вплоть до анекдотичного проекта ношения верноподданнических крестов[877]), В.С. Лебедев писал: «…кажется, никогда еще рабьи инстинкты и холопское нахальство не выползали на свет божий в такой омерзительной наготе»[878].

Обращает на себя внимание и то, каким образом революционные круги использовали религиозную риторику в собственных целях. Реакцией на рассуждения о воле Провидения, всякий раз спасающего царя, выглядит заметка в журнале «Общее дело», относящаяся еще к 1879 году. Корреспондент предсказывал в ней возможные последствия взрыва: «Преосвященный Макарий произнесет ряд таких проповедей, в которых как дважды два четыре докажет, что у нас теперь 4-ипостасная Троица: Бог, Сын, Св. Дух и Александр Николаевич», «Москва на месте “проклятого Сухоруковского домишки” воздвигнет уже не часовню, как около Летнего сада, а целый храм, на котором только, пожалуй, к надписи “Не прикасайся к Помазаннику Моему” прибавит слова “ни к свите его, ни к багажу его”[879]. В другой статье корреспондент сам брался истолковать волю Небес: Провидение, хотя и спасает царя, всякий раз допускает покушения, потому что надеется образумить его. Автор спрашивал, чего же хочет Провидение, и в качестве ответа приводил прокламацию «Народной воли», в которой излагались требования партии. В заключение он задавал вопрос:

«Уж не Провидение ли устроило и саму мину?»[880] Сравнение Александра II с Христом вызывало возмущение революционеров, называвших его своим «братом». П.Ф. Алисов писал по этому поводу: «Попы […] дошли до кощунства: Александр II сравнивался с Иисусом […]. Я напомню пастырям, что они сравнивают два существа несколько разных обстановок и происхождений»[881].

Нелегальная литература в целом и издания «Народной воли» в частности были важной частью формировавшегося информационного поля вокруг проблемы терроризма. Именно в ней наиболее четко был поставлен вопрос о сущности террора как метода революционной борьбы. Прежде чем объяснять свои действия представителям «легальной России», народовольцам необходимо было разработать непротиворечивую концепцию терроризма, положив ее в основу программных документов партии. В течение 1879–1881 годов понимание террора эволюционировало от акта мести к способу политической борьбы и пропаганды. Особенно важным было для народовольцев убедить читателей в том, что «красный террор» партии — мера вынужденная и «нравственно тяжелая». Именно этой задаче подчинено использование метафор войны и правосудия при объяснении сущности терроризма. Остальной революционный мир в той или иной степени поддерживал предложенное партией объяснение покушений как ответа на «белый террор». Оценки избранного «Народной волей» метода борьбы разнились от всецелой поддержки до острой критики (М.П. Драгоманов, Г.В. Плеханов).

Создавая негативный образ императора Александра И, народовольцы стремились демонизировать правителя, доказывая, что вынесенный ему «смертный приговор» справедлив. Особо следует отметить, что партийные журналисты в целом повторяли уже существующие отрицательные характеристики монарха, бытовавшие в нелегальной литературе. В изображении революционера (подчеркну еще раз, не террориста) народовольцы также не были оригинальными. Опираясь на сложившиеся-ранее стереотипы, они создавали образ «мучеников» за народное дело. Наконец, не было оставлено в стороне и русское общество. Изображение его на страницах нелегальной литературы крайне противоречиво, что, в свою очередь, отражает противоречивость и колебания самого общества в вопросе о революционном терроре.

Нелегальная литература постоянно вступала в диалог с легальными изданиями. Целью этого диалога было не столько что-то доказать самим журналистам, сколько опровергнуть их точку зрения перед читателями, которые, быть может, никогда и в руках не держали всех газет, перечислявшихся корреспондентами «Народной воли» или «Общего дела».

