Бывшие сослуживцы прочли по бумажкам речи, вдова поцеловала покойного в лоб в последний раз, после чего гроб закрыли и опустили в могилу. И тут вдруг Крутилин вспомнил последние слова, сказанные покойным при прощании:

– За хорошего человека прошу. Да ты его знаешь. Дюша Перескоков…

Потому после ритуальных соболезнований вдове Крутилин вместе с Перескоковыми пошел к Невскому:

– Андрей Юрьевич, Аркадий Яковлевич перед нашим расставанием в пятницу замолвил за вас слово… Мол, место ему сыщите.

– Что вы говорите? Святой человек. Я ведь думал, он по-пьяни мне содействие обещал.

– Он сказал, что вы лишились места по болезни…

– Увы, нет. Просто сменилось начальство и понадобилось мое место. Меня попросили на выход.

– А где именно вы служили?

– Министерство путей сообщения. Слава Богу, ещё до выхода в отставку, в самом начале зимы я арендовал и оплатил дачу в Парголово. И какие-то сбережения у меня имелись, потому решил отдохнуть. Ведь десять лет в отпуску не был.

– Я правильно понял, вы канцелярист?

– Да.

– Чин?

– Коллежский асессор.

– Место младшего помощника делопроизводителя вас устроит?

– Каков оклад?

– Двести в год плюс двести столовых.

– Что ж… Немного, но выбирать мне не приходится. Когда можно приступать?

– Да хоть сегодня…

– А можно завтра? Сегодня приглашены на поминальный обед.

– Тогда завтра в одиннадцать.

* * *

23 декабря 1873 года

Утром после докладов чиновников в кабинет Крутилина вошел младший помощник делопроизводителя Андрей Перескоков. Недавно поступившим на службу чиновником Иван Дмитриевич был доволен: исполнителен, скромен, продуктивен – десяток задержанных беспаспортных его розысками в картотеке были изобличены как рецидивисты. И, кроме того, одарен литературно, поэтому именно Перескокову Крутилин поручил в этом году составление отчета градоначальнику, в котором, кроме неизбежной статистики, надо было в легкой форме пересказать самые удачные дознания. Истории про эти розыски очень любил государь император.

– Я про убийство в Уткином переулке хочу уточнить, – сказал Перескоков. – Исходя из материалов дела, убийца была обнаружена совершенно случайно, лишь потому что родственники одной из жертв поручили трубочисту прочистить «жаровой канал»[7].

– Всё верно…

– Но ведь это наша недоработка. Почему мы сами канал не проверили?

– И вправду! Ты, Дюша, прав. Как я сам не докумекал? Но как сей казус завуалировать?

– Например, так. Напишем, что Дашу Соколову, убийцу, вывел на чистую воду её односельчанин, проболтавшийся в трактире, что та вернулась с отхожего промысла с небывалыми деньгами. А рассказ тот услышал наш агент, доложил по принадлежности, поэтому по Дашиному местожительству в деревню Пальцево был отправлен Яблочков…

– Прекрасно. К 1 января отчет закончишь?

– Я его сегодня закончу. И поэтому прошу вас отпустить меня на два дня. Институтская подруга моей супруги пригласила нас отпраздновать Рождество в имении её мужа в Сергеевке.

– Ну раз выполнил задание раньше срока, почему бы нет? Езжай. А разве тебя в суд назавтра не вызвали?

Перескоков удивился:

– Какой такой суд?

– По делу Дорофея Козлова.

– Нет. А вас что, вызвали?

– Увы, – вздохнул Крутилин.

Он умолял Выговского этого не делать, раз уж сторона обвинения решила его не беспокоить, но Антон Семенович был мстительно неумолим:

– Вы меня в это дело втравили, вам и выручать. Шансы-то у меня нулевые. Сами судите: похищенные у убитого вещи так нигде и не всплыли, а Дорофей на следствии признался в убийстве.

– Били? – предположил Крутилин.

Выговский кивнул:

– Так что, Иван Дмитриевич, вы – моя единственная надежда. Потому что вы не только свидетель, но и сведущий эксперт в сыщицком деле. Я попрошу вас рассказать присяжным, какие ошибки допустило следствие…

– Хочешь меня с губернскими властями поссорить?

– Ладно, спрошу тогда завтра иначе. Почему вы с самого начала сомневались в виновности Дорофея Козлова?

– Ладно, спрашивай, что хочешь.

* * *

24 декабря 1873 года

Крутилина вызвали последним из свидетелей. Взглянув на суровые лица присяжных, он понял, что обвинительный приговор уже предрешен. Иван Дмитриевич принял присягу, Выговский приступил к допросу:

– В тот вечер вы ехали с жертвой вместе в купе. Расскажите присяжным…

Крутилин подробно изложил события, случившиеся 21 и 22 июля.

– Господин начальник сыскной полиции, вы 22 июля во всеуслышание заявили губернским властям, что сомневаетесь в виновности моего подзащитного. Почему?

На лице подсудимого большими буквами было написано: «обречен». Жена его, Мироновна, сидела с опухшими от слез глазами и глядела на мужа таким взглядом, будто видела в последний раз.

