Ладно, черт с этим слюнтяем. Демьян Корытов, невзирая на сильную после отравления слабость, внятно и подробно описал отравителя Ваську. Похоже, он и есть искомый «охотник». Сегодня все агенты с самого утра засели по трактирам, чайным, полпивным[29] и портерным в поисках Васьки. Авось, кому-нибудь из них повезет.

– Вы на вокзал? – спросил Крутилин у отца Вениамина, когда они вышли на Кирочную.

– Нет. В подворье Валаамского монастыря. Икона Рождественская велела мне не спешить. Потому что в ближайшие дни остальные лики сыщутся.

Отличился недавно принятый на службу из полицейского резерва надзиратель Шереметьев, которого из-за громкой фамилии величали в сыскном «Князем». Он самолично задержал в трактире на Большой Московской пресловутого Ваську и доставил его в отделение. Преступник, как говорится, лыка не вязал, поэтому допрос отложили на утро. А вот обыск (у собутыльников мазурика «Князь» выяснил, где тот обитает) провели в тот же вечер.

Васька снимал угол на третьем этаже доходного дома в Кузнечном переулке. Его соседями по комнате были такие же забулдыги, как и он, по этой причине никого из них допросить не удалось. Зато под Васькиной периной сыщики нашли икону «Знамение» и аптекарский пузырек, на этикетке которого лиловыми чернилами были выведены три латинские буквы KCN[30].

С самого утра Ваську, сменяя друг друга, допрашивали Крутилин и Назарьев. Однако задержанный твердил одно и то же:

– Иконы не крал, Змеевского не знаю, яд не подкидывал.

– Так откуда он в пиве взялся?

– Про то нам неведомо.

На третьем круге Назарьев не выдержал. Сбив Ваську со стула ударом в челюсть, хорошенько намял ему ногами боками. Пришел в кабинет начальника довольный:

– Подписал протокол. Можно ехать к Змеевскому.

– Бил? – уточнил Иван Дмитриевич.

– Самую малость.

– Потому и подписал. Да вот беда, Васька-то наш невиновен.

– Как так?

– Расскажи ему, Арсений.

Яблочков, развалясь на стуле, дымил «гавану». Назарьев его сильно недолюбливал: во-первых – конкурент, во-вторых, больно уж Крутилин к нему благоволит.

– Я съездил сегодня к владельцу фортепьянной фабрики, на которой трудится Васька, – сообщил Арсений Иванович. – Так вот, оба дня, четвертое и пятое июня сего года, он трудился там с восьми утра до восьми вечера. И ограбить в ночь с четвертого на пятое церковь в Булатово никак не мог. Не мог он оказаться в Новгородской губернии и в те ночи, когда грабили другие церкви. Узнав от отца Вениамина об этих кражах, я заехал перед обратным поездом к исправнику в Боровичи, ознакомился с делами и выписал даты.

Назарьев скомкал протокол опроса Васьки:

– Э, нет. Дай-ка сюда, – велел ему Крутилин.

– Зачем?

– Хочу навестить Змеевского, попытаюсь дать ему шанс на чистосердечное признание. Ведь за незаконную скупку золота срок ему светит небольшой. Вдруг сдаст «охотника»?

– «Охотников». Их двое, – напомнил ему Яблочков.

Змеевский принял Крутилина в лавке, хотя для остальных посетителей она по- прежнему была закрыта:

– Начальник сыскной! Такая честь для меня, – напустил подобострастие ювелир. – Ожерелье желаете? Или колечко?

– Вот показания Василия Пурыгина, – Крутилин вытащил из кармана листок, – который утверждает, что продал вам украденные им ризы и привесы.

– Как, как вы сказали? Пурыгин? – делано переспросил Геркулан Сигизмундович.

– Пурыгин, Пурыгин, – подтвердил Крутилин.

