Глава 33

Пол

Если бы люди могли восставать из мёртвых, то, наверное, чувствовали бы себя именно так, как чувствую себя я, когда выплываю из мрака и открываю глаза.

В голове пустота – белый лист, онемевшее тело словно тонну весит, а конечности отказываются подчиняться мозгу. Я будто разучился двигаться и полностью дезориентирован.

Кто я? Сколько времени? Какой сегодня день? Где я нахожусь? Как здесь оказался? И что произошло вчера?

Несколько секунд пристального разглядывания потолка – и ответ на последний вопрос первым достигает моего разума. Или скорее, подобно свинцовой гире, падает мне на голову, разламывая её в хлам.

Что произошло вчера… Что произошло.

Кратковременная радость. Вера в счастливое будущее с любимой женщиной. Оглушительная новость о беременности. Несколькочасовые поиски Евы. Встреча с ней. Море её слёз и наших общих криков… А дальше мои тщетные попытки заглушить тот ад, что поглотил каждую клетку моего тела и сознания.

Спойлер: не получилось. Только если на несколько часов. Сейчас же кажется, что я ещё глубже погряз в это огненное, удушливое место. И вряд ли сумею найти из него выход. По крайней мере, пока я не могу представить, как прийти в себя после вчерашних событий. Морально я разгромлен. Окончательно. И на сей раз лишь я один во всём виноват. Стопроцентно.

Хочется лежать без движения, заморить себя голодом, довести до истощения и подохнуть. Жаль, что вчера не удалось насмерть отравиться алкоголем. Именно такого исхода я заслуживаю. И будь я сейчас дома, наверняка снова начал бы заливать в себя литры спиртного. Однако я не дома, а где? Это мне ещё предстоит выяснить. И желательно как можно скорее.

Собираюсь с силами и приподнимаюсь на локтях. Я голый. В одних боксёрах. Лежу под одеялом в незнакомой мне спальне. Оглядываюсь и замечаю на прикроватной тумбе бутылку воды, упаковку с какими-то таблетками и записку.

С хрипом дотягиваюсь до листка бумаги и сразу же узнаю почерк моей испанки.

«Доброе утро, надеюсь, шипучие витамины и душ помогут тебе хоть немного унять похмелье. Твои вещи с одеждой лежат на кресле, чистые полотенца и новая зубная щётка в ванной комнате. Позвони, когда оклемаешься, и я приду.»

Значит, я нахожусь у Кортни дома. В её кровати. Вот же дерьмо! Как я тут оказался? Неужели, нажравшись до беспамятства, позвонил ей, да ещё и додумался явиться к ней в таком состоянии? В место, где живёт её маленький сын?

Как можно быть таким идиотом, Дэвенпорт?

Если Джереми увидел меня пьяного, я никогда себе этого не прощу. Мальчик вообще не должен видеть меня и дышать одним воздухом со мной. Такое чмо, как я, не заслуживает знакомства с ним. Я должен исчезнуть из этой квартиры так, чтобы он меня не заметил.

Но прежде чем сделать это, я выполняю предписания Кортни. Забрасываю витамины в бутылку и опустошаю её наполовину, смачивая пересохшие рот и горло. В целом, кроме жуткого сушняка, тяжести в голове и вялости в теле, я не испытываю других симптомов похмелья. И это странно. После чрезмерного количества выпитого вчера я должен был подыхать от недомогания, но, к превеликому сожалению, ничего подобного. И почему, спрашивается? Может, меня тошнило ночью, и я выблевал из себя всю гадость? Чёрт его знает. Остаётся лишь догадываться.

Вылезаю из постели и, слегка пошатываясь, добираюсь до ванной комнаты. Не до той, в которой мылся в прошлой раз, а до прилежащей к спальне Кортни. Тут на полках ещё больше женских принадлежностей, а воздух пропитан ненавязчивым запахом её духов. Радует, что вещей Джереми здесь нет. Не знаю, как отреагировал бы сейчас, увидь маленькую детскую одежду. Нельзя даже думать об этом. Это слишком больно.

Бросаю быстрый взгляд в зеркало и ужасаюсь своему отражению. Пусть в физическом плане я чувствую себя сносно, но по помятой роже сразу ясно, что вчера я знатно побухал. Даже продолжительный, контрастный душ не улучшает вид моей физиономии. Но зато двойная чистка зубов помогает избавиться от ощущения, будто мне в рот нагадили скунсы.