* * *

Реконструируя информационное поле, исследователь поневоле вынужден задавать вопросы о целях, желаниях, действиях сил, создающих информационные потоки и пытающихся влиять на поле в целом. Стремление как можно тщательнее рассмотреть сложный и противоречивый процесс складывания информационного поля проблемы терроризма увело нас довольно далеко от первоначальной цели. Политика правительства в области информирования населения или теоретические изыскания народовольцев о терроризме мало говорят о русском обществе. Гораздо больше можно сказать о нем, изучив легальную печать и тем более неконтролируемый процесс распространения слухов. Тем не менее информационное поле нужно исследовать только во всей его полноте. Журналисты цитировали официальные сообщения правительства, говорили языком проповедей, намекали на подпольные сочинения, не стеснялись передавать слухи. Проповедники, действуя в интересах власти, могли обращаться к газетным статьям, толкуя пастве о неурядицах в стране. Революционеры вынуждены были отвечать и первым и вторым. Впрочем, их положение было сравнительно выгодным: их оппоненты не могли реагировать на статьи подпольных обвинителей. Участвовало в этом процессе и правительство, безуспешно пытавшееся обеспечить себе полный контроль над распространением информации о покушениях на монарха и ее интерпретацией. «Встреча» всех сторон происходила в зале суда. Правительство в лице судей и прокурора стремилось доказать «преступность» террористов и заставить зрителей негодовать. Народовольцы в ответ убеждали судей и общество, что их действия вынужденны, а цели благородны. Наконец присяжные поверенные, вмешиваясь в этот спор, поднимали вопросы о правительственной политике, системе образования, ответственности родителей за детей-террористов. Внутри этого непрерывного диалога, цитирования и самоцитирования и находилось русское общество, поставленное перед необходимостью осмыслить проблему терроризма и ответить на нее какими-то действиями.

Все рассмотренные информационные потоки, несмотря на их явное различие, объединяет выбор тем, через описание которых раскрывалась проблема терроризма. Это вопрос о том, кто такой террорист, почему он пришел в революционное движение, с какой целью осуществляет покушения на императора, какая организация стоит за его действиями. Второй вопрос — это вопрос о «мишени» террористов: каким образом следует воспринимать монарха, на которого производятся покушения. Наконец, третий вопрос — о роли общества в происходящем. Является ли оно участником или пассивным наблюдателем, несет ли ответственность за эскалацию революционного насилия, имеет ли возможность повлиять на происходящее.

Публицисты «Народной воли» не отделяли революционера-террориста от революционера вообще. В соответствии со складывавшейся революционной мифологией они создавали образ «мученика», жертвующего жизнью ради народного блага. Параллельно с этим образом в информационном поле существовало множество других объяснений, кто такой террорист: преступник, фанатик, слуга дьявола, внешний враг, социалист и нигилист. Особенно обращает на себя внимание образ террориста как «заблудшего юноши», «дитяти русского общества». Именно этот образ содержал максимальный потенциал оправдания террориста как жертвы условий, в которых он вырос, перекладывая ответственность за терроризм на правительство или родителей. Эти определения выросли из горячих дискуссий о системе образования и о состоянии семьи и общественной нравственности, которые велись в это время в обществе.

Создание образа Александра II как «мишени» террористов находилось в центре внимания правительства и в особенности Русской православной церкви. Образ «мученика», «искупительной жертвы» за грехи русского народа, начавший складываться еще во время первых народовольческих покушений, был как нельзя более удачен. Проповедникам удалось предложить такую интерпретацию 1 марта 1881 года, которая превращала его в событие, прославляющее самого монарха. Религиозная интерпретация смысла цареубийства без изменений заимствовалась всеми представителями легальной печати. Сложно сказать, разделяли ли журналисты подобные убеждения, выбирали ли их только из опасений цензурных репрессий или из-за неумения говорить о монархе иначе. Альтернативная точка зрения на Александра II предлагалась лишь в нелегальных изданиях. Народовольцам необходимо было создать демонизированный образ своей жертвы, чтобы доказать, что «смертный приговор», вынесенный ими, полностью заслужен. Образ тирана и выжившего из ума старого сластолюбца был изобретен не ими. Он был продолжением сложившейся за четверть века традиции, поддерживавшейся всей нелегальной литературой. Важно подчеркнуть, что революционеры активно использовали слухи о личной жизни императора, ходившие в обществе: роман с Е.М. Долгоруковой ставился Александру II в вину наряду с шестнадцатью виселицами и «миллионами страдальцев».