– Не знаком с таким. Может, лучше, осмотрите витрины, Иван Дмитриевич? Готов сделать хорошую скидку. Скажем, сто, а то и двести процентов. Побалуйте свою Ангелину. Такая она красавица. Сие ожерелье ей точно подойдет, – Змеевский открыл одну из витрин ключом.

– Нет, спасибо.

– Но почему? Я слышал, вы разумный человек и умеете договариваться.

– Но не со святотатцами и убийцами полицейских.

– Новосёлов не в штате. И пока жив. А если вдруг помрет, его семья не будет нуждаться, обещаю. Давайте поладим, Иван Дмитриевич.

– Поладим, если назовёте имена «охотников»…

– Вы же вчера его задержали. И даже улики при обыске нашли.

Откуда он знает? Неужели у Змеевского в сыскном освед?

– За дурака меня держите? – усмехнулся Крутилин.

Геркулан Сигизмундович погрозил ему пальцем:

– Это вы меня считаете дурачком. Ряженого ко мне подсылали. Неужели думали, не раскушу? Нет, Иван Дмитриевич, я человек умный. И потому «охотников» моих вы не сыщите. И меня с поличным не поймаете. Хотите, вступайте к нам в долю. Не хотите, скатертью дорога.

Крутилин схватил ювелира пальцами за кадык:

– Ты угрожал моему сыну. Думаешь, спущу?

– У меня в кармане револьвер. И мой палец сжимает курок, – сдавленным голосом сообщил Крутилину Змеевский. – Или отпускаете, или стреляю.

Крутилин выпустил наглеца, развернулся и вышел из лавки.

Вечером он заехал на подворье Валаамского монастыря.

– Жду вас с самого утра, – вместо приветствия сообщил ему отец Вениамин. – «Рожественская икона» ещё вчера вечером сообщила, что «Знамение» нашли.

– Я думал, шутите, сказав, что икона с вами разговаривает, – признался Иван Дмитриевич, вынимая из мешка икону.

– А она не разговаривает. Мы с ней, словно прожившие долгую жизнь супруги, понимаем друг друга без слов. Я ведь в Булатово уже сорок третий год служу, – отец Вениамин поцеловал «Знамение». – Вот ты ко мне и вернулась.

– «Знамение» тоже с вами общается?

– Гораздо реже, чем «Рождество». А теперь, извините, мне пора на вечернюю службу. Встретимся уже после Нового Года, дорогой Иван Дмитриевич. В уходящем году остальные украденные иконы вы не найдете.

И, благословив на прощание, священник ушел.

На Новый Год Крутилин пригласил к себе чиновников сыскной. Самый пожилой из них – Василий Петров – явился с супругой, так что и Ангелине было с кем поболтать за праздничным столом. Основным на нём блюдом был традиционный для Васильева вечера[31] молочный поросёнок. Сперва пили шампанское, потом водку. После полуночи мужчины устроили маскарад – бегали наверх, в сыскной гардероб и спускались каждый раз в новом обличии. Особенно хорош был Яблочков, он даже голос умел менять.

Разошлись под утро. Проснулись Крутилин с Ангелиной в пять пополудни:

– Ой! Надо срочно собираться.

– Куда? – спросил, зевая, Иван Дмитриевич.

– Ты опять забыл? Сегодня прощальное представление госпожи Лавровской.

– Снова «Горе от ума» придется смотреть? – ужаснулся Иван Дмитриевич.

– Это у тебя горе от ума. Госпожа Лавровская – певица!

– Так мы в кафе-шантан идём? – обрадовался Крутилин.

– Нет! В театр. На сей раз в Мариинский.

Когда Иван Дмитриевич с Ангелиной вылезли из саней, начальника сыскной окликнули:

– Ваше высокоблагородие!

Крутилин обернулся и увидел извозчика-афериста, только что высадившего своих клиентов. Не будь с ним Ангелины, послал бы его куда подальше. Но при даме пришлось ответить вежливо:

– Чего тебе?