Вытеревшись полотенцем, возвращаюсь в спальню. Натягиваю свою одежду, ощущая свежий запах порошка, исходящий от рубашки. Видимо, это не вчерашняя, а та, что я отдал Кортни в «Атриуме». Своё пальто с телефоном, бумажником и ключами я тоже нахожу на кресле. Достаю айфон и просматриваю последние исходящие звонки.

Чёрт! Я действительно позвонил Кортни. В полтретьего ночи, блять. И зачем я это сделал? Зачем потревожил её? Я не имел на это никакого права. Урод. Конечный. Будто у испанки и без меня забот недостаточно.

Я должен уйти отсюда как можно скорее и незаметно от Джереми. С Кортни я обязательно обо всём поговорю, но позже, не здесь и не в своём прибитом состоянии.

Протяжно выдохнув и накинув на себя пальто, я намереваюсь нажать на имя Кортни и позвонить ей, чтобы она помогла мне выйти из квартиры, не попадаясь мальчику на глаза. Однако мой палец зависает в паре сантиметров от экрана, когда я сквозь закрытую дверь спальни слышу истошный детский крик:

– Ма-а-ама!

Страх молниеносно сносит все мои планы к чертям, врезается в меня на всей скорости, словно грузовая машина. Я даже подумать ни о чём не успеваю, как уже открываю дверь и вылетаю в коридор. Охваченный тревогой, миную несколько метров до другой спальни, откуда раздаются голоса, и застываю на пороге.

– Ма-а-ма! – повторно кричит мальчик, и я фокусирую всё своё внимание на нём. – Ма-ам, смотли, как я еду!

– Джей-Джей, прошу тебя, не кричи как резанный. Всех соседей напугаешь, – полушёпотом требует испанка, но малыш пропускает её слова мимо ушей, будучи целиком и полностью сконцентрированным на своей игрушке. Той самой, которую я ему купил.

– Смотли-и-и! – визжит он и со всей имеющейся в нём силой толкает машину вперёд. Запрыгивает на неё и прокатывается несколько метров по комнате, вплоть до моих ног, в которые врезается, и охает.

Я не испытываю боли от столкновения с игрушкой. Лихорадочное волнение напрочь отключает способность чувствовать. Я замираю, вмиг превращаясь в каменное изваяние, и тупо глазею на чёрную макушку мальчика как даун.

Секунду, две, три… Во время которых, весь мир застывает, а сердце начинает барабанить как оголтелое. Сотни страхов, вопросов и сомнений выбираются на поверхность, захламляют голову. Кожу пробивает испарина, дыхание перехватывает, мозг отказывается нормально функционировать, а затем… Джереми вскидывает голову, устремляя на меня донельзя пронзительный взгляд, и горячая лавина необъяснимых мне чувств мощным каскадом заливает весь мой организм.

– Ой… Дядя, – хлопая своими карими глазками, обрамлёнными чёрными ресницами, он глазеет на меня в ответ. Без ожидаемого мной страха, а только с удивлением и тенью любопытства. Я же наверняка пялюсь на него с конкретным любопытством, скрупулёзно рассматривая милые черты его лица, и не нахожу в себе силы выдавить из себя хоть слово.

Боже! Как он похож на Кортни. Вылитая копия, только маленькая и мужского пола. Я так боялся увидеть его. До жути боялся, а теперь не могу оторвать от него взгляд. Изучаю. Сканирую. Любуюсь, словно редким экспонатом в музее, в существование которого до сих пор не могу до конца поверить.

– Пол? – голос Кортни доносится как сквозь толстый слой ваты. – Ты почему не позвонил?

Заторможено перевожу взгляд на испанку. Она бледная и напряжённая. Стоит в нескольких метрах от меня в тёплом махровом халате, немного растрёпанная и до чёртиков напуганная. Переминается с ноги на ногу и прыгает взглядом то на меня, то на Джереми.

– Я… – заставляю себя наконец выдавить хотя бы один звук. – Я…

– Прасите меня, – детский голосок пресекает мои жалкие попытки заговорить нормально, и я непонимающе хмурюсь.

– О чём просить?

Кортни тихо усмехается.

– Нет, Пол, он просит прощения, – поясняет испанка, и я перевожу взгляд на мальчика и уточняю:

– За что?

– Я влезался. Я не хотел, – Джей-Джей встаёт на ноги и откатывает от моих ног «Mc Laren», а после снова смотрит на меня без капли страха от встречи с незнакомым дядей. Как так-то? Почему он меня совсем не боится? Особенно в моём непрезентабельном виде. Не понимаю. Да и не могу сейчас искать ответ на этот вопрос. Лишь поддаюсь некой незримой силе, что настойчиво тянет меня вниз, и опускаюсь перед Джереми на колени.

