Глава 28

Пол

Я просыпаюсь от шума ливня за окном. Открываю глаза и бросаю беглый взгляд на электронные часы на прикроватной тумбе.

Шесть утра. Рано. Слишком рано. Но я чувствую себя выспавшимся, и это раздражает.

Почему, когда приходится в это время вставать по будильнику, чтобы идти на работу, я с трудом заставляю себя отлипнуть от кровати? А когда мне абсолютно некуда спешить, организм сам пробуждается в такую рань. Что за несправедливость?

Я бы с удовольствием спал по двенадцать часов в сутки, лишь бы укоротить свой день по максимуму, но увы… Каждый день моего отпуска длится до невозможности долго и однообразно.

Я встаю, надеваю спортивную одежду и отправляюсь на утреннюю пробежку. Пробегаю пять миль без музыки или каких-либо подкастов, принимаю душ, завтракаю, особо не чувствуя вкуса еды. После колю дрова, чтобы вечером растопить камин, так как в доме с заходом солнца становится прохладно. Чиню мелкие косяки в комнатах, которые давным-давно требовали моего внимания. Обедаю, без особого интереса смотрю старый сериал «Побег из тюрьмы», а ближе к вечеру отправляюсь к озеру, сижу там на протяжении часа-двух, всматриваясь в кристально чистую гладь воды, и позволяю мучающим меня мыслям наконец выбраться на поверхность.

Я думаю. Много думаю. Обо всём. О Кортни, о её поступке и сыне. О годах, которые мы потеряли и ещё потеряем. О жизни. О том, кем я являюсь, в кого превратился и как мне следует жить дальше.

После последнего разговора с Кортни в моей голове кишит уйма вопросов и нет ни одного внятного ответа. Я запутался. Я разбит и опустошён. Морально выжат как лимон. Именно поэтому три недели назад я принял спонтанное решение перекинуть все рабочие дела на своего заместителя и скрылся ото всех в нашем с Кортни загородном доме.

Да, я не продал его, хотя заверил Кортни в обратном. Просто перечислил ей половину денег от несуществующей продажи, а загородный дом оставил. Как бы я ни злился на Кортни, я не смог его продать чужим людям. Ведь, в отличие от нашей квартиры, которую мы купили полностью готовую, дом мы с женой строили вместе с нуля.

Кортни с архитектором придумали планировку и интерьер, а я занимался организацией строительства всех их задумок. Можно сказать, этот дом – наше детище, и я не смог его никому продать. Правда, за все эти годы я ни разу сюда не приезжал и не думал, что вообще решусь приехать, ведь здесь каждый уголок, деталь и запах напоминают мне о Кортни и о том времени, когда мы были счастливы. Но надо же: именно сюда меня потянуло за уединением в момент полного душевного крушения.

Не знаю, почему. Возможно, потому что здесь меня точно никто не станет искать. Ни друзья, ни родители, которым за всё это время я не ответил ни на один звонок или сообщение. Лишь сказал Лоре, что отправляюсь в отпуск, чтобы в случае необходимости она передала эту весть всем, кто начнёт меня искать. Меньшее, чего мне хотелось бы, – заставлять маму переживать. А она у меня та ещё паникёрша. Не знай она, что со мной всё в порядке, уже давно поставила бы на уши всю полицию в Спрингфилде и организовала бы поиски потерявшегося сына. И я уверен, эта неугомонная женщина не успокоилась бы, пока не отыскала бы меня. Когда ей приспичит, она кого угодно может из-под земли достать, а затем вынести к чертям все мозги своими причитаниями.

Меня аж передёргивает от мысли об этом. Женские истерики сейчас для меня были бы сродни смерти. Советы друзей мне тоже не нужны. Утешения Евы – так подавно. Заливать свою пустоту алкоголем на сей раз неохота. Это не поможет, только хуже сделает. Так что единственными моими товарищами все эти недели являются птички, лесные животные и сигареты.

Хотя о том, что пора завязывать курить, я тоже начинаю всё чаще задумываться. Никотин больше не приносит того удовольствия, какое приносил раньше. Меня вообще ничего не радует. И не знаю, когда это хоть немного изменится. Да и изменится ли вообще?

Это ещё один вопрос, на который у меня нет ответа. Но это мелочи. Куда важнее понять – как мне жить дальше? И ради чего? Какова моя конечная цель?

