Верейкин протянул руку, начальник сыскной её пожал.

– Я вижу, – Крутилин указал на сервированный стол, – вы обедать собрались. А я как раз очень проголодался…

Прасковья наградила его гневным взглядом, Модест вымученно улыбнулся:

– Прошу к столу.

Все чувствовали себя неловко. Но если Прасковья Матвеевна помалкивала, то Модест Митрич, напротив, верещал без умолку. Ивану Дмитриевичу оставалось лишь направлять его в нужное русло, чтобы не про северо-американского президента рассуждал, а про себя самого и про икону. За кислыми с телятиной щами Верейкин повторил версию будущей супруги про семейное происхождение реликвии, а под баранью котлетку поведал о трагической судьбе родителей, сгоревших двадцать пять лет назад в избе вместе со всем имуществом. Сам он чудом спасся, заночевав в ту ночь у родни в соседней деревне. После этой трагедии помещик отдал его в сидельцы[14] купцу второй гильдии Цыкину. Став впоследствии старшим приказчиком в его лавке, Митрич женился на его дочке, однако та шесть лет назад умерла от холеры, а сам Цыкин, не выдержав горя, скончался вслед за ней.

– Так и жил с тех пор бобылем. Но вот в сентябре Прасковья Матвеевна ко мне за отрезом зашла. Хотела бархат купить, а я ей присоветовал сей кашемир. Правда, ей идет? Потом в театр пригласил… Так и сладилось у нас. Вы ведь не против?

От подобной глупости Прасковья Матвеевна хмыкнула, однако Иван Дмитриевич ответил серьезно:

– Напротив, очень рад. Только попрошу, чтобы Никитушка вас больше «папенькой» не называл.

– Иван Дмитриевич, я ведь не со зла, а от избытков чувств. Люблю Никитушку как сына. Своих – то Бог не дал…

– Рад, что сына моего любите. Но это мой сын! Курите?

– Я? – Верейкин почему-то смутился и посмотрел на Прасковью Матвеевну.

– Уже нет, – ответила она за него. – И тебе, Иван в моей квартире дымить больше не позволю.

– Повторяю для непонятливых: покамест я квартиру оплачиваю, делаю в ней, что хочу. Степанида, подай-ка кофий и коньяк в мой кабинет. Пойдемте, Модест Матвеевич, в честь праздника там покурим.

В бывшем кабинете Ивана Дмитриевича уже ничего не напоминало о прежнем владельце, только два глубоких кожаных кресла по-прежнему стояли у изразцовой печи.

Модест Митрич с удовольствием затянулся:

– Привык, знаете ли. А она, – он кивнул на дверь в столовую, – запрещает.

– А вы поменьше её слушайтесь. Иначе быстро превратитесь в коврик, об который при входе вытирают ноги. Впрочем, дело ваше. Я вот о чём хотел вас спросить. Икону-то вы у кого купили?

Верейкин побледнел:

– Я же сказал, семейная.

– Ой, не стоит врать начальнику сыскной полиции, – погрозил ему пальцем Крутилин. – Сами же проговорились, что ваши родители сгорели со всем своим скарбом.

– То не моих. Родителей покойной жены икона, – быстро нашелся с ответом Верейкин.

– Не в Перинной ли линии ваш тесть лавку держал?

– Да. На его месте теперь я торгую.

– Так я его знал и знал преотлично. Из кантонистов[15], крещеный еврей. А жена его была лютеранкой.

– Верно.

– Ну и откуда в подобной семье могла взяться новгородская икона шестнадцатого века? Повторяю вопрос: у кого купили?

– Неужто краденая?

– Нет, ну что вы, – соврал Иван Дмитриевич.

Если Верейкин соучастник, ниточка тотчас оборвется. Соврет, что на улице нашел, поди, докажи обратное. А бить и пытать его не позволит Прасковья – до царя дойдет с жалобой на бывшего мужа. Но если Верейкин добросовестный покупатель и был введен в заблуждение скупщиком краденого, знать правду ему пока рановато.

– Дело в том, что моя Ангелина тоже очень набожная… – опять соврал Крутилин.

– Набожная? – удивился Верейкин. – Прасковья Матвеевна её ведьмой считает.

– То ревность. Обычная бабья ревность. И по причине набожности Ангелины я бы тоже хотел прикупить нечто подобное, древнее. Вдруг у вашего продавца и другие старинные иконы в наличии?

– Да, кроме «Рождества» он торговал ещё Богоматерь «Знамение», «Битву новгородцев с суздальцами», лик святого Пантелеймона и ещё…

Крутилин от радости чуть не ляпнул, что пятой украденной иконой была «Обрезание Господне». Теперь последние сомнения, что «Рождество», подаренное Прасковье Модестом Митричем, похищено в Булатово исчезли. Все перечисленные Верейкиным иконы были оттуда.

– …«Обрезание Господне», – вспомнил купец. – Я бы их все купил, но Геркулан Сигизмундович цену заломил несусветную. Десять тысяч. Пришлось ограничиться «Рождеством», Просил он за него четыре, сторговались на две с половиной.

