— Хокку! — воскликнул Картер. — Что? — вздрогнула она, очнувшись от своих мыслей. — Хокку. Нерифмованные японские трехстишия. Где его блокноты?

Она мгновенно поняла, что он имеет в виду, но замялась. — Не знаю, — медленно проговорила она. — Они, вероятно, очень личные... интимные... Не думаю, что он хотел бы, чтобы их кто-то видел...

— Разумеется, они личные. Но нас не интересует интимная сторона, только то, что они могут сообщить нам о Романеску и о том, чем еще мог заниматься Дэвид. Возможно, он никогда тебе не говорил, но раньше он прятал в своих стихах всё, что нужно было сохранить, но нельзя было найти. Это был надежный, секретный метод. Он мог пользоваться им до сих пор.

Она закрыла глаза, на мгновение ее лицо исказилось от беспокойства. Словно пересилив себя, она снова открыла их. — Хорошо. Пойдем.

Она начала отстраняться. — Подожди, — сказал он. Он притянул ее обратно и серьезно посмотрел на нее. — Не так. — Он поцеловал ее, чувствуя, как ее напряженное сопротивление тает в его тепле. — Ты мне дорога. И дело не только в моей работе. — Его губы коснулись ее плеча, горла, ложбинки между грудей, и она вздохнула, расслабляясь. — Ты была очень важна для меня. И остаешься важной до сих пор.

— Это утешает, — в её голосе прозвучал смех. Ник поднял глаза. Она смеялась над собой. — Если я не буду осторожна, я снова это с собой сотворю, — сказала она. — Ну же, лежебока. Если я останусь здесь еще хоть на минуту, я уговорю себя влюбиться в тебя. Вставай. Мы найдем блокноты Дэвида.

Обнаженная, она подняла с пола синее неглиже, разглядывая длинный разрыв. Она снова рассмеялась — её грудь колыхалась в такт смеху — и бросила халат в сторону плетеной корзины для мусора. Он приземлился бледно-голубым облаком на пол.

— Я куплю тебе другой, — пообещал он, отправляя шелк в корзину и натягивая брюки. — Что-нибудь такое, что в следующий раз сведет меня с ума по-настоящему.

Они оба смеялись, продлевая близость, возникшую после секса, пока принимали душ и одевались, постоянно поглядывая друг на друга. Он снова надел свой костюм от «Бонн», а она облачилась в брюки песочного цвета и свитер оттенка «кофе с молоком», в котором её густые каштановые волосы засияли новой, манящей жизнью, полной обещаний.

Блокнотов было три — простые, толстые тетради на спирали, какие носят в школу дети. Ни на одном не было даты, почерк во всех трех был одинаковым. Два были заполнены стихами и набросками к ним; в одном упоминался бар «Нубийское весло» в Каире. Картер быстро отложил эти две тетради.

Страницы третьего блокнота тоже были испещрены заметками, но последняя четверть оставалась пустой. Картер начал читать с конца.

Буря и град во благо, льют на Эгер-у. в Пеште, или жизнь происходит из смерти.

А перед этим было:

Ремонт и повреждение, настойчивые попытки перемен — механик проигрывает.

В памяти Картера мгновенно всплыл гараж на улице Эгер в Пеште. Короткая улица длиной всего в один квартал, на которой был лишь один гараж для ремонта автомобилей — и для укрытия тех, за кем ведется слежка.

— Что это значит? — спросила Андреа в замешательстве. — Пока не знаю.

Картер молча прочитал про себя третье стихотворение:

Звезды, бесконечность, неумолимая смертность развивается на Геллерте.

Первое упоминание о Романеску — убитом Дэвидом на горе Геллерт.

— Что ж, — сказала она, — как бы я ни любила и ни уважала его, должна признать: поэт он был паршивый. — Ты не против, если я заберу этот блокнот? — Вообще-то, против. Если это его вещь, я хочу оставить её себе. По крайней мере, на какое-то время, пока я не приду в себя и не приму решения. — Она посмотрела на него и улыбнулась улыбкой, просящей понимания.

— Ты сама захочешь его перечитать, — сказал он. — Без сомнения, он пишет там о тебе, о своих чувствах. — Если так... Наверное, это глупо теперь, когда он мертв, но я бы хотела знать. — Разумеется. — Он перенес блокнот к бюро и достал ручку. — Я перепишу то, что мне нужно. Можешь смотреть, если хочешь. — Я буду смотреть на тебя, — ответила она. — Только на тебя.

Они спустились по хрупкой винтовой лестнице. Было чуть за полдень, и воздух был пропитан пряными ароматами греческой кухни: долмадес (фарш с рисом в капустных листьях), сувлаки (мясо и овощи на вертелах) и мусака — запеканка из баклажанов, ягнятины и белого соуса. Разговоры, смех и греческая народная музыка просачивались сквозь дверь внизу лестницы.

На последней ступеньке она остановилась и оглянулась на него. — Я и забыла, — обеспокоенно произнесла она. — Ну да ладно. Ничего не поделаешь. Тебе придется с ними познакомиться. — С кем? О чем ты? — Идем, не будь занудой.