Её нет. Я не вижу её. И это ужасно.

Я просто так работаю. Просто так каждое утро просыпаюсь и проживаю день за днём. Просто так встречаюсь с друзьями, прикидываясь, что со мной всё в порядке. Просто так заверяю родителей, что я счастлив, лишь бы они не расстраивались. Просто так годами трахаюсь с женщинами. Просто так живу с Евой, не видя её своей будущей супругой и матерью моих детей.

Всё в моей жизни происходит просто так. Без конечной цели. Я потерял её после потери Кортни и даже спустя несколько лет не смог найти новый стимул жить как нормальный человек, а не бездушная машина. И не передать, как меня страшит и угнетает перспектива прожить таким бессмысленным образом всю оставшуюся жизнь. Я не хочу этого. До жути. Но, боюсь, что именно это мне и светит, ведь я уже отчаялся пытаться вытравить из себя чувства к Кортни, которые то и дело побуждают переступить через свою гордость.

Но… Не в этот раз. Ни за что. Я не смогу. После того как Кортни рассказала мне всю правду, я не могу найти в себе силы понять и простить её. А даже если бы смог, то как мне снова научиться доверять ей? Это невозможно. А как принять существование её сына, если я даже боюсь его встретить и увидеть в его лице черты другого мужчины?

Блять! Невыносимо об этом думать! На куски рвёт от этих мыслей.

Беру первый попавшийся на глаза камень, встаю со скамьи и бросаю его в озеро, тревожа громким плеском спокойную воду. А за ним бросаю ещё один и ещё, но мне этого не хватает, чтобы выпустить на волю всю ярость. Я возвожу взгляд к небу, подставляя лицо под крупные капли дождя, и кричу во всю глотку.

В ответ небо заряжается раскатистым ударом грома и, будто чувствуя, что меня необходимо успокоить, усиливает шквал ливня. Да только ни обильный поток дождя, ни прохладные порывы ветра, ни насквозь промокшая одежда не помогают хоть немного унять злость и досаду, отравляющие мою душу, подобно змеиному яду.

– Зачем ты так поступила с нами? – тихо спрашиваю я охрипшим от криков голосом и потупляю взгляд в землю. Сжимаю кулаки и тяжело дышу. Каждый вздох отдаётся болью в лёгких. Каждый выдох, будто колкой проволокой дерёт горло. Тело звенит от напряжения, мышцы ноют. Сердце колотится на ненормальной скорости, словно жаждет настучаться вдоволь перед полной остановкой.

Однако секунды бегут, превращаясь в минуты, а бешеный стук в груди так и продолжается. Несмотря на тотальный моральный пиздец, я всё ещё жив. Дышу, слышу, вижу, функционирую. Дрожу и зябну от дождевой прохлады.

Мне ещё только не хватало опять простыть. Ведь после той ночной прогулки по морозу меня несколько дней температурило. Повторения не хочется, поэтому я заставляю себя отмереть и пойти в сторону дома. Хватит на сегодня пребывания на свежем воздухе. Погодка не располагает, а поорать и позлиться я могу и дома. Мне никто не помешает.

Так я думаю ровно до тех пор, пока не замечаю возле главных ворот припаркованный автомобиль. И не абы кого, а моего папы. Что за чёрт? Как он здесь оказался?

– Так и знал, что найду тебя здесь, – выйдя из машины и открыв зонт, выдаёт отец, окидывая меня оценивающим взглядом.

– Что ты тут делаешь? – неслабо удивляюсь.

– Тебя проверить приехал.

– Откуда ты узнал, что я здесь?

Отец слегка улыбается, насмешливо глядя на меня как на глупца.

– Ты мой сын, Пол. Я знаю тебя как свои пять пальцев.

– Но я говорил тебе, что продал этот дом.

– Говорил, но я всегда умел отличить, когда ты говоришь мне правду, а когда – врёшь. Давай зайдём в дом. Ты весь промок. Или ты не впустишь старика внутрь?

– Что за вопрос, папа? Конечно, пойдём, – без колебаний отвечаю я.

