– Так ведь божился, удостоверение показывал…

Крутилин выскочил из-за стола, схватил извозчика за шкирку и выволок в приемную. Хотел надзирателем с рук на руки сдать, чтобы в камере проучили, но увидев входящего Яблочкова, выпустил добычу из рук, напрочь про неё забыв:

– Ты где шляешься? Живо в кабинет.

Извозчик счел за лучшее незаметно покинуть сыскное.

Яблочков кратко доложив о постигшем фиаско, стоял, потупив глазки, ожидая когда же иссякнет поток ругательств в его адрес.

– А дружок твой где? Где Новосёлов? – вспомнил про агента Крутилин.

– А что? На совещании его не было? – забеспокоился Яблочков.

– Представь себе, нет. Я решил, что со вчерашнего вечера вместе водку жрёте.

– Нет, я как уехал в первый раз от ювелира, больше его не видал. Хотя приказал явиться с подчасками…

– В Рождественскую часть заезжал? Спрашивал про Новосёлова?

– Нет.

– Почему?

– Ну… Решил, что раз Змеевский к моему возвращению оказался в лавке, а Сергей ещё не вернулся, то ювелир дом не покидал. Кого-то другого к «охотнику» отправил. И Новосёлов топает за ним.

– За кем?

– Понятия не имею. Мало ли кто в гостях у ювелира мог оказаться? Праздник ведь.

– Спасибо, что напомнил. Ты мне так его испортил… В общем, как только Новосёлов явится, сразу ко мне.

Но Новосёлов так и не пришел. Вместо него в пятом часу пополудни в сыскное явился городовой Заводов из третьего участка Нарвской части:

– Товарища вашего из сугроба откопали, – заявил он Яблочкову.

– Какого товарища? – похолодело всё внутри у чиновника.

– Как звать, не помню. На облаву с ним вместе ходили, потому и опознал.

– Что значит опознал? Он мертв?

– Мертвей не бывает.

Арсений Иванович и Иван Дмитриевич уселись в санях вместе:

– Куда? – спросил их Демьян Корытов.

– Туда, где Таракановка в Фонтанку впадает, – мрачно ответил Яблочков и ещё раз спросил начальство – Неужто Новоселов?

– Больше некому. Все остальные агенты приходили утром на совещание, – буркнул Крутилин.

Всю дорогу корил себя за то, что разрешил втравить Новосёлова в это дело. А ведь у Сергея трехмесячный ребенок. Кто теперь будет его содержать?

– Серёга! Не может быть! Серёга! – заорал Демьян Корытов и бросился к трупу. – Серёга, миленький. Иван Дмитриевич, как же это?

– Оттащи его, без него тошно, – велел начальник сыскной Яблочкову и повернулся к околоточному третьего участка Нарвской части. – Кто нашел тело?

– Они-с, – показал он на двух крестьян, стоявших у дровней.

Крутилин подошел к ним.

– Мы с кумом «ледоколы». Подрядчик велел сёдня тутава рубить, – крестьянин показал рукавицей на Фонтанку. – Приехали, а на наше место с набережной снегу навалили по самую парапету. Пришлось нам сугробище разгребать. В нём мужичка и нашли. Кто-то его заместо снегу башкой вниз сбросил. Царствие небесное!

И оба «ледокола» дружно перекрестились.

Для сохранения продуктов в подвалах и во дворах устраивали лѐдники, которые зимой забивали льдом. Его добывали на Неве и Фонтанке «ледоколы», отхожие крестьяне, которые закончив осенние полевые работы, приезжали на заработки в Петербург. С утра до ночи они ломами и пилами вырубали прямоугольные глыбы, называвшиеся «кабанами», которые потом развозили по домам. Ежегодно столица потребляла полмиллиона таких «кабанов».

– Куда труп везти прикажете? В нашу часть али к вам? – спросил у Крутилина околоточный.

– К нам. Доктор тело осмотрел?