– Нашел я вашего чиновника. В больничке он, без памяти лежит. Оказывается. в ту ночь, когда его возил, ему по башке чем-то вдарили… Спасибо, грамотные люди подсказали, где его искать. Они в газете прочли…

– Постой, постой. Так это ты Новоселова на святки возил? Куда?

– Сперва извольте рассчитаться. Два с вас рубля.

Крутилин торопливо отсчитал мелочь.

– Посадил его на Староневском, высадил на Подольской. За господином в енотовой шубе чиновник ваш следил.

Иван Дмитриевич тут же вспомнил лавку Змеевского и вешалку, на которой висела подобная шуба.

– Господин тот в двухэтажный дом зашел. А мы мимо него до перекрестка Подольской с Малым Царскосельским проехали. Там ваш чиновник вылез и велел ждать его на Загородном.

– Дом указать сможешь?

Извозчик кивнул.

– Поехали…

– Никуда вы не поехали! – возмутилась Ангелина. – Дом не человек, за ночь не сбежит. Дай извозчику ещё рубль, он тебя завтра с самого утра будет на Большой Морской караулить.

– Геля, ты не понимаешь, там опасные преступники.

– Как раз всё отлично понимаю. И вот что скажу – в одиночку ты на них не пойдешь.

– У меня револьвер.

– У Новоселова тоже был револьвер… Помог он ему? Нет, Иван! Возьмешь завтра людей, окружишь дом и спокойно всех задержишь.

– Здесь в двух шагах Казанская часть, – не сдавался Крутилин, хотя умом понимал – Ангелина права. На улице хоть глаз выколи, если преступники скроются в темноте, он себе этого не простит.

– А что я скажу Тарусовым и Прыжовым?

– Они тоже придут в театр?

– Весь Петербург придет. Такое событие! Великая Лавровская покидает сцену. Сегодня последний шанс её услышать. Поэтому мы с Тарусовыми и Прыжовыми абонировали ложу в бельэтаже.

Но Крутилину было ни до Лавровской. Мыслями он был на Подольской.

– Гляди-ка, Нюша, будущие конкуренты, – толкнул супругу доктор Прыжов.

Крутилин обернулся вслед за ней и увидел братьев Корытовых, которые вместе с женами и детьми пришли послушать оперную диву.

– Откуда их знаешь? – спросил у Прыжова Иван Дмитриевич.

– Так до Пасхи служили у нас…

В наследство от первого мужа Анне Прыжовой остался извозочный промысел. Новый муж помогал ей вести дела[32].

– А потом у Корытовых умер отец и они наследство получили. Купили собственных лошадок. Теперь сами на себя трудятся и, по слухам, думают расширяться.

– Откуда они родом? – спросил Крутилин

– Из-под Боровичей, – сообщила Нюша Прыжова.

Тут-то всё в голове у Крутилина и связалось. Последним штрихом оказалась нитка розового жемчуга, украшавшая шею жены Козьмы Корытова.

– Мама, мама, – дернул за рукав княгиню Тарусову младший сын Володя. – Гляди, Никитка.

Когда Иван Дмитриевич жил с Прасковьей Матвеевной, мальчики часто играли. Но за прошедший год ни разу не виделись.

– И вправду, Никитушка, – удивилась княгиня Тарусова. – Иван Дмитриевич, неужели ваша бывшая оперу полюбила?

Крутилин был вынужден оторвать взгляд от Корытовых и перевести его на Прасковью Матвеевну, которая гордо вышагивала по фойе под ручку с Модестом Митричем. Рядом с ними обреченно семенил ножками Никитушка. Увидев отца, вприпрыжку бросился к нему:

– Папенька, папенька!

– А можно мы с Никитой в фойе поиграем, – спросил Володя у матери.

– Нет, уже пора места занимать, – отказала сыну Александра Ильинична.

– Но я же сказал, что оперу терпеть не могу.

