Евдокия сунула бутылку в корзину с едой.

– С Рождеством! – сказал фабричный и удалился восвояси.

– Ну что, поехали? – спросил Демьян у Евдокии.

– Поехали, – ответила она и, взяв на руки Дашу, открыла дверь. Демьян, подхватив собранную Новоселовой корзину, вышел вслед за ней.

Если бы не маковка церквушки, торчавшая посреди снежного океана, Яблочков и не догадался бы, что уже прибыл. Оставалось лишь спуститься на санях с небольшого холма, что отделял село Булатово от скованной льдами речушки Мсты. Оставив взятого на станции возницу дожидаться у входа в церковь, он вошел внутрь. В храме было натоплено. Услышав шаги, из царских врат вышел пожилой священник:

– Откуда прибыл, сын мой? – спросил он.

– Из Петербурга. Сыскная полиция.

– Что? Нашлась родимая? Знал, что вот-вот найдется. Не могла не найтись. Сколько раз уже пропадала и каждый раз являлась вновь. Зря ученые мужи сомневаются, что писана Рублевым. Я в его авторстве уверен. Хоть и считается, что не бывал великий иконописец в наших землях, только вот творение его выбрало для проживания наш храм. И чудес тут сотворило немало. Который уже век люди идут и идут, и каждый молится у неё и просит. Кто ребеночка, кто урожая хорошего, кто от болезней избавить. И всем икона помогает. Потому и привесов на ней столько, что ликов не видать. Как кражи по окрестным селам начались…

– Какие кражи?

– С прошлого года стали лихие люди в церкви забираться по ночам. Иконы не трогали. Только оклады сдирали. Ну и привесы забирали.

Яблочков усмехнулся: «охотнику» иконы были не нужны. Оклады и привесы он сдавал ювелиру Змеевскому – тот металлы переплавлял, а камушки из колечек и перстней вставлял в новые украшения. Как же хорошо задумано!

– А в моем храме, кроме рублевского «Рождества», и другие чудотворные иконы имелись, – продолжал рассказывать священник.

– Богоматерь «Знамение», «Битва Новгородцев с суздальцами», «Обрезание Господне и целитель Пантелеймон, – перечислил Арсений Иванович.

– Их тоже нашли?

Яблочков помотал головой:

– Пока нет.

– Господь милостив. И они вернутся. Ну так вот. Чтобы обезопасить храм от похитителей, я, помолившись у рождественской иконы, испросил у неё разрешение продать в Новгороде один из привесов – массивный золотой перстень – и нанял на вырученные деньги сторожа. Вечером я запирал его внутри храма. Увы, не знал, что сторож тайком от меня проносил каждый день бутылку самогона. Из-за пьянства он и не смог оказать должного сопротивления, когда воры забрались. Успел лишь свистнуть. Но свист этот грабителей напугал. Оглушив сторожа ударом по голове, они не рискнули задерживаться в храме, чтобы содрать по своему обыкновению ризы. Просто схватили иконы и убежали.

– А сторож?

– Сторож выжил. Но грабителей он не видал. Даже не смог ответить мне, сколько их было. Я сам выяснил.

– Каким образом?

– Разбойники прискакали на лошадях и привязали их к ограде. А лошадь, где стоит, там дела свои и делает. Двое их было, двое! Что ж, доставайте икону, надо повесить её на место.

– Икона в Петербурге. Вам придется поехать со мной, отец….

– … Вениамин. А вас как звать величать?

– Арсением.

Новосёлов был в палате самым безнадежным больным.

– Меня лучше покорми, – сказал Евдокии его сосед. – А то я шибко голодный. Твоего-то, корми-не корми, все одно помрёт. Тока лишний раз обделается.

Палата дружно захохотала. Дежурившие агенты сыскной – Матузов и Голомысов – веселье поддержали. Евдокия от обиды вжала голову в плечи:

– Рано вы моего Серёжку хороните. Вот увидите, выживет всем назло.