– Ещё нет. С час назад за ним послал. А он, сволочь, не торопится.

Доктор Нарвской части Агарышев приехал минут через пять. На немой укор околоточного, мол, не лето на дворе, ответил философски:

– Пользовал пациента. Живым моя помощь нужней, чем покойникам. Ну, и что тут у нас? – Агарышев ногой откинул рогожу. – Переверните-ка на спину.

Городовые исполнили его приказание. Доктор, наклонившись, запустил пальцы в густую шевелюру Новосёлова:

– Глядите, какая гематома, Иван Дмитриевич. Причем прижизненная. Сперва оглушили кастетом или кистенем, а потом уже в сугроб скинули. Наверно, рассчитывали, что тело до весны не найдут.

Крутилин спросил у Яблочкова.

– Новоселов револьвер с собой прихватил?

– Да. Видел, как клал его в карман шинели.

– Обыщи-ка карманы.

Яблочков присел. Проверил сперва шинель, потом перешел к брюкам:

– А тело-то теплое.

– Не может быть. Вам показалось, – возразил Агарышев.

Арсений Иванович дотронулся до руки покойного и через секунду радостно закричал:

– Пульс, пульс!

Крутилин повернулся к околоточному:

– Вы что? Сердцебиение не проверили?

Тот помотал головой, указав на «ледоколов»:

– Сказали-с, что мертв.

– Быстро в госпиталь! Что встали, как вкопанные? – прикрикнул на городовых Крутилин.

Военный госпиталь находился сразу за Таракановкой, буквально в ста саженях.

– Штатского туда не возьмут. Давайте в Калинкинскую больницу, – предложил доктор. – Она тоже рядом. Где транспорт?

– Ещё не прибыл, – промямлил околоточный.

– Сажайте в мои сани, – предложил Корытов.

– Нет, нет! Удар по голове был слишком серьезным, усаживать потерпевшего никак нельзя, – возразил доктор.

Крутилин крикнул «ледоколам»:

– Эй, на дровнях, подъезжай!

Те попятились:

– Мы и так полдня потеряли. Нам рубить надобно.

Иван Дмитриевич вытащил из кармана револьвер и, выстрелив в воздух, пригрозил:

– Пристрелю обоих.

– Случай, конечно, уникальный, – заявил, осмотрев Новосёлова, доктор медицины действительный статский советник Эрнест Вильгельмович Бредие. – Пациента от замерзания спас удар по голове. С потерей сознания, несчастный потерял и страх. Ведь именно страх приводит людей к смерти от мороза. Да, да, не удивляйтесь! Вспомните лучше самоедов, которые спят в снегу. Просто потому что привыкли и не боятся. А мы, изнеженные теплом, испытываем перед морозом ужас и по сей причине замерзаем.

– Сознание когда к нему вернется? – уточнил Крутилин.

– Боюсь, никогда. Удар был слишком сильным. Гематома у пациента не только снаружи, но и внутри черепа. По моему опыту, подобные больные превращаются в идиотов, неспособных даже кушать самостоятельно. Они не соображают, ходят под себя, неспособны говорить.

– Лучше бы Серёга замерз, – вырвалось у Яблочкова.

В большой просторной палате на 20 коек, кроме него и Крутилина, медицинскому светиле внимали городовые и околоточный третьего участка Нарвской части, доктор Агарышев, Демьян Корытов и «ледоколы».

– Согласен! С точки зрения его родных, конечно, лучше бы пациент умер сразу. – поддержал Арсения Ивановича доктор. – Но для науки данный случай даст огромный толчок в постижении наших возможностей. Искренне благодарю, Иван Дмитриевич, что привезли пациента именно ко мне. В следующем номере «Вестника хирургии» обязательно поделюсь с коллегами гипотезой о влиянии сознания на замерзание.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросил у доктора Корытов. – У Серёги жена и маленькая дочь.