Вопрос о роли общества в происходящем, в свою очередь, распадался на два: о степени ответственности общества за действия террористов и о том, что оно может предпринять для прекращения покушений. В правительственных обращениях первый вопрос не ставился. Власть призывала общество поддержать ее в борьбе с террором. Призывы эти тем не менее носили скорее декларативный характер. Александр II в обращениях и Александр III в манифестах видели помощь общества как соединение подданных у трона в молитве за благополучие державы, а не как его участие в политическом процессе. Равным образом Русская православная церковь, интерпретируя покушения как гнев Провидения, вызванный многочисленными «грехами» общества, предлагала в качестве решения проблемы покаяние и возвращение к вере в Бога, к верности престолу.

«Народная воля», также стремившаяся заручиться помощью общества, на страницах своих изданий описывала его крайне противоречиво. Ее публицисты то заявляли о всеобщей поддержке действий партии, то гневно писали об общем «предательстве». В целом подход партии схож с подходом правительства: преследуя собственные цели, и та и другая сторона мало обращали внимания на действительную реакцию общества и то, каким образом его представители видели свое участие в происходящем. Игнорируя различные варианты самоопи-сания общества, предлагавшиеся на страницах газет публицистами, правительство и «Народная воля» создавали его портреты, далекие от реальности.

Пользуясь метафорами «болезни» и «почвы», журналисты легальных изданий ставили вопрос о вине и ответственности русского общества за революционный террор иначе, чем ставили его остальные участники создания информационного поля. Признавая связь между возникновением терроризма и «болезненным» состоянием общества, они писали о причинах «апатии» и о способах борьбы с покушениями в соответствии с политическим направлением того или иного издания. Важно подчеркнуть, что и либералы и «охранители» использовали вопрос о борьбе с терроризмом как повод еще раз обратиться к обсуждению возможных путей развития страны. Логика тех и других в итоге приводила к тому, что победа над террором ставилась в зависимость исключительно от действий правительства: пойдет ли оно на уступки либералам или внемлет призывам «охранителей».

Сложившееся в 1879–1881 годах вокруг проблемы терроризма информационное поле и сегодня поражает своим масштабом, многоликостью, противоречивостью. Избранный мной метод его анализа, ориентированный на членение информационного континуума на отдельные потоки в зависимости от субъектов, их порождавших, неизбежно навязывает этому полю несвойственную ему логику. Хотя в тексте обозначены основные точки пересечения информационных потоков и показано взаимовлияние различных источников информации, он рассказывает одновременно слишком много и слишком мало. Едва ли хоть один представитель общества был знаком со всеми существовавшими точками зрения на происходящее или постоянно соприкасался со всеми источниками информации. В то же время таким образом невозможно оценить, из какого именно «сопряжения» информации складывалось представление о терроре. Действительное воздействие информационного поля на представителей общества можно понять, изменив точку наблюдения. Место дотошного исследователя, знающего содержание десятков газет и сотен проповедей, читающего нелегальную литературу без опасения обыска и ареста и специально коллекционирующего слухи, должен занять совсем другой человек.