– Ничего страшного, – отвечаю охрипшим голосом и начинаю разглядывать его лицо с ещё более близкого расстояния, чувствуя, как сердце норовит разломать мне к чертям все рёбра. – Меня зовут Пол. Я… Эм… Друг твоей мамы, – бросаю короткий взгляд на Кортни. Она обездвижено и, будто затаив дыхание, наблюдает за нами.

– Приет, – с улыбкой произносит малец и протягивает мне свою маленькую ладошку. – Меня зоут Джей-Джей.

– Приятно познакомиться, Джей-Джей, – касаюсь его тёплой руки и вижу, как мои пальцы подрагивают, а шею, такое чувство, стягивает металлической леской. Отнюдь не от похмелья.

– Смотли, какая у меня масынка, – малыш вытягивает руку из моей ладони и указывает на спорткар.

– Очень крутая.

– Ага. Это мне мама подаила вчела.

– Мама у тебя молодец.

– Да! Она самая лутсая и самая класивая!

– Это точно. А ещё знает толк в машинках, – с улыбкой выдаю я, будучи не в состоянии прекратить пялиться на мальчика. Это невозможно, даже несмотря на то, что от взгляда на него все мои внутренние раны будто вспарывают ножом. Джей-Джей нереально залипательный. И совсем не такой, каким я его представлял.

– Когда я стану больсым, у меня бует такая больсая масына. И я буду кататься на ней быстло-быстло, – уверенно произносит пацан, вздёрнув нос, из-за чего становится ещё больше похожим на Кортни.

– Быстро как Шумахер? – спрашиваю, не подумав. Уверен, он даже не знает, кто это такой, однако Джереми меня удивляет.

– Не-е-ет. Я буду кататься быстлее, чем Шуахер. Я буду самым быстлым!

Я издаю смешок. Искренний. Чему несказанно удивляюсь. Ещё пять минут назад мне казалось, что я никогда больше не смогу смеяться. Но этот мальчик… Его озорные глаза и улыбка – словно болеутоляющее. Словно тёплый летний ветер, что согревает и отгоняет прочь всю боль и злость на самого себя.

– Пойдёс иглать со мной? У меня много масынок. Я тебе показу все и дам поиглать, – вдруг предлагает Джей-Джей и, не дождавшись ответа, берёт меня за руку и резко тянет в сторону огромного ящика с игрушками.

От рывка я едва не заваливаюсь целиком на пол, ведь стою на коленях. И в этот момент Кортни наконец отвисает.

– Джереми, нельзя так тянуть дядю. Он ведь даже не ответил, хочет ли играть с тобой, – испанка стреляет строгим взглядом на сына, а тот смотрит на неё, как на клетку, неспособную здраво мыслить.

– Мама, но это зе масынки. Все хотят иглать с ними.

Я снова издаю смешок. Кортни же сдерживается, но я вижу, как уголки её губ слегка подрагивают.

– И всё равно сначала нужно услышать согласие человека, а потом уже тянуть куда-либо, – после этих фраз испанка переводит на меня укоризненный взгляд, намекая, что я тоже любитель не спрашивать.

Джей-Джей театрально вздыхает, а затем снова обращается ко мне:

– Ты поиглаес со мной? – он склоняет голову набок, словно милый щеночек, требующий лакомства, и смотрит на меня с такой надеждой в глазах, будто сейчас решается его судьба. Не меньше.

– Ой, актёр, – тихо цокает Кортни, но я не бросаю на неё даже короткого взгляда – настолько меня зачаровала вопрошающая моська Джей-Джея.

Я не заслуживаю играть с ним. Не заслуживаю врываться в его жизнь, становиться её частью. Мне здесь не место. Я отвратительный человек.

Назойливый голос внутри меня беспрерывно повторяет эти неоспоримые истины, подталкивая отказаться, встать и немедленно уйти, чтобы продолжить подыхать в одиночестве. Однако стоит Джей-Джею добавить жалобно «Позялуйста» и выпучить нижнюю губу, как сокрушительный поток симпатии к этому мальчику побеждает разум.

– Хорошо, давай поиграем.

– Ула-а-а! – взвизгивает он, от жалобной моськи не остаётся и следа. – Я зе говолил, мама. Все хотят иглать с масынками. И Пол тозе. Идём. Я тебе всё показу, – он взмахивает рукой и убегает к ящику с игрушками, начиная в нём копаться.

