Минут через десять после Яблочкова на Староневский проспект вышел господин в енотовой шубе, огляделся по сторонам, и, не найдя дворников (те тоже праздновали), сам свистнул проезжавшему мимо извозчику. Тот притормозил, мужчина залез в сани и покатил в сторону Знаменской площади.

– За ним, – велел Новосёлов своему «ваньке».

– Ты из Третьего отделения? – уточнил тот.

– Нет, из сыскной.

– Ладно, тады поехали. Был бы из Третьего, высадил бы.

– Почему? Неужто нигилистам сочувствуешь?

– Себе сочувствую – и днем, и ночью тружусь на холоде. А тут села этакая тварь: «я мол из Третьего отделения, следуй за теми санями». Битый час возил. А потом тот, за кем следил, из саней своих выпрыгнул да шмыг в подворотню. А мой пассажир вприпрыжку за ним. А деньги кто будет платить? Пришлось ехать на Фонтанку[22]. А там сказали: фамилию чиновника назови. А я её откуда знаю?

За разговором пролетели Староневский, со Знаменской площади свернули влево на набережную Лиговского канала, потом по Кузнечному переулку выскочили на Загородный проспект. Мостовая там была ужасной, даже снежный наст не спасал сани от ухабов. Новосёлов с извозчиком то и дело матерились, подпрыгивая. Когда переехали через Введенский канал, Сергей решил, что ювелир направляется за город и стал гадать по какому шоссе предстоит прокатиться: Московскому или Петергофскому? Но впереди идущие сани неожиданно свернули влево. «Подольская улица» – прочел Новоселов вывеску на угловом с Загородным проспектом доме.

– Теперь помедленней, – велел агент извозчику.

Господин в енотовой шубе не доехал до Малого Царскосельского проспекта[23] примерно пятьдесят саженей[24]. Расплатившись с возницей, стукнул в дверь двухэтажного деревянного дома, его тотчас впустили.

Проехав до перекрестка, извозчик спросил Новосёлова:

– Теперь куда?

Агент вылез, оглядел Подольскую – улица была пустынна, ни прохожих, ни саней. И судя по следам полозьев на мостовой, проезжают они здесь не часто. А значит, сидящий в санях человек сразу бросится в глаза и неминуемо вызовет подозрения у господина в шубе, когда тот покинет двухэтажный деревянный дом. Интересно, долго он там пробудет? Прикинем…Яблочков, выходя от ювелира, украдкой показал Новоселову два пальца. Что означало, что повторную встречу Змеевский назначил через два часа. Сорок минут ушло на дорогу на Подольскую, значит, столько же уйдет на обратную. Стало бы, господин в енотовой шубе пробудет в доме минут десять-двадцать. «Ничего, не замерзну, в крайнем случае, согреюсь из фляги».

– Езжай по соседней улице до Загородного, сверни и жди меня там, – велел агент извозчику.

– Сперва надобно рассчитаться.

– Сдача есть? У меня только пятерка, – признался Новосёлов, который впопыхах забыл дома мелочь.

Извозчик помотал головой.

– На Староневском куча трактиров, там и разменяем.

– Так и здесь трактиры имеются.

– Сейчас не до того. Преступника боюсь упустить.

– А ты точно из сыскной?

– Хочешь, удостоверение покажу?

– Мы неграмотные.

– Моя фамилия…

– Не надо! Голова моя дырявая. Все равно не запомню. Побожись, что не обманешь.

Агент перекрестился и извозчик укатил. Новосёлов, хлебнув из фляги, пошел обратно по Подольской – хотел и дом получше рассмотреть, и в его окна заглянуть – вдруг что-то важное увидит? А чтобы не вызывать у здешних мещан подозрений, придал походке заплетающийся вид, вдобавок песенку стал насвистывать. Сергей очень медленно прошелся вдоль дома. Но что происходило внутри, разглядеть ему не удалось – слишком уж плотными оказались занавески. Дойдя до конца дома, Новосёлов перешел на противоположную сторону и спрятался за деревом.

Что же за «охотник» живет напротив? Зачем он ездит охотиться аж на Урал? Неужели в наших лесах ему зверья с дичью не хватает? Может, он богатый бездельник и охота для него очередная блажь? Нет, люди состоятельные на Подольской улице не селятся. Здесь живет народ бедный: служащие Царскосельской железной дороги, обслуга близлежащих Обуховской больницы и Технологического института, извозчики, половые. И всякие мазурики тут же рядом обитают, куда без них? Похоже, владелец двухэтажного дома как раз один из них и промышляет он воровством в церквях. Этим летом обнес храм в Булатово. Обвесы и оклады Змеевский забрал у него сразу и переплавил в изделия. А вот куда сбыть иконы ни он, ни «мазурик» не знали. И первая же продажа вышла им боком. И сегодня вечером, дай Бог, оба окажутся в сыскном.

Дверь в доме снова открылась, из неё вышел господин в енотовой шубе и быстро зашагал в сторону Малого Царскосельского проспекта. Почему не к Загородному? Эх, похоже, напрасно Новосёлов своего возницу обнадежил. Хорошо, что номер его запомнил. Завтра же отыщет и рассчитается.