Как бы мне ни хотелось побыть одному, я не могу отправить отца обратно, даже не угостив его горячей чашкой чая. Воспитание и моё уважение к нему не позволят. К тому же мой отец – самый немногословный человек из всех, кого я знаю. В отличие от мамы, он никогда не вмешивался в мою жизнь и, даже когда я был маленьким, не душил чрезмерной родительской опекой, за что ему огромное спасибо.

– Дай мне несколько минут. Я быстро переоденусь в сухую одежду и спущусь, – обращаюсь к отцу, когда мы входим в прихожую.

– Можешь не спешить, я пока приготовлю нам чай, чтобы согреться. У тебя же тут есть чай?

– Конечно. В полке над раковиной, – сообщаю и отправляюсь в спальню. Быстро принимаю горячий душ и натягиваю тёплые спортивные штаны и толстовку.

Когда вхожу в кухню, вижу на столе две кружки с горячим напитком, источающим запах бергамота и корицы. А отец внимательно осматривает интерьер, то и дело проводя рукой по поверхности кухонных столешниц.

– Проверяешь меня на чистоплотность? – усмехаюсь я, сообщая отцу о своём появлении.

Он оборачивается и тоже издаёт тихую усмешку.

– Мне что, больше делать нечего? Это только твоя мать может заниматься такой ерундой. Я просто удивлён, что здесь всё настолько чисто и обжито, как будто ты часто здесь бываешь.

– Не бываю. Я здесь впервые после развода. Но уборщица из клининга приходит сюда каждую неделю, а обжито всё потому, что тут ничего не изменилось после расставания с Кортни. Я ничего не трогал и не выбрасывал. Всё стоит на прежних местах.

Отец ожидаемо никак не комментирует мои слова. Мне остаётся лишь гадать, о чём он сейчас думает. А он явно думает, так как всегда поджимает губы во время мыслительного процесса.

– Честно говоря, я не ожидал тебя здесь увидеть, – произношу я, садясь за стол.

– Почему? Ты уже три недели не даёшь о себе знать. Логично, что мне захотелось найти тебя.

– Бывало я и на дольше пропадал, и ты не волновался. Так в чём дело?

Отец бросает на меня задумчивый взгляд, будто размышляя, стоит выдавать мне всю правду или нет. И это озадачивает.

– С мамой что-то случилось? – выдвигаю первую неблагоприятную догадку, но отец меня тут же успокаивает:

– Я тебя умоляю. Что с твоей матерью могло случиться? Всё с ней в порядке. Скорее она меня до безумия вот-вот доведёт своим нескончаемым трёпом и волнением о тебе.

Издаю смешок. Мама в своём репертуаре.

– Так ты из-за неё решил найти меня?

– Не только, – туманно отвечает отец, а затем занимает стул напротив меня и добавляет: – Мне звонил Логан.

Я вновь напрягаюсь. В голову какого-то чёрта лезут нехорошие мысли.

– С ним что-то случилось? Или с Дианой?

– Нет, с ними тоже всё в порядке. Но после его звонка я понял, что кое-что случилось с тобой.

Недоумённо хмурюсь. Что Логан мог такого сказать отцу, что побудило его лично отправиться на мои поиски? Друг не в курсе того, что случилось между мной и Кортни. Я ничего ему не сказал. Я никому ничего не сказал. И был уверен, что Кортни тоже не станет ни с кем делиться. Особенно с малознакомой Дианой. Испанка никогда не любила рассказывать о своих проблемах. А, значит, Логан ничего не мог узнать.

– Он сказал, что ты несколько месяцев назад опять связался с Кортни и недавно узнал, что у неё есть ребёнок.

Блять.

Сжав челюсти до скрипа, шумно выдыхаю и сдавливаю пальцами кружку.

– И зачем он тебе об этом рассказал?

– Потому что он твой лучший друг. И он волнуется о тебе.

– Зря. Я и сам в состоянии разобраться с этим.

– Разве? – отец смотрит на меня в упор, а я молчу, но по взгляду вижу, что он и не ждёт от меня ответа. Ему и так всё понятно. – Я так и думал, – вздыхает и делает небольшой глоток чая.

– Не было смысла сюда приезжать. Твоё присутствие здесь мне не поможет. Как и твои советы.

– А я не собираюсь тебе ничего советовать. Ты же знаешь, это не про меня. Я приехал не за этим.

– А зачем тогда?

– Чтобы выслушать тебя, Пол. И только.