– Потому что, если бы Дорофей был убийцей, он бы сразу избавился от кастета, – пояснил Крутилин. – А тот был найден у него в коляске да ещё вместе с мундштуком жертвы. Слишком глупо, даже для извозчика. Уверен, кастет с мундштуком ему подкинули.

– Можно вопрос? – поднялся со скамьи товарищ прокурора, Выговский кивком разрешил. – Дорогой Иван Дмитриевич, у вас за плечами двадцатилетней опыт разоблачения воров и убийц. Неужели они всегда столь тщательно заметают следы? Особенно будучи в сильном подпитии? Подсудимый – человек темный, необразованный. Ему, да ещё спьяну, и в голову не пришло, что его станут подозревать. Разве я не прав?

Крутилин посмотрел в зал – Вера Михайловна слушала заинтересованно, её племянник Борис раздраженно, двоюродный брат Аркадия Яковлевича, артиллерийский штабс-капитан, с ненавистью глядел на них обоих, а буфетчик из Третьего Парголово Петр Краснов, свидетель обвинения, достав карманное зеркальце, разглядывал в него свои усики.

– Но ведь деньги-то с бумажником и остальные ценности преступник где-то спрятал, – парировал Крутилин. – Да так, что вы, судебные власти, их так и не нашли. Зачем же он оставил в коляске кастет? Почему не спрятал вместе с деньгами? А? Ответьте!

– Я, Иван Дмитриевич, не убийца. В его мысли проникнуть не могу, – признался товарищ прокурора.

– Зато я могу. И с уверенностью утверждаю, что истинный преступник остальные ценности, кроме ничего не стоящего мундштука, где-то спрятал. А вот его подкинул Козлову. Чтоб подумали на него. Вот почему я уверен в невиновности Козлова.

– Может, тогда и убийцу назовете? – не без ехидства спросил товарищ прокурора.

– Если суд вернет дело на доследование и его поручат мне, всенепременно это сделаю. И перво-наперво задамся вопросом, который сформулировали ещё древние латиняне: «Кому выгодно убийство Аркадия Сахонина?»

Крутилин отметил, что штабс-капитан тут же обернулся на Веру Васильевну, вдова в свою очередь на племянника, а тот с безразличным видом уставился в потолок.

– Ещё есть вопросы к свидетелю? – спросил судья.

– Нет, – дружно ответили Выговский и товарищ прокурора.

– Тогда переходим к прению сторон, – сказал судья.

Все имевшие часы дружно на них посмотрели – в Сочельник каждый торопился домой, чтобы поспать часок-другой перед длинной ночной службой.

Товарищ прокурора был краток и безжалостен. Выговский говорил долго и напирал на то, что признания из подзащитного выбиты кулаками, и на суде Дорофей от них отказался. И на то, что лучший в стране сыщик не верит в виновность Козлова и готов повторно расследовать дело.

– Подсудимый, встань. Твое последнее словом, – выпалил судья, как только Выговский сел на место.

– Как последнее? – перепугался Дорофей. – Меня что, повесят? Прямо сегодня?

Мироновна зарыдала навзрыд, остальные в зале расхохотались.

– Да нет же, – прошипел судья, – просто у тебя последний шанс повлиять на решение присяжных.

– А я уже все сказал. Невиновен я, видит Бог. Отпустите меня, люди добрые, не берите грех на душу. Господь-то знает, кто убийца. И гореть ему в аду на всех сковородках за смерть Аркадия Яковлевича и за все муки, которые я уже претерпел. А вас, православные, с наступающим Рождеством. В сей светлый праздник Господь всегда являет нам чудеса. Молюсь, чтобы явил их и на этот раз и меня от каторги спас.

Судья, скороговоркой перечислил вопросы к присяжным – виновен ли, заслуживает ли снисхождения? Они сразу же удалились в комнату для совещаний. Но буквально на пару минут.

– Каков ваш вердикт? – спросил старшину присяжных председатель суда.

– Виновен, снисхождения не заслуживает.

Мироновна без чувств упала на пол. Дорофей закрыл лицо руками.

Судьи, по-видимому, очень торопились и удаляться, как положено, в судейскую комнату для обдумывания решения не стали. Председатель суда сразу зачел заранее заготовленный приговор:

– Пятнадцать лет каторжных работ.

Иван Дмитриевич, конечно, тоже торопился – собирался ещё заехать в Гостиный двор, купить подарок сыну от первого брака, но не смог пройти мимо Мироновны, которую, как мог, утешал в коридоре окружного суда Выговский:

– Мы подадим на кассацию, даст Бог, приговор отменят. А вы как думаете, Иван Дмитриевич?

Крутилин честно сказал:

– Навряд ли.

– Помогите! – бросилась перед ним на колени Мироновна. – Спасите! Не выживет Дорофейка на каторге.

– Встань, ну что ты, право.

– Помогите, вы же можете…

– Я попробую, постараюсь, – соврал Крутилин, лишь бы утешить старуху. – Но обещать не могу…

– Что же делать? Лапушка целыми днями плачет… И я вместе с ней.