Она достала из корзины бутылку пива:

– Демьян, откупорь, пожалуйста, – попросила она Корытова.

– Повезло идиоту, – громко пробурчал сосед Новоселова. – Пивом будут поить. …

– Каким ещё пивом? – раздался голос Бредие, который зашел с обходом. – Кто позволил?

– Я думала, можно, – призналась Евдокия.

– Что ты, милая! Алкоголь – яд. Вот если в твоего ребенка влить рюмку водки, он сразу помрёт, не так ли? А твой муж теперь столь же беспомощный ребенок…

Демьян, успевший откупорить бутылку, стоял в полном недоумении: что же теперь ему с ней делать?

– Доктор, а мне пиво можно? – спросил все тот же сосед.

– После прободения желудка? Конечно, нет.

– А мне? А мне? – раздались возгласы больных.

– Никому нельзя. Только абсолютно здоровым, – и Бредие указал на агентов сыскной, сидевших на табуретках около кровати Новоселова.

– Давай сюда, Демьян, – протянул руку Голомысов.

– Прыткий ты какой, – ответил ему Корытов. – Я тоже здоров как бык. Значит, мне тоже пиво можно. Страсть как его люблю.

– Оставь, – попросили хором Голомысов с Матузовым

– Не боись, разделим на троих.

И Демьян, залихватски подняв бутылку, сделал глоток, тут же его выплюнул и рухнул на пол.

Следом за «ледоколами», в столицу приезжали самоеды. Малорослые, коренастые, черноволосые, с выдающимися скулами, плоскими носами и узкими вкось прорезанными глазами, они до самой Масленицы развлекали публику катанием на оленьих упряжках по Островам и льду Невы. Жилье самоеды не снимали – спали на улице в любой мороз. И даже водку, любимейшее их лакомство, употребляли в виде ледяных кусочков, которые рассасывали во рту.

В начале первого к лавке Шнипера подкатили самоеды на шести упряжках. Тут-то их и задержали агенты сыскной во главе с чиновником для поручения титулярным советником Назарьевым. Через полчаса самоеды были доставлены на Большую Морскую, куда вскоре приехал и сам пострадавший – статский советник Миллер.

– Боже мой, боже мой, – вскричал он, увидев самоедов и часы с Нимфой, – вы его нашли. Какое счастье.

И Миллер бросился на шею одного из дикарей. Тот, видимо, тоже узнав статского советника, принялся что-то лопотать ему на родном языке. Один из самоедов принялся переводить:

– Первую Луну тик-тик карошо, вторую – тоже карошо. А третью Луну не карошо, нет тик-тик. Ня Нуму молиться – нет тик-тик. Ня тадебциям молиться – нет тик-тик. Ня Самдабава делать – нет тик-тик.

– Вы понимаете, что он говорит? – спросил у Миллера Крутилин.

– Конечно, понимаю. Первые три месяца часы ходили исправно, а потом сломались. И тогда самоед…

– Его зовут Ня? – высказал предположение Крутилин.

– Нет, ня по-ихнему человек. Тогда самоед стал молиться: сперва Богу Нуму, потом различным духам, а затем принес в жертву оленя. Но часы так и не пошли. Пришлось ему везти их обратно.

– Надеть на него ручные кандалы, – распорядился Крутилин.

Миллер закричал:

– Нет! За что?

– Как за что? Он ваши часы украл.

Миллер замялся:

– Дело в том, надворный советник, что … что он их не крал.

– Что?

– Мы с ним обменялись на этот дивный нож, – статский советник достал из кармана перочинный нож с рукояткой из рога оленя.

Самоед, увидев свой ножик, что-то радостно замычал.

– Но видимо, я ещё плохо знаю их язык, – признался Миллер, – и не смог ему объяснить, что хочу его зарисовать. И пока искал карандаши, он ушел.

