По дороге в сыскное Иван Дмитриевич прикинул кандидатов на замену: во-первых, надзиратель Новоселов, чудом спасшийся от смерти на прошлое Рождество[9], за прошедший год он здорово по службе «подрос», во-вторых, Перескоков. Крутилин был уверен, что из него тоже получится хороший сыщик.

Несмотря на праздник, в приемной толклись посетители, Иван Дмитриевич всех принял. Последним к нему зашел ростовщик Сарайкин, державший заведение на Боровой улице:

– С Рождеством вас, Иван Дмитриевич!

– И тебя. Что случилось? Неужели обокрали?

– Слава Богу, нет. Вы ведь знаете, я человек законопослушный, полиции завсегда помогаю…

– Давай покороче.

– Заклад вчера сдали, который в розыске числится. Розыск, правда, старый, полгода прошло. Но я подумал, а вдруг? – И Сарайкин выложил перед Крутилиным серебряный портсигар покойного Сахонина.

Иван Дмитриевич в первый миг аж не поверил. Ведь только вчера был суд, только вчера он советовал Мироновне вымолить чудо. И вот оно!

– А сдал кто?

– Приличный господин. Все данные с его вида списал: «Воронков Аркадий Яковлевич, Лиговская улица, дом 71».

Крутилин прекрасно понимал, что вид, скорей всего, был предъявлен фальшивый. Но все равно портсигар был первой ниточкой в этом деле. А заодно и поводом для кассации приговора.

– Спасибо, Сарайкин. Прямо скажу, удружил, – признался Иван Дмитриевич.

– Всегда готов услужить. Вы уж это… ежели чего… этого не забудьте. С Рождеством вас!

Эх, жаль, что Перескоков на праздники отпросился. Как раз дело для него, ведь с самого начала участвовал. С ним не раз Иван Дмитриевич обсуждал Дорофея Козлова, и оба сошлись во мнении, что улики извозчику подкинуты. Но раз Перескоков отпросился праздновать, ничего тут не поделать. Пускай Новоселов портсигаром занимается. Крутилин дернул за сонетку и вошедшему на её звон дежурному надзирателю приказал отыскать Новоселова, да поскорей.

* * *

25 декабря 1873 года

С Лиговки Новоселов вернулся после шести вечера, Крутилин принял его у себя в квартире, расположенной во втором этаже здания на Большой Морской, 24, где размещалось сыскное.

– Вид оказался настоящим. Воронков Аркадий Яковлевич, мещанин Ярославской губернии, до ноября месяца учительствовал в Ярославле в мужской гимназии. Но после ссоры с директором заведения по месту проживания службу найти не сумел, потому подался в Питер. Но и здесь пока ему не удалось получить место. А жизнь-то столичная дорогая, поиздержался, поэтому, чтобы порадовать на Рождество семейство, жену и двух дочек, заложил вчера портсигар.

– Откуда он у него? – перебил Новоселова Иван Дмитриевич.

– Говорит, что купил его в середине октября в одной из ярославских скупок.

– Зачем?

– Дарственная надпись понравилась. Он ведь тоже Аркадий Яковлевич.

– Понятно. А где он третью декаду июля провел?

– В Ярославле. Жена подтвердила.

– Езжай тогда в Ярославль…

– Иван Дмитриевич, помилуйте, праздники ведь.

– Рождество в кругу семьи ты уже встретил, если спорить со мной долго не будешь, успеешь на курьерский в Москву. И если быстро управишься в Ярославле, Новый год отпразднуешь дома.

– Разрешите идти?

– Секундочку. Я только отношение тамошнему полицмейстеру напишу.

* * *

27 декабря 1873 года, Ярославль

Ярославский полицмейстер, прочитав отношение, выделил в помощь Новоселову городового, и они вместе отправились в скупку Телятина. Тот страшно удивился визиту полицейских и приказал супруге накормить их и напоить чаем, пока он будет рыскать в бумагах.