– Что делать, что делать? Дорофей правильно сказал. Молиться надо за него.

* * *

25 декабря 1873 года

На ночную службу Крутилины не пошли. Младенец Константин капризничал, оставить его на Груню не решились. Так и просидели у елки втроем с котом. Котолизатор был сильно этому удивлен, он привык, что ночь – его время. Ночами он бегал, где хотел; сбрасывал вниз, что на глаза попадется; а утром, уже утомившись, будил весь дом мяуканьем и ласками. И только когда все люди вставали с постелей, с чувством выполненного долга сворачивался клубочком спать. Но сегодня люди, видимо, сошли с ума, и коту пришлось сидеть у дерева, которое они зачем-то притащили из леса, но строго-настрого запретили на него забираться. Котолизатор долго зевал, затем было улегся спать, как вдруг Геля с Иваном Дмитриевичем и даже Груня сели за стол, уставленный вкусностями: фаршированным фазаном, жареным поросенком, двумя заливными – с осетром и с говядиной, и стали дружно есть. Будто за окном не темень, а светлым-светло. Котолизатор стал крутиться под ногами и, к его удивлению, его не шпыняли, как обычно, а кидали вниз под стол самые вкусные и жирные куски. Наевшись, он прыгнул в кроватку к младенцу, что ему не разрешалось, вытянулся вдоль него, обхватил туловище лапками и заснул, посапывая от удовольствия. Ангелина пришла в ужас:

– Да что ж это за безобразие?

– Кот, – невозмутимо констатировал Иван Дмитриевич.

– Сгони немедленно.

– Ну зачем? Любимые существа должны быть вместе. Разве не так?

Он обнял жену. Она его поцеловала. И впервые после родов легла в кровать с мужем.

* * *

25 декабря 1873 года

Иван Дмитриевич проснулся около одиннадцати. Геля, кормившая сына, улыбнулась, Котолизатор попытался взгромоздиться к хозяину на грудь, но Крутилин его скинул и, облачившись в халат, направился в столовую, где подкрепился остатками рождественского стола. Пройдя обратно в спальню, он открыл шкап, снял с вешалки мундир и свежую сорочку.

– Градоначальника идешь поздравлять? – спросила Геля.

– Сперва военного министра.

– Хм… Зачем тебе понадобился министр?

– Ну, не он мне, а я ему[8]. Я лишь пытаюсь воспользоваться. Ведь покровителей много не бывает. Ко мне, кроме Треплова, и граф Шувалов благоволит, и граф Валуев, теперь вот сам Милютин. А курочка клюет по зернышку. Может, даст Бог, службу действительным закончу. А то и тайным!

– Скажешь тоже…

– Будешь именоваться вдовой тайного советника…

– Вот ещё! Обещай, что умрем в один день.

– Обещаю.

– Кстати, как вчерашний суд? Почему молчишь? Неужели Дорофея…

– Да, каторга, пятнадцать лет…

Встреча с военным министром прошла по задуманному, а вот аудиенция у градоначальника расстроила Крутилина. Хотя поначалу всё шло отлично. Выслушав поздравления, Федор Федорович предложил выпить: достал из шкапа коньяк и сам разлил его по серебряным рюмкам. Первый тост был за Рождество, второй за Государя, третий – за сыскное отделение:

– Семь лет оно городу служит. Ты, Иван Дмитриевич, большой молодец, такое дело с нуля поднял. Я, честно говоря, сперва сомневался, что справишься, – признался градоначальник.

Главной проблемой при создании сыскного отделения была нехватка кадра. Ну не имелось готовых сыщиков ни в столице, ни вообще в империи. Крутилин отбирал их поштучно. Первого, Антона Семёновича Выговского, так бездарно защищавшего вчера Дорофея Козлова, пришлось отправить в отставку из-за политической неблагонадежности. К сменившему его Яблочкову, протеже Треплова, Иван Дмитриевич поначалу отнесся с предубежденьем. Но Арсений Иванович сумел быстро растопить лёд в их отношениях и стать правой рукой Крутилина. Остальных чиновников для поручений Крутилин подобрал сам, переманив из провинции: Петрова из Кронштадта, Назарьева из Костромы, а этой осенью еще одного, Разумова, из Тулы.

– И все чиновники твои – орлы. Дело крепко знают. Поэтому хочу кой-кого из них по службе продвинуть. А ты, в том уверен, себе новых подберешь. Ну что сразу загрустил? Всех не заберу.

– А кого именно?

– Назарьева или Петрова, а может, и того, и другого.

– А куда?

– В Охранное отделение. Оно у нас вроде и есть, а по сути нету. Никакой розыскной работы там не ведут, только бумажки пишут. Вернее, переписывают. Сперва полученные от Третьего отделения поручения раскидывают по участкам, затем, получив от них рапорты, сводят в общий отчет и отправляют мне и жандармам. Таким макаром мы с революционной заразой никогда не справимся. Надо против них действовать активно. Вот так, как ты действуешь против уголовного элемента: слежка, агентура, осведомители. В общем, присматривай себе новых людей.