– Только молиться. Господь милостив и одно чудо сегодня явил. Почему бы ему не повторить? – пожал плечами Бредие.

– Я останусь тут на ночь, – решил Яблочков.

– Веришь в чудеса? – криво усмехнулся Крутилин.

– Особенно на Рождество. Вдруг очнется? Серёга явно вычислил «охотника»…

– Ты прав. Надо выставить охрану. И на тот случай, если Новосёлов очнется. И на тот, если охотник, узнав, что Сергей жив, явится сюда, чтобы добить. Но на тебя, Арсений, у меня другие планы. Околоточный!

– Слушаю, ваше высокоблагородие.

– Оставь-ка тут пару человек. Как доеду до сыскного, отправлю сюда своих людей их сменить.

– Слушаюсь.

– В сыскное? – спросил Демьян, когда Крутилин и Яблочков снова уселись в его сани.

– Меня в сыскное, а Арсения Ивановича отвезешь на Николаевский вокзал, – велел Иван Дмитриевич.

– Куда я отправляюсь? – уточнил Яблочков.

– В Булатово. Придется нам зайти с другого бока. Попробуем прижать ювелира. А для этого нужен человек, способный опознать икону.

На следующее утро первым посетителем у Крутилина оказался известный часовщик Шнипер, державший лавку у Казанского собора.

– Эммануил Платонович, какими судьбами? – приветствовал его Иван Дмитриевич. – Надеюсь, у вас всё в порядке?

– У меня-то да. Но я слышал про Новосёлова. Говорят, он выслеживал опасную шайку?

Крутилин вздохнул. Неприятная новость каким-то образом просочилась в газеты, и теперь случившееся обсуждал весь город.

– Увы. Но вы ведь не ради любопытства пожаловали?

– Конечно, нет. А про Новосёлова вспомнил, потому что именно он сообщил про кражу самоедом часов с голой нимфой.

– И?

– Вчера ко мне в лавку зашла чертова дюжина самоедов. Самый дикий из них на вид держал в руках те самые часы. Другой служил толмачом. По словам «Дикого», часы ему подарили с год назад…

– Ах вот оно как….Схватить и убежать у них называется «подарили».

– Дикари, что с них взять? По словам толмача, часы сперва исправно ходили, но затем перестали. «Дикий» попросил их починить

– И?

– Я сразу вспомнил Новосёлова, как предупреждал меня о часах с нимфой… А что говорят доктора?

Крутилин, понимая, что Шнипер не отстанет, пока что-нибудь не вытянет, сообщил:

– Говорят, что уникальный случай. Именно потеря сознания спасла Сергея от замерзания. Читайте «Вестник хирургии», там будет подробная статья. А где часы?

– Конечно, у меня, – улыбнулся Шнипер. – Я обещал самоедам починить их сегодня к полудню.

Крутилин дернул за сонетку:

– Назарьев.

Ангелина запомнила время встреч Долгорукой и императора – пятнадцать минут одиннадцатого – и потому сегодня вышла заранее, ровно в десять. Медленно пошла по Большой Морской. Княгини ещё не было. На перекрестке Ангелина развернулась и направилась обратно к Кирпичному. Но втором кругу фаворитка подъехала. Глянув на часы, Ангелина поспешил к ней. Речь была подготовлена и отрепетирована заранее:

– Я столь же несчастна, как и вы. Мой возлюбленный не может соединиться со мной в законном браке, потому что при разводе взял на себя «темную сторону»[28]. Я прошу, умоляю нам помочь. Государь отменил крепостное право, значит, может отменить и закрепощение браком. Каждый должен иметь право на счастье. Я заклинаю вас помочь.

Княгиня Долгорукая смотрела на неё по-детски испуганно, словно опасаясь, что Ангелина выхватит из муфты револьвер и её застрелит.

– Вы кто? – выдавила она из себя.

– Ангелина Лагункина. Сожительница начальника сыскной полиции Крутилина.