– Хорошо покушали? – спросил он, вернувшись с гросбухом и расписками.

– Спасибо, – хором поблагодарили полицианты.

– Может, ещё щей навернёте? – предложил Телятин.

Городовой с надеждой посмотрел на столичного коллегу, сам-то он был не прочь, да и от рюмашки не отказался бы. Но Новоселов покачал головой:

– Благодарствую, но давайте к делу.

– Портсигар сдала 18 октября крестьянка Нина Ивановна Краснова…

– Кто? Киска? Где она его взяла? – удивленно воскликнул городовой.

– Что ещё за Киска? – уточнил Новоселов.

– Нинка-Киска, проститутка, её весь город знает.

– Ну не весь, я лично видел её впервые, – заявил Телятин, явно адресуя эти слова супруге.

– Неважно, – сказал Новоселов. – Нинка только портсигар сдала? Может, ещё что-нибудь?

– Всё-то вы знаете, – покачал головой Телятин. – Ещё золотую булавку, осыпанную мелкими бриллиантиками, и две парные запонки. Тоже золотые, но с диамантами покрупней.

– Как объяснила их происхождение?

– Сказала, что клиент её в залог оставил. Но прошел-де уже месяц, он за ними так и не явился, а ей очень нужны деньги. Объяснение, конечно, сомнительное, проститутка она из самых дешевых…

– То есть ты с ней знаком? Ах, вот откуда у меня сыпь на причинном месте! – и супруга ударила мужа по голове тряпкой, которой сметала со стола.

– Прошу вас удалиться, сударыня, – грозным тоном приказал ей Новоселов.

– Ну погоди, я тебе сегодня такую киску устрою, – пообещала Телятина мужу и, хлопнув дверью, вышла.

– Рассказывайте дальше, – велел Новоселов её мужу.

– А что рассказывать? – скис Телятин. – Киска хотела полста рублей. Я сказал двадцать. Сошлись на тридцатке. Киска баба неграмотная, я сам за неё написал расписку, что сданные вещи нажиты ею законным путем, она поставила крестик.

– Кому продали портсигар?

– Так, так… 9 ноября, учителю Воронкову. Он тоже Аркадий Яковлевич, ему гравировка на портсигаре подошла. Заплатил пять рублей.

– А запонки и булавку?

– Они здесь, у меня, вещи дорогие, не каждому по карману.

– Я их изымаю. Они были украдены, их владелец убит. Дайте листок, я напишу расписку.

– Конечно, конечно. А может, вы тогда меня задержите?

– За что?

– За скупку краденного. Месяцок в съезжем доме посижу, благоверная к тому времени остынет.

– Ну раз просите, тогда конечно, – вошел в обстоятельство Новоселов.

Сдав ростовщика в участок, они с городовым отправились к Киске. Проституткой она была бланковой[10], промышляла у себя дома. Миновав небольшой палисадник, полицейские подошли к покосившейся избе и постучали. Открыли им не сразу.

– Васька? Чего так рано? Я ещё сплю, – зевнула молодая симпатичная девка, одетая в одну рубашку.

– Тут по твою душу из самого Питера, – объяснил городовой, указав на Новоселова.

– Там что, всех девок оспой сморило? Ну проходи, раз приехал, а ты, Васек, будь другом, сгоняй за пивком. Всю душу после вчерашнего трясет.

– Ты, Нинка, не поняла, – вступил в разговор Новоселов. – Я из сыскной полиции, расследую убийство. И приехал не кувыркаться, а тебя допросить.

– Какое ещё убийство? – ошарашено спросила Нинка.

– Можно пройти?

– Зачем? Я знать ничего не знаю.

Но впустить полицейских ей пришлось. В избе было накурено, окурки валялись на заплеванном полу. Из мебели имелась широкая кровать, на которой уместился бы взвод, и стол, на котором валялись выпитые вчера бутылки. На печи сама с собой играла маленькая, лет трех, девочка, не обратившая на пришедших мужчин никакого внимания. Брезгливо вытерев рукавом грязь на лавке, Новоселов сел.