– Ого!

– Так дорого, потому что охотник его цену иконам знает.

– Охотник? Что за охотник?

– Позвольте рассказать по порядку. Как вы уже знаете, я намеревался в первый день святок, то бишь сегодня, просить у Прасковьи Матвеевны руку с сердцем. И потому решил подарить ей ценный подарок – икону в золотом окладе. Купил её не абы-где, а в Лавре и прямо оттуда отправился к ювелиру Змеевскому, он там рядом на Староневском лавку держит. И оклады, скажу я вам, делает великолепные.

– Когда дело было?

– С месяц назад.

Иван Дмитриевич про себя чертыхнулся. За это время Змеевский мог уже все иконы распродать.

– Однако Геркулан Сигизмундович сделал мне встречное предложение. Мол, имеется у него приятель, страстный охотник, который прошлым летом ездил стрелять дичь куда-то на Урал или даже за Урал. В общем, куда Иван Грозный мятежных новгородцев переселил. Те перебрались туда со всеми пожитками, в том числе с иконами. А в никоновские времена их потомки сделались раскольниками и во время гонений удалились в дремучие леса. Жили там уединенно, женились на близких родственницах. Но не зря ведь в Писании сказано: «никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу»[16]. Из-за этого все давно вымерли. В тех дремучих лесах и наткнулся охотник на обезлюдевшее село и сколько мог на себе унести икон из церкви, столько и привез. Продает их задорого, а Геркулан Сигизмундович один из его комиссионеров. В общем, спросил меня Змеевский, не желаю ли осмотреть эти иконы? Я заинтересовался. Одно дело современную икону невесте подарить, совсем другое древнюю, намоленную. Геркулан велел зайти на следующий день, мол, надо найти охотника и забрать иконы у него. Назавтра вечером, окончив торговлю, я отправился к Змеевскому в лавку. И как уже рассказал, купил одно лишь «Рождество». Больно уж дорого.

– Я могу отрекомендоваться Геркулану Сигизмундовичу от вашего имени?

– Ну конечно. Хотите письмо ему напишу?

– Будьте так любезны. Только обзовите меня в нём купцом первой гильдии Провоторовым Иваном Кузьмичем.

– Зачем? – округлились глаза у Модеста Митрича.

– Сами понимаете, ни ему, ни охотнику, иконы не принадлежат. Однако они их продают. И тут вдруг является начальник сыскной полиции… Геркулан Сигизмундович может испугаться и икону тогда мне не продаст. А я Ангелину порадовать хочу.

– Понял вас, Иван Дмитриевич. Напишу, как скажете.

Домой Крутилин летел окрыленным: такое дело раскрыть – большая удача, начальство будет довольно. Да и самому, черт побери, приятно в очередной раз всем доказать, что не зря его называют русским Видоком.

– А я уже волноваться стала, что в театр опоздаем, – заявила с порога Ангелина.

Одета была в платье из того же кашемира, что и Прасковья Матвеевна.

– У Верейкина ткань брала? – спросил на ходу Крутилин.

– Откуда знаешь?

– Только что видел платье из этого же кашемира на Прасковье. Кстати, Верейкин сделал ей предложение.

– Неужели? Зачем за мной тогда увивался? В театр пытался пригласить…

– Наверно, у него был брачный период. Прости, дорогая, но в театр мы сегодня не идем.

– Почему?

– Дело! Архиважное! Как-нибудь в другой раз, – и Иван Дмитриевич поскакал через ступеньки в сыскное.

Агенты уже ушли, а Яблочков спал, положив голову на стол.

– Эй, подъем! – крикнул ему Крутилин.

Арсений Иванович разлепил глаза, посмотрел мутным взглядом в окно. В Петербурге никогда не поймешь, день на дворе или ночь? Летом целые сутки светло, зимой – темно.

– Который час? – спросил он у начальника, который рылся в гардеробе.

Чтобы сотрудники могли менять при необходимости внешность, в сыскной имелся чемодан с театральным гримом, а также наборы одежды для всех сословий, даже полковником-гвардейцем можно было обрядиться.

Иван Дмитриевич примерил на себя долгополый суконный кафтан:

– Похож я на купца первой гильдии Провоторова?

Купец Провоторов был придуман исключительно для подобных маскарадов. Для большей убедительности Крутилин даже напечатал в типографии обер-полицмейстера (благо, в том же здании на Большой Морской оно находится) визитки Провоторова и бланки.

– Нет, – покачал головой боровшийся со сном и похмельем Яблочков. – Бакенбарды мешают…

– Ты пьян.

– Не спорю. Однако купцы такой фасон баков не носят.

– Приведи-ка себя в порядок. Дело такое, что орден можно получить.

Иван Дмитриевич вкратце рассказал суть.

– Судя по всему, Змеевский – барыга умный, иконы в лавке не держит. А значит, за незнакомым покупателем можно пустить «хвост», – предположил Крутилин.