– Крутилина? Так я его знаю. В прошлом году у брата украли часы. Отцовские. Завещал брату на память. Крутилин их нашел.

– Так вы поможете?

– Саша… Император злится, когда я за кого-то прошу. Говорит, что я глупая и наивная, что меня использует. Но вы же не просите денег и концессий. Просто хотите счастья. Я попробую. Не обещаю. Простите… Саша!

И Ангелина вновь стала свидетельницей точно такой же сцены, что и вчера. А возвращаясь домой, сильно корила себя за бестактность. Ведь она-то гораздо счастливей княгини – проживает с любимым под одной крышей. А бедняжка Катя Долгорукая вынуждена довольствоваться минутным взглядом.

Козьма и Демьян Корытовы, каждый на своих санях, подъехали к дому Блюмера, что на углу Большой Мещанской и Вознесенского. Демьян спрыгнув с облучка, подвел свою лошадку к брату:

– Придержи-ка…

– Ты для этого меня сюда позвал? Мог бы к фонарю привязать.

– А ежели украдут? Кто таперича искать будет? Серёга-то, считай, на том свете.

– Днём лошадок не воруют, – возразил брату Козьма. – А коли бы я на бирже остался, рупь заработал, а то и два…

– Моя кобыла дороже стоит.

– Ты там не задерживайся. А то знаю, как ты до чужих баб охоч…

– Теперича не до баб, – буркнул Демьян и направился к проходному двору. Пройдя сквозь него, он свернул влево, вошел на черную лестницу и, поднявшись на четвертый, последний этаж, постучался в дверь.

– Здорово, Демьян, – открыла ему курносая кухарка. – К Серёге? Неужто не слышал? Ни жив, ни мертв…

– Без тебя знаю, – чмокнул кухарку в щеку Корытов. – Евдокию в больницу везу.

– Лучше бы меня отвез. В трактир на Острова.

– В другой раз, Лизонька, в другой раз.

Демьян постучался в дверь комнаты, которую Новосёловы снимали от жильцов.

– Войдите, – сказала Евдокия.

Корытов, сняв шапку, вошел.

– Спасибо, что приехал, Демьян. Не знаю, как бы добралась в больницу без тебя, – вымученно улыбнулась ему Евдокия. Всего за сутки постарела на сотню лет. – Дашу ведь одну не оставишь. А Серёжу надобно накормить. Я и супчик приготовила, и кашку, и жаркое….

– Зря старалась. Серёга только пьет. С ложки, маленькими глотками.

– Знаю. Всё знаю. Но без еды он помрет. Надо как-то впихнуть…

В дверь постучали.

– Открыто, – крикнула Евдокия.

Дверь отворилась, и на пороге возник молодой человек, с виду фабричный. Оглядев пьяными глазами комнату, спросил:

– А где Серёга?

– В больничке, – ответила ему Евдокия.

– И чем заболел?

– Убить его пытались. Между жизнью и смертью теперь, – у Евдокии навернулись слезы на глаза.

– Господи…, – перекрестился фабричный.

– Кем ему будешь? – спросил у него Демьян.

– Никем. Серёга от тюрьмы меня спас. Я по-пьяни часы с загулявшего купца стащил и в ломбард сдал. А Серёга меня по квитанции вычислил. Но, поняв, что нашалил я из-за пьяной своей башки, пожалел. Дозволил часы выкупить и вернуть владельцу. Другой бы…

Фабричный заплакал:

– Я Серёге пивка принес, думал похмелить после праздника… В какой он больничке?

– В Калинкинской, – ответила Евдокия.

– Обязательно к нему заскочу.

– Не стоит. Вне сознания Серёга. Не говорит, не ест. Только водичку с ложечки пьет.

– А пиво? Пиво тоже можно с ложечки. Вот возьмите, он пиво страсть как любит, – фабричный достал из холщовой сумки бутылку, запечатанную сургучом. – Скажите, что от Васьки. Английский портер, его любимый.