Сергей сделал глоток из фляжки и припустился в погоню. Дойдя до перекрестка, енотовая шуба свернула направо. Сергей прибавил ход, однако выскочив на Малый Царскосельский, преследуемого не увидел, хотя проспект был прекрасно освещен светом газовых фонарей. Куда же делся господин в шубе? Дверь одного из домов была приоткрыта. Неужели в неё зашел? Новосёлов осторожно приблизился к дому и заглянул в открытую дверь. Входить или нет? Вопрос решили за него, с силой втолкнув Сергея вовнутрь.

Яблочков преотлично провел два часа в отдельном номере трактира на 4-ой Рождественской – половой к закуске и выпивке сразу предложил девицу, столь юную и страстную, что Арсений Иванович едва не опоздал на рандеву к ювелиру.

Выскочив из саней, Яблочков огляделся по сторонам, но ни Новосёлова, ни подчасков, которых тот должен был привезти из Рождественской части, не обнаружил. Заметив, что из дома ювелира за ним наблюдают, Яблочков разыскивать их не стал. С ним ведь любимый ремингтон! Вряд ли Змеевский станет сопротивляться, когда его увидит. Арсений Иванович позвонил в колокольчик, дверь ему открыла все та же кухарка и провела на второй этаж.

– Увы, Иван Кузьмич, увы! Оказывается, мой охотник уже убыл на охоту, – Змеевский пытался улыбнуться, но не смог. Лицо его было бледным, а руки тряслись. – Вернется через пару недель. Я дам вам знать по этому адресу, – пообещал Геркулан Сигизмундович, указав на визитку. – Хорошего вам Рождества! Не смею задерживать.

– Вам плохо?

– Мне? – задумался Змеевский. – Да, плохо. Внезапная простуда. Прошу извинить, Марфушка вас проводит.

Когда кухарка закрыла дверь, Яблочков оглядел Староневский ещё раз. Не подаст ли Новосёлов ему знак из укрытия? Нет. Похоже, здесь нет ни его, ни городовых. Что, интересно, приключилось с Сергеем? Арсений Иванович сел в ожидавшие его сани:

– Куда? – спросил возница.

Арсений Иванович прикинул – Крутилин вернется из театра не скоро. А докладывать ему нечего: ювелир, видимо, его раскусил, а Новоселов куда-то запропастился. Да и после всего выпитого Яблочкову очень хотелось в постель.

– На Гороховую угол с Малой Морской.

Пьеса была старинной, причём из московской жизни, а Первопрестольную Крутилин никогда не жаловал. Актёры изъяснялись стихами, что только усиливало фальшь их игры. Однако Ангелина и остальные зрители смотрели с придыханием, часто смеялись и после каждой сцены устраивали овации. Особенно Монахову – лысоватому, постарше Крутилина кривоногому чудаку, который почему-то вообразил, что способен увлечь юную девушку. А та, вполне резонно, предпочла ему молодого. Разозлившись из-за неё на весь честной народ, Монахов наговорил всем гадостей и уехал, откуда приехал – вот и весь незамысловатый сюжет. Иван Дмитриевич то и дело щипал себя за руку, чтобы не задремать.

Яблочков его не обманул – на бенефис явилось всё начальство. Ждали и венценосную чету, но вместо неё перед первым актом в ложу, соседнюю с царской, вошла невысокая худенькая женщина в бархатном синем платье, из которого выпирал округлившийся животик. Долгорукую сопровождал мужчина лет тридцати, сильно похожий на неё, видимо, брат. Все лорнеты и бинокли тут же обернулись в их сторону.

– Принесла её нелегкая, – вырвалось у Крутилина.

– Не волнуйтесь, надворный советник, – успокоил его сосед, гофмейстер двора граф Стенбок, – Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Её величество сегодня харкали кровью, поэтому в театр не приедут.

– А император?

– Его Величество проявил свойственную ему рассудительность и счел абсолютно неуместными любые для себя развлечения в данной ситуации.

В антрактах Иван Дмитриевич пытался придумать предлог, чтобы увести Ангелину из театра. Но та не поддавалась:

– Мы так редко выезжаем. Бываем лишь у Тарусовых и Прыжовых. А мне здесь так хорошо…

Вернулись уже за полночь. Скинув шубу, Крутилин стремглав побежал наверх, в сыскное. Но там никого не оказалось. Что, черт побери, случилось? Где Яблочков? Даже если задержание Змеевского сорвалось, почему не приехал доложить?

На утреннее совещание ни Яблочков, ни Новосёлов не явились. Крутилин пришел в бешенство, наорал без всякой причины на тех, кто пришёл.

Прием посетителей тоже начался необычно – первым в кабинет начальника сыскной зашел состоящий сверх штата в Третьем отделении Его Императорского Величества канцелярии титулярный советник фон Дунтен.

– Что случилось, Ромуальд Исидорович? – встревожено спросил его Крутилин.