– Ну давай, спрашивай, – сказала Нинка, севшая напротив.

Новоселов достал портсигар, запонки и булавку:

– Эти вещи тебе знакомы?

– Знакомы, – с напряжением в голосе призналась Нинка.

– Где их взяла?

– Клиент в залог оставил.

– За дурака меня держишь? Таким как ты, больше рубля не платят.

– А он с меня пять суток не слезал. Вот и набежало.

– Понятно. Родственники у тебя есть? – уточнил Новосёлов.

– А как же! Родители, брат…

– Далеко живут?

– Кто где…Родители в селе, сто вёрст отсюда, брат у вас в Питере.

– Кем служит? – безразличным тоном поинтересовался Новоселов, обрадовавшийся, что появилась хоть какая-то ниточка, связывающая Нинку со столицей.

– Раньше половым, теперь в буфетчики выбился.

Новоселов заерзал от волнения.

* * *

Дело Козлова ему очень кратко пересказал Крутилин, почти не упоминая фамилий. Однако Новоселов запомнил, что буфетчик со станции Третье Парголово в нём фигурировал. Новоселов даже уточнил у Ивана Дмитриевича:

– Раз этот буфетчик последним видел Сахонина живым, не он ли убийца?

– Нет. Буфет работает до часу ночи, пока не пройдет поезд из Гельсингфорса. Никак он не мог незаметно оттуда отлучиться. Ведь, кроме буфетчика, на станции кассир, телеграфист и два жандарма.

* * *

– Ну и кому из них на попечение дочь оставишь? Родителям или брату? – спросил Киску Новоселов.

– На какое ещё попечение? Вася, он о чем? – проститутка повернула голову к своему приятелю.

Но городовой уставился в потолок, демонстрируя, что он тут не при делах, просто сопровождает столичного коллегу.

– Можешь, конечно, дочку с собой взять, – пожав плечами, предложил Новоселов. – Но на каторге, сама понимаешь, девочке придется несладко.

– На какой ещё каторге? Васенька, милый, ты документы его проверил? Он точно из сыскной? Он же сумасшедший!

– Нет, дорогая, не сумасшедший. Вещички эти забрали у убитого человека. Кроме них, взяли ещё и мундштук. И извозчика, у которого этот мундштук нашли, позавчера осудили на пятнадцать лет каторги. Представляешь, сколько тебе дадут за портсигар, запонки и булавку?

– Я не виновата.

– Ты летом в Питер ездила?

– Вообще там не была.

– Значит, кто-то эти вещички сюда привез и попросил сдать в скупку? Кто? Твой братец?

Девка затрясла головой, видимо, пытаясь сообразить, что ей делать. Новоселов ждал.

– А если назову мерзавца, отпустите меня? – спросила Киска.

– Ну, если ты не знала, что ценности добыты путем грабежа с убийством, а просто хотела порадеть родному человеку, тогда претензий к тебе не будет.

– У тебя дети есть? – поинтересовалась проститутка.

– Есть, – подтвердил Новоселов.

– Поклянись их жизнями, что не врешь.

– Клянусь.

– Да, ты прав, сдать эти цацки попросил меня братец. Он в октябре на побывку приезжал, меня и родителей навестить.

– А где он служит? В каком трактире?

– Летом в буфете на какой-то станции служил под Питером… Третье Варголово, кажется. Но тот буфет открыт только летом. Знаю, что сейчас он где-то в самом Питере, но название трактира не знаю.

– Как братца звать?

– Петя. Петя Краснов.

– Значит, поступим так. Ты, Василий, запишешь показания Киски, а я сбегаю на телеграф, отобью депешу в сыскное.

* * *

27 декабря 1873 года, Петербург.

Телеграмму из Ярославля принесли Крутилину в шесть вечера. Прочитав, он тут же дернул за сонетку.