– Тогда зачем заявили, что часы украдены? – Крутилин был возмущен до крайности. И если бы не высокий чин Миллера, с удовольствием бы на него наорал.

– Как зачем? Разве стали бы вы искать моего самоеда? А он редкостный экземпляр. Из очень воинственного племени карачаев, которые живут грабежом и поэтому катать публику на оленях в Петербург не ездят. А этот вот приехал. Я просто обязан был его зарисовать для нашей коллекции. Ну не снаряжать же экспедицию с этой целью.

– Вы обманули начальника сыскной полиции, господин статский советник.

– Исключительно ради науки. Вы даже не представляете, какой вклад в неё внесли.

– Может, мне профессором стать? Только и делаю, что развиваю науку, – в сердцах сказал Крутилин и крикнул на самоедов. – А ну пошли вон!

– Иван Дмитриевич! Иван Дмитриевич! – в сыскное вбежал агент Матузов. – Новосёлова отравить пытались.

– Я сделал анализ, – сообщил Крутилину Бредие. – Цианистый калий. Прекраснейший яд. Действует быстро. Не причиняет мучений. Я давно уже предлагаю использовать его для безнадежных больных. Однако моя гуманная идея упирается в косность начальства. Мол, доктора не вправе вершить судьбы больных. На всё, де, воля Божья. Но Бог, заразив их раком, уже распорядился. А я слышать не могу, как больные кричат, мучаясь от боли. Гран цианида избавил бы их от мучений. Очень легкая и быстрая смерть.

– Почему тогда Демьян Корытов остался жив?

– Он вовремя почувствовал горечь. И успел выплюнуть пиво, – объяснил живучесть Демьяна доктор.

– Пиво кто покупал? И где?

– Не знаем, – вступила в разговор Евдокия. – Васька его принес.

– Что за Васька? – спросил Крутилин.

– Приятель Сергея. Муж его от тюрьмы спас.

– Фамилия, адрес?

– Не знаю.

– Выглядит как?

– Шатен, бороду бреет…

– Рост, цвет глаз?

– Да не запомнила я. Не до того было, – утерла глаза, уже опухшие от слез, Евдокия.

– Я его на всю жизнь запомнил, – сказал лежавший на койке Демьян. – Выйду отсюда, весь город переверну, но найду. Обещаю!

Яблочков и отец Вениамин удобно устроились в семейном купе курьерского поезда:

– Чувствую, что вопросом мучаетесь. Только задать не решаетесь, – сказал священник.

– Ваша правда, – подтвердил Арсений Иванович. – А вопрос мой таков: зачем прихожане дарят Богу драгоценности? Это же бессмысленно. Именно Бог создал всё и вся, в том числе и драгоценности. Если они ему вдруг понадобятся, он создаст их сколько захочет.

– Вопросы ваши, Арсений Иванович, являются следствием вашего чересчур критического ума. Впрочем, при вашей профессии иного ума быть у вас и не может. Вы должны, даже обязаны задаваться вопросами. А вот верующий человек – не должен. Он или верит, или нет. Потому что на многие его вопросы ответов попросту нет. Вернее, ответ на всё один – Бог и всё сущее есть непостижимая тайна. Вот едем мы по чугунке. А ведь раньше-то её не было. Резонно спросить, а почему? А не надо спрашивать. Потому что ответ очень прост. Господу нашему виднее, когда её было создать. Может, не готовы мы к ней были. Как дитя трехлетнее не готово азбуку постичь. А время придет, оно и грамоту освоит, и арифметику в придачу. Так и с чугункой. Доросли мы теперь до неё, потому и едем. А насчет обвесов – выскажу предположение. С их помощью Господь помогает нам содержать храмы. Ведь когда обвесов становится слишком много, мы их снимаем, часть отправляем на изготовление окладов, другую на ремонт храма. Позвольте расскажу, откуда пошла сия традиция.

– Валяйте. Делать-то все равно нечего, – улыбнулся Яблочков.