Я же снимаю с себя пальто и встречаюсь взглядом с Кортни. Неопределённость и ряд вопросов маршируют в её тёмных глазах, однако она ни о чём меня не спрашивает. Ничего не говорит. Понимает, что при Джереми нельзя заводить серьёзные разговоры. И я искренне рад этому, ибо не готов прямо сейчас вдаваться в объяснения. Не вывезу.

– Ты голоден? – интересуется она, убирая короткую прядь волос за ухо.

– Нет.

– Тогда просто чёрный чай с сахаром?

Вяло улыбнувшись, киваю. Кортни помнит, что на следующий день после пьянки я всегда люблю пить сладкий, крепкий чай.

Она ненадолго отлучается на кухню, а я погружаюсь в игру с Джереми. Первые несколько минут чувствую себя немного скованно, словно впервые общаюсь с маленьким ребёнком. Однако общительность и жизнерадостность Джей-Джея быстро меня расслабляют.

Следующие пару часов он не замолкает ни на секунду. Рассказывает о своих игрушках, перечисляет марки машин, поражая меня тем, насколько много он знает в свои три с половиной года. Рассказывает невнятные истории о них с мамой и няней и очень много смеётся. Особенно, когда я вхожу в кураж и начинаю с ним дурачиться.

Этот мальчик – источник нескончаемой энергии и жизни. Настоящий непоседа. В него как будто вставлены мощные батарейки. Чего нельзя сказать обо мне. К моменту, когда Кортни сообщает, что пора ужинать, я остаюсь без сил. И даже проголодаться умудряюсь, хотя думал, что сегодня не смогу засунуть в себя и крошки. Но не тут-то было. Джереми настолько меня вымотал, что я за считаные минуты опустошаю тарелку с безумно вкусным мясным рагу и салатом. А после сорванец опять утягивает меня в комнату, чтобы продолжить наше веселье. И я нисколько не противлюсь, несмотря на ощутимую усталость, ведь только с ним я могу отсрочить момент беспросветного уныния. Только с ним я в состоянии держать всю боль внутри себя, не позволяя ей вновь начать морально уничтожать меня.

Всё это случится. Непременно. И совсем скоро. Как только Джереми заснёт, и мне придётся наконец уйти. А пока я продолжаю впитывать в себя энергию и жизнерадостность мальчика, кайфуя от него и одновременно ужасаясь.

Чему?

Тому, что этот маленький монстр (как его любя называет Кортни), ещё совсем недавно мог умереть. Его могло бы не стать, если бы его не прооперировали. И я не познакомился бы с ним, не узнал бы, какой он умный и смышлёный. Какой весёлый и общительный. Не увидел бы, насколько он похож на Кортни.

Мальчика могло бы не стать. И у меня в уме не укладывается, как бы пережила это Кортни? Просто не представляю. Я знаком с Джей-Джеем всего несколько часов, а он уже умудрился влюбить меня в себя бесповоротно. Мне уже невыносимо думать, что его жизнь могла оборваться столь рано.

Дети не должны умирать. Даже будучи в утробе матери. Это неправильно и несправедливо. Они должны рождаться. Развиваться, взрослеть, набивать шишки, совершать ошибки и набираться опыта. Мечтать, радоваться и разочаровываться. Встречать людей, влюбляться, создавать семью, достигать целей, самореализовываться.

Они должны жить, чёрт побери! Долго и счастливо. А родители должны всегда и во всём их поддерживать. А ещё любить. Безусловно. Вне зависимости от того, что происходит в их собственных жизнях.

– Пол, – озадаченный детский голосок вырывает меня из гнетущих мыслей, в которые я погряз, сам того не заметив. – Ты тозе забоел?

Вопрос Джей-Джея и касание ладошки к моей руке вынуждают меня посмотреть на мальчика, но мне с трудом удаётся разглядеть его лицо. Пелена внезапной влаги, жгущей глаза, не позволяет мне чётко видеть.

– Нет, не заболел. А кто ещё болел? – проморгавшись, спрашиваю я. Голос сдавленный, еле звучащий.

– Мама, – погрустневшим тоном отвечает он, вынуждая меня озадачиться.

– Твоя мама болела? – с беспокойством интересуюсь я у пацана. Я бы спросил у Кортни, но она до сих пор убирается на кухне.