– Перескоков ещё домой не ушел?

– Шубу надевает.

– Пускай ко мне заглянет.

Младший делопроизводитель зашел в кабинет через полминуты, за которые успел снять шубу с шапкой и причесаться – все-таки вызывает начальство.

– Что-то срочное, Иван Дмитриевич? – спросил он.

– Да. Я вот что хотел спросить. Не надоело тебе в бумажках копаться? Не хочешь ли к сыскному делу приобщиться?

– Ну…

– Да или нет? Там и жалованье побольше, и наградные случаются, да и в чинах быстрей люди движутся.

– А вдруг не получится?

– А давай попробуем. Вот, держи телеграмму от Новоселова.

Перескоков быстро пробежался по строчкам:

– Как же он умудрился, этот Краснов? Буфет после часа ночи закрывается. А Аркадий Яковлевич в тот день где-то в восемь со станции уехал.

– Пока не знаю. Но вот мы и выясним. Первый наш шаг какой?

– Надо выяснить, где этот Краснов служит.

– Как это сделать?

– Запрос отправить в адресный стол.

– Ответ когда придет?

– Через неделю.

– А сестра Краснова за эту неделю тоже может сбегать на телеграф. Значит, что?

– Надо ехать туда самому. И срочно. Адресный стол до семи.

– Тогда по коням.

– Вы что, со мной?

– На первый раз да. Надо же выяснить, на что ты способен. Башка у тебя на плечах, но в нашем деле не только башка нужна. Револьвер у тебя имеется?

– Нет, зачем он мне? Но завтра, если надо, куплю.

– Держи пока мой запасной. Всё, поехали!

Через двадцать минут справка была у сыщиков на руках:

– Зарегистрирован на Предтеченской, дом 11, трактир «Синай», – прочел Перескоков. – Он что, там и живет? – спросил он у Крутилина, усаживаясь вместе с ним в ожидавшие их сани.

– Да, половой народец обычно в трактирах и обитает. Служба-то у них по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки. Если ещё время на дорогу домой тратить, то и спать будет некогда. Это в кабаках служащим жить запрещено, в трактирах можно.

Свернув на Вознесенский, они перемахнули Фонтанку и по широкому Измайловскому проспекту домчались до Обводного канала, где свернули налево и прямиком долетели по нему за десять минут до Предтеченской. Снова поворот налево, и проехав буквально сто саженей, остановились у двухэтажного деревянного с резными окнами трактира.

– Подвала в здании нет. Значит, черная половина на первом, белая на втором, – определил Крутилин.

Поднявшись по лестнице, они толкнули дверь и очутились в большой, наполненной сотней народа прокуренной зале. Но за стойкой буфета стоял вовсе не Краснов.

– Может, он в черной половине? – предположил Перескоков.

Крутилин покачал головой:

– Обычно в подобных трактирах буфетчик один на обе половины. Давай-ка подойдем, спросим.

Сыщики придвинулись к стойке:

– Эй, услужающий…

Тот тут же повернулся:

– Чего изволите? Столик? Эй, Прошка, усади господ.

– Сыскная полиция. Краснов Петр Иванович здесь служит?

Буфетчик переменился в лице:

– Давайте я вас к хозяину провожу.

Хозяин трактира, невероятно грузный, с красным от волнения и возмущения лицом, рвал и метал:

– Такие рекомендации у этого Петюни были: и от Финляндской железной дороги, и от «Малоярославца», услужливый-де, исполнительный, исключительно порядочный. И сам весь такой авантажный, часы золотые с цепочкой на жилете. Залог безо всякого торга внес, а я немало запросил, сто рублей. Потому и за выручкой заезжал сюда раз в три дня. На этом и погорел. Двадцать четвертое, двадцать пятое и двадцать шестое декабря самые «жирные» дни в году. Минимум на полтысячи меня опустил, сволочь. Вчера ровно в семь вечера он позвал старшего полового…