Она открыла дверь, и весь спектр ресторанных ароматов и звуков усилился до уровня шумной вечеринки. Внезапно он понял, о чем она говорила. — Я думал, вы закрыты на обед, — сказал он. — Иногда мы позволяем закрытым клубам проводить здесь ланчи. Это привлекает новых клиентов для вечернего меню.

Они прошли через зал, пустой, если не считать одного длинного стола в центре самой большой комнаты. Остальные столы были сдвинуты к стенам, чтобы можно было должным образом обслужить мужчин за центральным столом — Картер насчитал одиннадцать человек. Они разговаривали, смеялись, пили вина «рецина» и «арециното» и ели греческие блюда. Три официанта дежурили у дверей кухни. Ресторан гордился своей едой и сервисом.

— Андреа! — закричали посетители, приветствуя её и с любопытством поглядывая на Картера за её спиной.

Пока она и Ник шли мимо стола, мужчины поздравляли её с отличной кухней, вином, атмосферой и её личной красотой. Она любезно принимала комплименты, пока один из них не спросил про Дэвида. Она остановилась, замерла и, наконец, ответила: — Боюсь, он мертв.

В комнате воцарилась ошеломленная тишина. Официант у двери развернулся и убежал в грохочущую кухню. Там мгновенно тоже стало тихо.

Картер узнал лица в этом эксклюзивном клубе. Судья Пол Стоун. Министр Берти Аллен. Уильям Рид, член парламента. Лорд Натан Факлер, владелец «Брукленд Моторс». Другие были менее знакомы, но выглядели не менее важно и представительно.

— Что случилось? — спросил судья Стоун от лица всех присутствующих. — Он умер в Будапеште. Сердце всё-таки не выдержало. — Она не смотрела на них. — Наш друг Ник только что принес мне эту весть. — Будапешт? — эхом отозвался кто-то. — Что он делал в Будапеште? Я думал, он уехал в Камбрию. — Вероятно, какое-то секретное поручение премьер-министра, — предположил другой. — Что скажешь, Берти? Знаешь что-нибудь?

Берти Аллен покачал своей седой головой. — Ни черта я не знаю, — отрезал он. — Вряд ли такая информация просочилась бы с Даунинг-стрит, 10. — Мы устроим поминальную службу по старине, — сказал судья Стоун. — Ты не против, Андреа? Клуб возьмет организацию на себя. — Спасибо, Пол, — пробормотала Андреа. — Как пожелаете. Я уверена, Дэвид счел бы это за честь.

Она взяла Картера под руку. Ник понял: она хочет уйти, не хочет больше отвечать на вопросы, ловить сочувствующие взгляды и выслушивать соболезнования. В самом начале горечи сочувствие всегда кажется обузой.

— Мне нужно успеть на самолет, — сказал Картер мужчинам. Они уже разбились на группы, обсуждая смерть Дэвида Саттона и наиболее подходящую форму поминовения. — Андреа?

Благодарная, она проводила его в коридор, а затем в холл. — Извини, — выдохнула она. — Мимо них было не пройти. — Я подожду здесь немного, пока они успокоятся. Может, удастся проскользнуть мимо позже.

Он взял её за подбородок и посмотрел в глаза. Она слабо улыбнулась. — Я буду скучать, — сказал он. — Но не настолько сильно, чтобы остаться. — Прости. — Не стоит. Я уже взрослая девочка. Куда ты теперь? — В Хитроу. — Значит, улетаешь. — Она прикусила нижнюю губу. — Мы еще увидимся? — Конечно. — Он улыбнулся. — Я задолжал тебе ночную сорочку.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Париж, подобно даме в белом кружевном платье, казался городом, который всегда находится в преддверии праздника. Среди его архитектуры в стиле рококо, кудрявых деревьев, бескрайних садов, широких бульваров, манящих уличных кафе и цветочных лавок три миллиона жителей «Города Света» мирились с заоблачной арендной платой, плохой телефонной связью и чудовищными пробками — и всё ради того, чтобы ce soir (этим вечером) или хотя бы в мечтах исполнились надежды на любовь и смех.

Пока Ник Картер шагал к следующему адресу, зашифрованному в строчках хайку Дэвида Саттона, он наблюдал за снующими вокруг парижанами. Мужчины с сигаретами, свисающими из уголков рта, и руками, глубоко засунутыми в карманы, пожирали глазами женщин. Женщины с высокомерно поднятыми головами наблюдали за мужчинами сквозь густо накрашенные ресницы. И старые, и молодые — все они несли в себе ауру неодолимого цинизма и надежды. В Париже даже для тех, кто знал жизнь слишком хорошо, всё казалось возможным.

Это заставило Картера улыбнуться. Казалось, город шептал: скоро изысканные вина Бургундии потекут рекой, столь же бесконечной, как Сена. Студенты Сорбонны забросят книги ради практического изучения жизни. Художники и писатели покинут свои мансарды на Монмартре, чтобы собраться в «Де Маго» на бульваре Сен-Жермен и почтить тени Пикассо, Хемингуэя и Сафира. Бизнесмены и сантехники, автомеханики и косметологи, международные банкиры и проститутки объединятся в судороге театрального веселья, столь же честного, как и любая другая ложь о романтическом Париже и его обещании вечного счастья.