– Эка вы завернули…

– Поэтому поступим так: я предъявлю Змеевскому письмо от Верейкина, помашу перед его носом «куклой»[17], скажу, что вечером уезжаю из города и потому иконы могу купить исключительно сегодня. Змеевский попросит дать ему время, я удалюсь. Скорей всего, за мной отправят соглядатая, кого-нибудь из приказчиков. Поэтому проследить, куда сам Змеевский отправится, не смогу. Придется тебе.

– Арсений Иванович, – раздался голос Гели. Она тоже поднялась в сыскное. – У меня лишний билет в Александринку, на бенефис Монахова. Составьте мне компанию. Иван Дмитриевич сильно занят.

– Арсений тоже занят, – заявил Крутилин.

– Что ж, придется пригласить Ферапонта. Представляю, как удивится Треплов, увидев меня под ручку с дворником.

– А что и Федор Федорович будет? – удивился Крутилин.

– Все будут. Как не быть? Бенефис Монахова! – пояснил Крутилину Яблочков.

– Боже, Иван! – вскинула руками Ангелина, увидев, во что одет Иван Дмитриевич. – Что с тобой?

– Позволь представиться, купец первой гильдии Провоторов.

– Пугало ты огородное, а не купец.

Крутилин подошел к зеркалу. И впрямь, пугало.

– И что мне делать?

– Давайте купца сыграю я, – предложил Арсений Иванович. – Но не в зипуне и шароварах, а современного. Дома у меня отличный фрак.

– А я тогда прослежу за Змеевским.

– С вашими-то больными ногами? Ступайте лучше в театр. А я по дороге заскочу на Большую Мещанскую[18] за Новосёловым…

Агент приходу Яблочкова очень обрадовался:

– Как я благодарен, Арсений Иваныч, что вытащили меня из этого Содома, – сказал он, когда вышли на Большую Мещанскую. – Дети, конечно, счастье великое, но как же дочка кричит! Ни минуты покоя. Хоть обратно в церковь её неси.

– Зачем?

– Представьте, за всю Всенощную ни разу не пискнула.

– Неужели я зря не верю в Бога?

– Вы не верите в Бога? – испугался агент.

– Шучу, шучу. Ты всё понял?

– А что непонятного? Проследить за ювелиром…

– Он может не сам отправиться за иконами, может послать кого-то…

– …провести до дома «охотника», потом в Рождественскую часть за подчасками[19], вместе с ними окружить дом ювелира.

– А затем идти мыть шею. Крутилин орден мне пообещал. Ну а тебе медаль.

– Мне бы лучше деньгами. А ещё лучше, чтоб взяли в штат[20]…

Яблочков долго звонил в колокольчик, притоптывая ногами от холода.

– Чего угодно? – спросила открывшая дверь прислуга.

– Ювелира Змеевского.

– Закрыто. Святки.

– Вот рекомендательное письмо, – Яблочков протянул конверт.

Прислуга взяла его грязными руками:

– Хорошо, доложу.

Опять пришлось притоптывать на морозе. Минут через пять дверь открыли повторно:

– Подымайтесь. Примут.

Змеевский жил над лавкой, на втором этаже. Яблочкова он принял в мастерской, уставленной микроскопами, тиглями и прочими ювелирными инструментами.

– Верейкин сказал, что иконы древние имеете на продажу.

Геркулан Сигизмундович внимательно разглядывал нежданного гостя: белый фрак, шуба из стриженной норки, трость с серебряным набалдашником.

– Простите, с кем имею честь?

– В письме же указано: купец Провоторов, торговля скобяными товарами, – и Яблочков для убедительности бросил на стол визитку.

Змеевский покрутил её так и сяк:

– И зачем торговцу скобяными изделиями древние иконы? Что-то вы не похожи на раскольника…

– Так икона не мне, а моему партнеру из Зарайска. Очень до них охоч.

– А средства на покупку имеются?

– Обижаете…

Яблочков кинул на стол пачку кредиток. Не «куклу», а настоящую – захватил из собственной квартиры. И правильно сделал – ювелир изучал её дотошно. Была бы внутри газетная бумага, раскрылся бы маскарад.

– Что ж, убедили. Верейкин описал оставшиеся иконы?

– Конечно.

– Какую из них желаете?

– Все! А ежели и другие имеются, мечтал бы взглянуть.

– Нет, пока только четыре. Однако охотник снова в те края собирается, так что через месяцок будут новые. А имеющиеся сможете купить завтра. В полдень устроит?

– Мне до зарезу надо сегодня. Машина[21] в Москву отходит в одиннадцать вечера.

Змеевский достал из кармана сюртука часы:

– Не знаю, не знаю. Попробую, конечно, но могу не застать охотника дома. Дайте-ка мне три часа.

– Два!

– Хорошо, договорились.

Сергей Новосёлов заранее нанял извозчика и ожидал выхода Яблочкова в санях, хорошо укрытый пледом. Арсений Иванович пробыл у Змеевского недолго. Выйдя из лавки, запрыгнул в ожидавшие его сани (не стал отпускать те, на которых приехал) и укатил. Сергей отметил, что вопреки предположению Крутилина, слежку за Арсением Ивановичем не отправили.