– Я не хочу ни о чём говорить. Тем более о Кортни.

– В таком случае давай помолчим вместе, – спокойным голосом выдаёт он, откидываясь на спинку стула.

И мы реально замолкаем, проводя следующие десять минут в абсолютной тишине. И что поразительно – она меня не напрягает и не раздражает. Молчать с отцом для меня не в новинку. Во время рыбалок мы могли часами не проронить ни слова, пока сидели в лодке и ждали поклёвку. И даже в дни, когда нам не удавалось поймать ни одной рыбы, мы оба возвращались домой довольные и умиротворённые. Мы будто обновлялись и сбрасывали с себя все тяготы, которые накопились из-за ежедневного стресса на работе и жизни в шумном городе.

Вот и сейчас, сидя напротив отца в молчании, я чувствую, как вся дичь, что неделями сгрызает меня изнутри, против моей воли норовит вырваться наружу, чтобы хоть немного облегчить моё состояние. И в итоге я сдаюсь.

– Ладно, чёрт побери. Хочешь слушать, тогда слушай, – цежу я сквозь зубы и, набрав полную грудь воздуха, начинаю говорить, не утаивая от отца ни одну, даже самую мерзкую деталь.

С ним я могу быть полностью откровенным. Он – не мама, которая от моих слов беспрерывно бы охала и ахала, да хваталась бы от ужаса за сердце.

Сложно сказать, сколько времени проходит прежде, чем я завершаю свой рассказ, во время которого будто заново прожив все недавние моменты с Кортни. Но чай уже успевает остыть, а потемневшее вечернее небо вынуждает меня встать и включить в кухне свет.

Я возвращаюсь к столу, присаживаюсь и устремляю цепкий взгляд на отца, не находя в его лице ни удивления, ни осуждения, ни разочарования. Ничего. Он выглядит таким же спокойным и собранным, каким был вначале моего продолжительного монолога. Он лишь сжимает пальцами переносицу и на выдохе произносит:

– Ну и кашу вы заварили, ребята.

Я впадаю в ступор, но быстро прихожу в себя.

– Ошибаешься. Кашу заварили не мы, а Кортни. Если бы не её решение разрушить наш брак якобы ради моих желаний стать отцом, то всё было бы хорошо. Если бы она верила моим словам, которые я ей неоднократно повторял, она не поступила бы так. И если бы она сразу честно сказала, для кого ей нужны деньги, я бы не стал так с ней обращаться. Мне бы и в голову не пришло подобное. Ради жизни ребёнка, пусть и не моего, я бы дал ей деньги просто так. Ты что, плохо слушал, что я тебе так долго сейчас рассказывал?

– Я услышал каждое твоё слово, Пол. Не заводись.

– Я не могу не заводиться, когда дело касается её, понимаешь? И я что-то совсем не понял, почему ты решил, что я тоже в чём-то виноват? Я виноват лишь в том, что я редкостный дебил. Я не должен был связываться с ней снова, наивно веря, что одного секса мне с ней хватит. А раз уж связался, то должен был сразу накопать информацию о её жизни. Тогда бы я не вёл себя с ней как мерзавец.

– Ты коришь себя за это?

– Ты ещё спрашиваешь? – вкрай охреневаю. – Естественно, корю. Я ведь вызывал её для секса, а она каждый раз срывалась и ехала ко мне, пока её сын тем временем восстанавливался после операции. Ты реально считаешь, что я поступал бы так, если бы знал всю правду?

– Нет, я так не считаю. Но мне нужно было спросить, чтобы убедиться, что ты всё ещё тот самый сын, которого я воспитывал. Ты ведь сам знаешь, что сильно изменился за последние годы.

– Конечно, знаю. Но я не настолько стал уродом, чтобы поступать так мерзко с женщиной, у которой болен сын.

– В таком случае прекрати себя винить за это. Ты не знал правды. Кортни сама решила промолчать. Это был её выбор.

– О да, Кортни у нас мастер делать идиотские выборы. Причём не только за себя, но и за других.

– Она думала, что поступает правильно, – дословно цитирует отец слова испанки, и я накаляюсь ещё сильнее.

– И ты туда же? Давай, начни ещё её оправдывать. Вообще отлично будет.