– В седьмом веке в Дамаске при дворе местного халифа служил некий Мансур. Потом он обратился в христианство, приняв имя Иоанн. Иоанн Дамасский. Наверняка, про него слыхали. Когда в Византии начались гонения на иконы, Иоанн выступил категорически против иконоборчества, чем прогневал византийского императора. Тот написал халифу письмо, в котором оклеветал Дамасского, мол, якобы тот предлагал ему помощь в завоевании Сирии. Халиф разгневался и повелел отрубить Иоанну кисть правой руки. После отсечения Дамасский забрал свою кисть и, приложив её на прежнее место, долго молился перед иконой Божьей Матери. А наутро обнаружил, что кисть приросла. В благодарность за исцеление, Иоанн приделал к иконе изготовленную для него из серебра десницу, в знак того, что она теперь принадлежит Богородице. С тех пор православные, попросившие о чем-то Господа, благодарят его за помощь драгоценными украшениями.

– Отец Вениамин, а вы знаете, что если мусульманин перейдет в христианство, ему не руку, а сразу голову отрубают?

С вокзала Яблочков со священником заскочили в сыскное, и вместе с Крутилиным отправились к Прасковье Матвеевне.

– Отец Вениамин, – представил тот бывшей супруге гостя. – Прибыл из Новгородской губернии, чтобы взглянуть на подаренную тебе икону. Есть подозрение, что её украли из церкви, где он служит.

– Ты что, Иван задумал? Прежнюю жизнь мне искорёжил, теперь новую хочешь сломать? Модеста пытаешься оклеветать? Думаешь, не догадываюсь, что распутная Гелька тебе уже поперек горла? Что вернуться желаешь? Так знай: видеть тебя не могу…А ну, пшел вон отсюда. И ты, красавчик, за ним, – дернула священника за рясу Прасковья Матвеевна. – Думаешь, про ваш сыскной гардероб не осведомлена? Кем хошь можете одеться, хоть Государем.

– Священник настоящий, – мрачно объяснил Крутилин.

Из столовой вышел Модест Митрич:

– Прасковьюшка, дорогая, Иван Дмитриевич прав. Икона краденная.

– Что? – сжала кулачки Прасковья Матвеевна. – Так ты вор?

– Нет, я её купил…

– Ты же сказал, семейная…

– Исключительно, чтобы произвести на тебя благоприятное впечатление.

– Тебе это удалось.

Крутилин кашлянул:

– Мы можем пройти к иконе?

Отец Вениамин узнал её с порога:

– Она, матушка. Она, родимая. Без риз ещё краше стала, – он благоговейно взял икону и поцеловал. – Нашлась моя красавица.

– Модест Митрич, – повернулся к Верейкину Крутилин и, указав на Арсения Ивановича, его представил. – Мой чиновник для поручений Яблочков. Запишет ваши показания.

– Пишите: нашел икону на улице, – заявил Верейкин.

– На какой ещё улице? – схватил купца за грудки Иван Дмитриевич. – А ну-ка выйдем на пару слов.

– Не дам я показаний на Змеевского, – огорошил в коридоре Крутилина Верейкин.

– Почему это?

– Приходил он сюда вчера. Сказал, что если официально на него укажу, его «охотник» убьет и Прасковью, и Никитушку.

– Я выставлю охрану.

– Даже государя, несмотря на его охрану, сколько уже раз пытались убить. Только чудо его спасает. Пока. Спасёт ли чудо Прасковью с Никитушкой?

– Модест Митрич, будьте мужчиной.

– Нет, не могу рисковать дорогими людьми. Простите.

Не будь Модест женихом Прасковьи, Крутилин скрутил бы его в бараний рок, и не мытьём, так катаньем заставил бы подписать протокол. Ведь без него делу ход не дашь. Змеевский лишь посмеется над сыщиками. А обыск устраивать у ювелира бесполезно – иконы находятся у «охотника», драгоценные металлы окладов и риз давно переплавлены.