Картер был одним из них. В узком галстуке, артистической рубашке с широким воротником и поношенном коричневом костюме он шагал по улице Рю де Жарден, улыбаясь и наслаждаясь бьющей ключом энергией вокруг. Это придавало бодрости его шагу и вселяло надежду на успех в этой трудной, загадочной миссии.

Во время перелета из Лондона он выучил хайку из блокнота Дэвида Саттона, после чего уничтожил копии. Его память была столь же надежной и уж точно гораздо более безопасной.

Сейчас он почти достиг цели, которая, как он надеялся, была зашифрована в очередном трехстишии:

Мода цокает каблуками, когда двадцать три модели вышагивают по садовой улице Парижа.

Над черной эмалированной дверью дома №23 по Рю де Жарден («Садовая улица») висела солидная позолоченная вывеска — «Эммануэль Сен-Круа», — подтверждая правоту Картера. В единственной витрине стоял пластиковый манекен с изогнутыми бровями; рука его была вытянута, демонстрируя струящееся вечернее платье из черного шелка и тюля.

Картер открыл дверь. — Пожалуйста, входите и отдыхайте, — тотчас произнес женский голос на французском. — Месье и мадам вышли, но скоро вернутся.

Вдоль стен простой белой комнаты тянулись длинные диваны и группы кресел. Недорогие, но элегантные столики, лампы и пепельницы ждали потенциальных покупательниц. «Эммануэль Сен-Круа» был небольшим элитным домом модной вечерней одежды, и в данный момент, кроме механического приветствия, в магазине никого не было.

Картер пересек пустую комнату, минуя другие манекены в платьях, и подошел к двери в глубине. Он открыл ее и увидел горы цветных тканей и отделки, полураздетые портновские манекены и длинный стол с ножницами, нитками, бумажными выкройками и булавками. И снова — никого. Мгновенно сработала механическая запись.

— Пожалуйста, вернитесь в фойе, — строго произнес голос. — Наша автоматическая система охраны сработает, если вы попытаетесь вынести любое из наших творений.

Картер закрыл дверь. Быстро и эффективно он обыскал комнату: заглянул под рулоны ткани, проверил коробки с фурнитурой и аксессуарами, перебрал планшеты с образцами. Он тщательно осмотрел всё, уделяя внимание даже самым мелким игольницам. Ничего. Это было именно то, чем казалось снаружи — рабочая мастерская дизайнера.

Он снова открыл дверь. — Пожалуйста, вернитесь в фойе, — повторил голос; очевидно, его активировал переключатель на дверной петле. — Наша автоматическая система охраны сработает...

Картер обыскал белую приемную, но и здесь не нашел ничего необычного. Окинув комнату последним взглядом — голые стены, простая элегантная мебель — он открыл входную дверь. — Пожалуйста, входите и отдыхайте, — вновь пригласил женский голос. — Месье и мадам вышли...

Он мрачно закрыл дверь и снова влился в толпу на Рю де Жарден. Мир моды был подозрителен, как всегда. Но теперь секреты дизайна охраняли не поджарые женщины с поджатыми губами и не мускулистые гомосексуалисты, а современные технологии.

Зачем Дэвиду Саттону описывать ателье Эммануэля Сен-Круа? Шутка? Дэвид любил шутить. Или... кто-то предупредил их о приходе Картера?

Сделать трансатлантический звонок оказалось быстрее и проще, чем дозвониться с Левого берега Парижа на Правый. Даже в богатом мегаполисе жизнь состоит из приоритетов.

Когда Картер установил связь, в Вашингтоне было десять утра, и суета рабочего дня слышалась в резком приветствии Хоука. Картер доложил обстановку.

— Значит, тот гараж в Будапеште был описан в хайку Саттона, — задумчиво произнес Хоук, выпустив шумное облако дыма. — Но по адресу на Рю де Жарден ты ничего не нашел. Это может быть приманка. Или почтовый ящик. Или что угодно еще. — Или просто пустышка. — Хммм.

Картер слушал далекое, рассеянное пыхтение сигарой. Компьютерный мозг шефа AXE переваривал информацию, сортируя ее и сопоставляя с данными от других агентов.

— Мне это не нравится, — наконец сказал Хоук. — Черт. Невозможно понять, есть ли здесь связь с нашими покушениями. Мы всё еще пытаемся нащупать хоть какой-то след. Проверяем другие террористические группы. Фанатичные организации. Пока никто не взял на себя ответственность. Всё слишком тихо. Затишье перед кровавой баней. Они хорошо организованы, умны и осведомлены. Чтобы провернуть такие синхронные атаки, им пришлось бы быть именно такими. Их потенциал ужасает.

— Возможно, потеря пятерых своих людей при покушениях в Вашингтоне их замедлила. — Возможно, — голос Хоука звучал сомневающееся. — Мне нужны реальные ответы. Никаких предположений. Полагаю, ты отправляешься проверять следующую зацепку из хайку? — В Нидерланды, сэр. — Поторапливайся, N3. Очень быстро.