– Я не собираюсь её оправдывать, Пол. И защищать тоже, но, в отличие от тебя, я могу её понять. Эмоции и обида не мешают мне мыслить здраво и видеть картину целиком, а не только с твоей стороны.

– Да? Ну так, будь добр, просвети меня.

– Уверен, ты и сам всё поймёшь, когда остынешь и сумеешь усмирить свою злость.

– Нет уж, раз сказал «а», говори и «б». К чему тратить время?

– Ты точно хочешь продолжать говорить на эту тему? Сам же сказал, что не нуждаешься в разговорах о Кортни и тем более – в советах.

– Но мы уже начали говорить, так что давай доведём разговор до конца и навсегда забудем об этом.

– Что ж… Ладно, – отец поправляет воротник своей рубашки, отставляет кружку в сторону и, опершись предплечьями на стол, пробивает меня донельзя серьёзным взглядом. – Ты знаешь, что я никогда не вмешивался в твою личную жизнь. Даже когда ты впервые привёл в наш дом Кортни и с лёту заявил, что собираешься на ней жениться, я и слова тебе не сказал. И не стал присоединяться к жене, чтобы попытаться отговаривать тебя от этого, как мне тогда казалось, импульсивного и необдуманного поступка. Я встал на твою сторону и на протяжении всех лет вашего брака поддерживал тебя. Никогда ничего не говорил тебе насчёт Кортни, но всегда видел куда больше, чем видели твоя болтливая мать с тётей и, как мне кажется, даже ты сам.

– Да? – горько усмехаюсь. – И что же ещё ужасного ты видел в Кортни, чего не видел ни я, ни мама с тётей?

– Ужасного? – слабо улыбается он, качая головой. – Нет, Пол. Я никогда не видел в Кортни ничего ужасного, а только то, насколько сильно эта девчонка тебя любит и как горят ваши глаза при взгляде друг на друга даже спустя множество лет отношений. Когда ты смотрел на Кортни, ты начинал сиять, как бы это сентиментально ни звучало. И то же самое происходило с ней. Вы во многом отличались, но удивительным образом идеально дополняли друг друга. За вами было невероятно приятно наблюдать. В той же мере, в какой мне было больно видеть, как это сияние в глазах Кортни гасло каждый раз, когда Тина или её сестра заводили тему о детях и о том, что вам пора их завести. Я видел, как Кортни угнетали эти разговоры. Видел, как она пыталась сдержаться, чтобы не нагрубить никому. И видел, с какой грустью она смотрела на тебя в эти моменты. Ещё тогда я начал догадываться, что в её голове зародились мысли о том, будто она лишает тебя возможности стать отцом. И сейчас, после твоего рассказа, я убедился, что мои догадки были верны. Кортни корила себя за то, что она лишает ещё одного человека своей мечты.

– Ещё одного? – хмурюсь. – Что ты имеешь в виду? Кого ещё она лишила чего-то?

– Как кого? Свою непутёвую мать, разумеется.

– Кортни ничего её не лишила.

– Естественно. Это осознаёшь ты, я и любой здравомыслящий человек. Кортни ни в чём не виновата перед этой женщиной, но я уверен, что она, несмотря на своё показное безразличие к матери, всю жизнь испытывает некую вину перед ней, даже если сама этого до конца не осознаёт. И это неудивительно, Пол. Любой бы на её месте испытывал, если бы ему с детства вдалбливали в голову, что он является причиной чьей-то несбывшейся мечты. И она не хотела стать помехой ещё и для твоих желаний.

– Но я же неоднократно ей повторял, что дети для меня не главное, а она не поверила.

– Она поверила, но только не тем словам, которые ты говорил ей, а тем, что ты сказал Сюзанне. И за это её тоже нельзя винить. Ведь люди часто умалчивают от самых близких и родных неприятную правду, лишь бы не расстраивать их. А именно так и подумала в тот день Кортни. Она услышала то, что ты сказал кузине, и решила, будто ты всё время врал ей, не желая её огорчать и заставлять чувствовать себя виноватой.

– Но это же было не так.

– Да, не так. Но она поняла по-своему, и потому решила столь радикальным способом сжечь все мосты между вами, чтобы дать тебе шанс встретить женщину, с которой ты сможешь создать полноценную семью.

– Наша семья была полноценной и без детей, – шиплю я глухим голосом. Горло сдавило от подступившей к нему горечи.