– Так сказала Малиса, а мама сказала, сто нет, – пожимает плечами. – Но она была такая глустная. И ты тозе сейчас глустный. Но не волнуйся. Я могу тебя спасти, – выдаёт Джей-Джей, чуть приободрившись.

– Спасти?

– Да. Маму я спас. И тебя спасу. Мама сказала, сто я самый лутсый доктор на свете.

– Ну, раз мама так сказала, то давай. Спасай, – сглотнув, усмехаюсь я, отправляя все моральные силы, чтобы вновь улыбнуться.

Правда, ни черта не получается. Все мышцы лица каменеют, а в след за ними и тело, когда Джей-Джей вдруг забирается на мои колени и, поцеловав в щёку, обнимает меня настолько крепко, насколько у него хватает сил. А я под таким впечатлением от его нежности, что даже не сразу нахожу в себе силы, чтобы обнять мальчика в ответ. Лишь спустя несколько секунд отмираю, сгребаю его крошечное тельце в объятия и прикрываю глаза, с головой погружаясь в невероятные ощущения.

Его тёплые маленькие ручки сжимают мою шею, запах кожи ласкает обонятельные рецепторы. Он пахнет как Кортни. Схожесть до каждого полутона. Вдыхаю и наслаждаюсь каждым мгновением, поражаясь тому, как я мог даже на секунду подумать, что не смогу полюбить этого мальчика?

Мне кажется, я уже его люблю так же, как люблю Кортни. Ведь он её частичка. Столь значимая и уникальная. Неповторимая. Пусть и от другого мужчины. Этот факт сейчас вообще не имеет значения.

Значение имеет только то, что я вряд ли смогу стать для Джереми тем отцом, которого он заслуживает. А я желаю для него самого лучшего.

– Спасибо тебе, Джей-Джей. Ты действительно самый лучший доктор на свете, – шепчу я откровенную ложь. Его объятия до безумия приятны, ни с чем не сравнимы, но они ежесекундно наносят по моей выдержке сокрушительные удары.

Ещё несколько атак – и чувствую, что плотину из боли и отчаяния прорвёт. А я не могу позволить, чтобы это случилось на глазах у ребёнка.

– Спасибо, мне стало лучше, – произношу я, надеясь, что Джей-Джей отстраниться, но мальчик не реагирует.

Хмурюсь, не врубаясь, почему он впервые за всё время общения затих, а когда слышу размеренное сопение возле своего уха, понимаю, что Джереми отрубился. Прямо у меня на руках. Меньше, чем за пару минут. Видимо, его мощные батарейки резко разрядились. Нормально, блин. Но ладно. Не проблема.

Крепко удерживая Джереми, я расплываюсь в улыбке, а затем аккуратно, максимально плавно поднимаюсь с пола и укладываю мальчика в детскую кроватку. Накрываю одеялом и на несколько секунд зависаю, любуясь тем, как он сладко спит. Меня разрывает от желания остаться с ним навечно. Просидеть возле его кровати всю ночь, дождаться, когда он проснётся, чтобы снова увидеть его улыбку, но здравый смысл наконец берёт верх.

Бросив на мальчика прощальный взгляд, я покидаю комнату, тихо закрываю дверь и отправляюсь на кухню. Нужно сообщить Кортни, что Джей-Джей заснул, и, прежде чем уйти, наконец поговорить с ней, как бы мучительно это для меня ни было.

– Кортни, Джей… – войдя на кухню, я прерываюсь, потому что испанки там больше нет. В гостиной тоже. Зову её вполголоса, но она не отзывается. Тихо добираюсь до её спальни, открываю дверь, но и там её не нахожу. Странно. Неужели она ушла, ничего мне не сказав?

Собираюсь вернуться на кухню, где оставил свой телефон, чтобы позвонить ей, но вдруг до моего слуха долетают тихие всхлипы и мычания. Словно какого-то зверька подстрелили, и он лежит где-то в одиночестве, мучаясь в предсмертной агонии.

И когда я тихо прохожу вглубь спальни и замечаю Кортни, лежащую на полу возле кровати, то понимаю, что мои предположения были близки к истине.

Сердце пробивает колкой дробью, в груди начинает давить. Все мои личные переживания рассеиваются как дым на ветру, стоит лишь увидеть, как моя девочка, свернувшись в клубок, обнимает свои колени и заливается слезами. Не скупыми, какие скатывались по её щекам в «Атриуме». Кортни плачет по-настоящему. Горько, тихо, задыхаясь, чем будто прокручивает всю мою сущность через мясорубку.