– Мы не играть сюда пришли. А слушать госпожу Лавровскую.

– А если я не буду слушать, неужели она не станет петь?

Обнявшись с отцом, Никита подбежал к закадычному другу:

– Давай, когда в зале погаснет свет, попросимся в туалет, – предложил ему шепотом Володя. – И в зал не вернемся.

– Давай.

Заметив Ангелину, Прасковья Матвеевна застыла на месте. Впилась в ненавистную разлучницу злыми глазами и словно дырку в ней сверлила. Однако Ивану Дмитриевичу было не до взаимоотношений его дам:

– Я отлучусь на пару минут, – сказал он Ангелине и друзьям.

Его гнал сыщицкий азарт. Вычисленных преступников следовало задержать немедленно. В одиночку, конечно, не управиться. Но в двух кварталах отсюда Казанская часть. На извозчике – а их у Мариинки пруд пруди – он доберется туда через пару минут. Иван Дмитриевич даже одеваться не стал. Хоть на улице и холод, авось не замерзнёт.

– Куда это Крутилин поскакал? – спросил у брата Демьян.

– Может, на горшок приспичило? – хохотнул Козьма.

– Ты видел, как он на нас пялился? Неспроста, ой, неспроста.

– Пусть пялится…

– А баба твоя как назло розовый жемчуг надела.

– И что?

– А то, что я за Крутилиным спущусь. Тревожно мне.

Модест Митрич чувствовал себя не в своей тарелке: Прасковья Матвеевна замерла и уставилась на Ангелину, а друзья Крутилина бесцеремонно разглядывали его самого. Он отвел от них глаза, увидел Корытовых и невольно улыбнулся. Когда-то и он был такой же нелакированной деревенщиной, впервые попавшей в театр. Всё ему тогда было в диковинку. А соседство с важными господами – чиновниками с орденами на шее, разодетыми, словно попугаи, гвардейскими офицерами, дамами в соболях и бриллиантах – пугало и опьяняло одновременно. Прошли годы, он давно обвыкся и в театре чувствовал себя как рыба в воде. А сегодня ради Прасковьи даже на ложу раскошелился. Пусть сбоку, пусть в третьем ярусе. Когда— нибудь и эти люди – двое мужчин с женами и шестеро их детишек – станут в Мариинке такими же завсегдатаями, как и он.

Раздался первый звонок.

– Что встал, как столб соляной? Пошли в твою ложу, раз припёрлись, – велела ему Прасковья Матвеевна.

К удивлению Модеста Митрича, приглянувшаяся ему крестьянская семья на четвертый ярус подниматься не стала, а вместе с ними свернула на третий и зашла в ложу, соседнюю с той, что он снял.

Демьян из окон театра увидел, как Крутилин садится в сани. Дав ему отъехать, попытался выйти из театра, но его остановил городовой:

– Нельзя. Начальник сыскной приказал никого не выпускать до его приезда.

– Я сам из сыскной, – Демьян вытащил удостоверение, которое забрал у Новосёлова. – Не знаешь, куда шеф направился?

– В нашу часть. В театре преступники, которые вашего товарища убить пытались. Так что, друг, раз ты здесь, помогай. Мне одному не справиться, ежели бандиты решат сбежать.

– Я сейчас, через пару минут вернусь. Только жену предупрежу…

Как только в зале погас свет, Володя стал проситься в уборную.

– Хорошо, иди, но учти – останешься без ужина, – сказала ему мать.

– Почему?

– Думаешь, ты самый хитрый? Думаешь, я такой, как ты, не была? Слушай лучше пение.

Лавровская и впрямь пела замечательно. Только Володе было не до неё. Он пытался решить сложнейший вопрос: что лучше: обмануть приятеля или остаться без ужина. Поесть он любил, потому в итоге выбрал первый вариант.

Демьян вошел в ложу, сел рядом с братом:

– Пора тикать. Крутилин нас открыл.