– Разумеется, была. Но даже если Кортни изначально тоже так считала, то твои мама и тётя сумели-таки посеять в её голове сомнения. И поверь мне, я ещё никогда в своей жизни не злился на Тину так сильно, как злился за её идиотскую зацикленность на детях, которая внесла весомый вклад в ваше расставание с Кортни, – отец сжимает кулаки до побелевших костяшек, в глазах появляется такое неприкрытое негодование, какое я вижу в нём впервые. – Я сотни раз требовал её держать язык за зубами и не вмешиваться в ваши отношения. Сотни раз говорил, чтобы она перестала навязывать Кортни свои желания. Ведь твоя мать всегда мечтала о большой многодетной семье, однако после тяжёлых родов врачи сообщили ей, что вторая беременность может стать для неё летальной. У нас появился только ты. Единственный сын. И меня это более чем устраивало, но увы, твоя мать всегда хотела иметь больше детей. Особенно сильно её переклинило, когда у её сестры родился четвёртый ребёнок. И так как сама она была не в состоянии родить, она надеялась, что Кортни нарожает ей кучу внуков. Поэтому и надоедала ей с этой темой каждый раз, когда вы приходили в гости, – с беспросветной досадой произносит отец, сканируя меня грустным взглядом. – Так что теперь посиди и как следует проанализируй все мои слова. Уверен, тогда до тебя дойдёт, почему Кортни так поступила с вами. Слишком много навалилось на плечи этой с виду сильной девочки. Вина перед своей мамой, которая всю жизнь таится в её душе, нелюбовь к детям и страх перед тем, что, родив ребёнка без желания, она станет такой же поганой матерью, как и Амара. Бесконечные причитания Тины и Коры. Твои вечно маячащие перед глазами кузины и кузены, у которых уже давным-давно есть два, а то и три ребёнка. И, наконец, твои слова о сильном желании стать отцом, которое она не была готова воплотить в реальность. Всё это смешалось воедино и побудило её оттолкнуть тебя. И не потому, что она ужасная жена или просто бессердечная стерва, а потому что это девочка любила тебя больше, чем саму себя. И желала тебе счастья, пусть и без её присутствия в твоей жизни. И если ты думаешь, что это ты прошёл через ад после расставания, то подумай, через что прошла она, оставшись одна, без тебя, без отца её сына, без поддержки родителей и наверняка ещё и без друзей, ведь те вертихвостки, которых я пару раз видел с ней, вряд ли помогли ей в воспитании ребёнка. И я уже молчу о том, с какими сложностями она столкнулась во время частых болезней ребёнка. У меня в уме не укладывается, какой ужас Кортни пережила. Твоя мать ручьями лила слёзы, даже когда ты просто сильно простужался. Что бы с ней было, если бы дело доходило до больниц и уж тем более – до серьёзных операций на сердце, представить страшно. А Кортни справлялась с этим сама. Даже когда пришла к тебе за деньгами для сына, она решила уберечь тебя от очередного удара и разочарования. Она снова поставила тебя превыше себя. И сделала это себе во вред. Поэтому, на мой взгляд, Пол, эта девчонка уже давно заплатила за все свои ошибки с лихвой. И пусть, возможно, ты сейчас не согласишься со мной, но, если кто и заслуживает прощения, так это Кортни.

Не сразу замечаю, что сижу без движения с приоткрытым ртом, пялясь на отца немигающим взором. Могу с уверенностью сказать, что это был самый долгий монолог, который я когда-либо слышал от папы.

Самый долгий, чёткий и как по волшебству открывающий мне глаза, позволяя увидеть всё, что затмевали мои собственные обиды и эмоции. Все эти недели я настолько тонул в своей злости, что даже на миг не задумался о том, каково все эти годы было Кортни. Я концентрировался исключительно на том, что она проигнорировала мои слова и решила всё за меня, отказываясь посмотреть ситуации под другим углом.