– Ничего особенного, – ответил фон Дунтен, пожимая руку. – Просто я не любитель ведомственной переписки – пока мы напишем, а вы пока ответите, дело будет загублено. Народная же мудрость велит: «куй железо пока горячо».

– Что за железо?

– Вчера очередного революционера задержали.

– Поздравляю.

– Утверждает, что является вашим осведом[25].

– Как звать?

– Михаил Завьялов.

– Знаю такого.

– И как сие прикажете понимать? Неужели, Иван Дмитриевич, вы уже всех своих жуликов переловили и решили помочь нам? Что ж, раз так, хотелось бы ознакомиться с его dossier[26].

Последнее слово Крутилин слышал впервые, однако сумел догадаться, что оно значит:

– Какое там досье… Завьялов сильно преувеличил. Просто помог нам разок в прошлом году…

– Помог в чем?

– Квартирного воришку поймать.

– А вот Завьялов утверждает, что революционера…

– Мне без революционеров забот хватает. Дело слушалось в апреле в Окружном Суде. Преступника, его фамилия Каретный, приговорили за кражу к шести годам каторжных работ. Если любопытно, запросите дело в архиве.

– Уже ознакомился. Очень странное дело. Студент-путеец ни с того, ни с сего отправился грабить квартиру[27]…

– Среди воришек не только студенты, иногда и профессора попадаются.

– Если Завьялов не освед, могу я отправить его в Сибирь?

– Хоть на Камчатку.

Фон Дунтен встал:

– Тогда не смею мешать. С Рождеством вас, Иван Дмитриевич.

– И вас, Ромуальд Исидорович.

Титулярный советник пошел было к двери, но потом, хлопнув себя по лбу, вернулся:

– Да, едва не забыл, хотел предупредить. Там, – Фон Дунтен указал рукой на приемную, – сидит аферист-извозчик, Третьему отделению хорошо знакомый.

– И в чем заключается его аферизм?

– Утверждает, что якобы возил нашего чиновника, а тот, чтоб не платить, сбежал проходными дворами. Однако его домыслы подтверждения не нашли.

– Понял вас. Спасибо за предупреждение.

Яблочков и Ангелина столкнулись у парадного подъезда на Большой Морской:

– Как прошел бенефис? – спросил Арсений Иванович.

– Великолепно.

– Шефу понравилось?

– Не особо. Предположу, что из-за дела, которое вам поручил. Очень переживал. А вернувшись домой, взбесился, что не явились с докладом…

– Так докладывать было нечего.

– Предупреждаю, вас ожидает взбучка.

– Давно к ним привык. Хорошего дня.

Яблочков вошел в подъезд, а Ангелина направилась в сторону Исаакиевской площади. Агенты сыскной, зачем-то выстроившиеся на Большой Морской, её сердечно поприветствовали. На углу Гороховой Ангелина увидела сани, а в них вчерашнюю беременную, появление которой в театре вызвало всеобщий ажиотаж. По дороге домой Ангелина пыталась выяснить у Крутилина, кто такая, но Иван Дмитриевич отмахнулся:

– Понятия не имею. Видел впервые.

Соврал, конечно, Геля слышала, как он выругался, когда та женщина вошла в ложу. Кто она такая?

С Невского на Большую Морскую свернули военные всадники. Завидев их, агенты сыскной и дворник Ферапонт, чистивший мостовую, словно по команде сдернули с себя шапки. Ангелина поняла, что приближается император. На подъезде к Гороховой кавалькада внезапно сбавила ход. Ангелина увидела, что император смотрит на беременную в санях и улыбается. Геля перевела взгляд – женщина улыбалась ему в ответ. Странное свидание длилось секунд десять, не больше. Император, кивнув на прощание беременной, пришпорил коня и ускакал. А кучер саней, в которых та сидела, без приказаний от неё махнул вожжами и покатил к Невскому. Агенты надели шапки и разошлись, дворник Ферапонт начал снова долбить ломом лёд.

– Кто она, знаешь? – спросила его Ангелина, указав на отъехавшие сани.

– Катя, Катя, Катерина, нарисована картина. Катю барин рисовал, сорок раз поцеловал, – с гаденькой улыбочкой пропел ей Ферапонт.

– И что сие означает?

– Катька то Долгорукая, полюбовница царя. Брюхо от него нагуляла. Говорят, – Ферапонт склонился к уху Ангелины, – царь хочет прежнюю царицу выгнать вместе с детьми. И царицей сделать Катю, а цесаревичем их будущего сына. Только тсс…Тайна!

– Ваше благородие…

– Высокоблагородие! – сквозь зубы поправил извозчика-афериста Крутилин.

– Прикажите ему рассчитаться.

– Кому и за что?

– Чиновнику вашему. Нанял вчера, прикатили мы с ним на Подольскую, велел на Загородном обождать, мол, обратно поедем. И сгинул.

Иван Дмитриевич выложил на стол четыре по числу чиновников фотопортрета:

– Кто из них не рассчитался? Ткни пальцем, тотчас его приглашу.

Извозчик долго разглядывал карточки:

– Нету его.

– Тогда вон отсюда. А то в камеру посажу.