Вообразим, что мы имеем дело с жителем столицы. За завтраком 21 февраля 1880 года он читает в своей газете (а читает он «Новое время», поскольку придерживается умеренных взглядов) сообщение о покушении на жизнь только что назначенного на экстраординарную должность «героя Карса» М.Т. Лорис-Меликова. Покушение для него отнюдь не новость, поскольку он сам накануне проходил по Большой Морской в третьем часу пополудни и своими глазами видел, как дурно одетый молодой человек стрелял в графа. Мы не знаем, какие чувства он при этом испытал. Возможно, ему тоже показалось, что вид у преступника «мерзкий, гадкий», и у него появилось желание того поколотить[882]. Вечером в клубе наш герой сделался центром общего внимания, так что историю ему пришлось повторить не один раз. Разумеется, весь вечер спорили о революционерах, организовавших покушение (никто в клубе не знает, что Млодецкий был террористом-одиночкой). Обсуждали учреждение Верховной распорядительной комиссии и обращение Лорис-Меликова к жителям столицы. Припомнили и недавнюю речь митрополита Исидора по поводу царского юбилея… Разумеется, он никому не рассказал, что утром получил по городской почте письмо в обыкновенном конверте, а в нем прокламацию по поводу взрыва во дворце. Прокламацию он прочитал и сжег, почему теперь опасается, что о ней было известно в почтовой конторе и что III отделение проверяло его благонадежность… Этим утром он читает в газете: «Решительная, крепкая, сильная власть, власть, которой была бы подчинена вся полиция, без всяких различий… власть, которая могла бы внести единство в действия, власть, которая бы не развлекалась отношениями и соглашениями, только такая власть способна обезопасить общество от этих позорных “случайностей”»[883]. Соглашается ли он с каждым словом?

За одни сутки придуманный столичный житель смог столкнуться с самыми разными источниками информации о терроризме, но, сложись его день немного по-другому, он узнал бы о выстреле Млодец-кого только из газеты. Важнее этого факта то, как и что именно он извлекал из услышанного/увиденного/прочитанного. Принимал ли он на веру суждения газетных статей, прислушивался ли к разговорам сослуживцев или полностью самостоятельно вырабатывал мнение о происходящем? Конечно, в массе рассуждений, предлагавшихся внутри информационного поля, можно было найти объяснение террора на любой вкус. Вероятно, каждый конкретный человек выбирал то, которое в большей степени соответствовало его убеждениям, личному опыту, склонностям. Едва ли этот процесс был полностью осмыслен или строго рационален.

Усвоенные из какого-то источника или выработанные самостоятельно, но все равно под влиянием предлагавшихся в информационном поле объяснений взгляды на террор транслировались дальше — в дневниках, письмах, разговорах. Иногда, чтобы понять отношение человека к террору, достаточно пары слов: например, тех, какими он называет исполнителей террористических актов. Иногда, наоборот, человек сам не мог понять, как именно он относится к покушениям и как вообще следует к ним относиться.

Мой рассказ о событиях 1879–1881 годов перевалил за середину, а обещанный в первых строках этой книги герой так и не появился на сцене. Впору и впрямь решить, что русское общество — лишь «слово без смысла и содержания», поскольку до сих пор речь в книге в основном шла лишь о текстах — бессчетных газетных статьях, проповедях, правительственных указах, манифестах, а героями были люди, желавшие управлять обществом, но не быть им. Читателю был обещан рассказ о действиях в публичном политическом пространстве, между тем до сих пор, кажется, свое присутствие в нем обнаруживали одни лишь террористы, отправляющие свои «послания» при помощи динамита…

Впрочем, внимательный читатель помнит, что с самого начала книги в число политических действий были включены акты коммуникации, почему, собственно, такими ценными оказываются террористические акты, понимаемые как передача информации пусть весьма нетривиальным, зато эффектным способом. На самом деле до сих пор речь шла об избранном мной зеркале, в которое однажды заглянуло русское общество. Оно потребовало предельно точного описания не собственно покушений «Народной воли» на императора Александра II, а того, каким образом о них можно было узнать, как понять и оценить. Учитывая сложность проблемы самой по себе и огромное разнообразие сложившихся вокруг нее мнений, а также присутствие в публичном политическом пространстве большого количества «игроков», стремившихся навязать остальным свою точку зрения, объявляя ее единственно верной, неудивительно, что описание этого зеркала заняло больше страниц, чем потребовал бы самый подробный рассказ о трех взрывах, организованных народовольцами.