Но теперь я вижу. Настолько ясно и отчётливо, что начинаю ощущать себя ещё более редкостным кретином. Придурком. Слепцом. Эгоистом. Маленьким, глупым и неспособным мыслить мальчиком, которому потребовалось, чтобы отец разжевал ему всё как для чайника, чтобы он прозрел и понял одну неоспоримую истину…

Кортни далеко не идеальная женщина. Она совершила много ошибок. У неё дурной характер, колкий язык, куча странных привычек и частенько зашкаливает эгоизм. Но если она любит, то делает это на полную катушку. Во вред себе. Наперекор своему удобству и желаниям. И какого-то чёрта эта девчонка много лет назад выбрала именно меня среди всех парней, желающих с ней встречаться. Такого же неидеального, неоднократно облажавшегося, с не менее дебильным характером и завышенной самооценкой. И она пожертвовала своим счастьем, лишь бы сделать абсолютно счастливым меня, поистине веря в то, что без неё это реально.

Осознание этого врывается в мозг и будто увеличивает его в размерах. Голова начинает гудеть, виски – пульсировать от боли, а глаза – жечь и слезиться, словно в них бросили горсть соли.

Я шустро смаргиваю влагу и сглатываю, пытаясь унять разрастающуюся в грудине горечь. Но не выходит. Она стремительно растекается по всему организму, и этот процесс не остановить. Чем больше я думаю о том, через что прошла моя испанка, тем сложнее мне становится дышать. Тело напрягается до состояния стали, конечности немеют, душа рвётся в клочья, и я не уверен, что мне удастся её собрать.

– Всё будет хорошо, Пол, – размеренный голос отца просачивается сквозь гущу мыслей, добираясь до моего сознания. Тёплая рука накрывает мою ладонь, чуть сжимая её. – Я знаю, что вы любите друг друга настолько сильно, что сможете справиться, с чем угодно. И я уверен, что рано или поздно ты найдёшь в себе силы простить её.

Простить?

Коротко выдыхаю и опускаю взгляд к поверхности стола, ловя себя на мысли, что сейчас мой мозг не может отыскать ни один поступок Кортни, который требовал бы моего прощения. Все её поступки меркнут на фоне причины и обстоятельств, что побудили её это сделать. Даже измена – и та кажется ерундой. Жаль лишь, что я сразу этого понять не смог. И хрен знает, когда бы понял и понял ли бы вообще, если бы не папа.

– Ты всё понял бы, – будто прочитав мои мысли по оторопелому лицу, заверяет он с вялой улыбкой. – В этом я тоже уверен. А как мы уже выяснили, я редко ошибаюсь.

Его улыбка становится шире, в то время как я так и продолжаю сидеть словно застывший манекен. И отец воспринимает это как знак, что пришла пора уходить.

– Своё дело я сделал. Теперь всё зависит только от тебя, Пол. Дай себе время осмыслить всё основательно, чтобы понять, что тебе делать дальше.

Я заставляю себя кивнуть, мысленно соглашаясь с ним. Я должен обо всём как следует подумать, ведь все минувшие недели, проведённые здесь в уединении, я не думал, а, отказываясь смотреть на наш конфликт шире, корил Кортни за её поступки и как эгоистичный мудак варился в негативном месиве своих чувств и эмоций. Но так дальше продолжаться не может. Довольно.

Отмерев, я встаю и покидаю кухню. Подхожу к окну, выходящему на парадные ворота, и слежу за тем, как отцовский автомобиль трогается с места и уезжает. А после стою на месте ещё какое-то время. До тех пор, пока не бросаю взгляд на кофейный столик и не замечаю на нём свой айфон.

Я три недели почти не брал его в руки. А после того как мне пришло первое сообщение от Кортни, я вообще старался не вспоминать о существовании гаджета.

Я не читал её смс. И думал, что удалю, так и не прочитав. Однако сейчас всё моё нутро истошно вопит о желании узнать, что испанка мне написала.

Сажусь на диван, беру в руки телефон и открываю мессенджер. Глаза расширяются от удивления, когда я бегло просматриваю поток сообщений и понимаю, что она строчила мне каждый божий день. И не несколько слов, а длиннющие поэмы. Будто целый рассказ сочинила или скорее исповедь.

Я на миг прикрываю глаза, собираясь с духом, чтобы вот-вот в очередной раз пропустить сквозь себя колоссальное количество боли. И когда мне кажется, что я морально готов столкнуться с чем угодно, то начинаю читать сообщения Кортни с самого начала, даже не догадываясь, что боль – это слишком жалкое слово для описания того ада, который я испытаю во время прочтения её рассказа.