Он отстранился и вопросительно заглянул в ее мягкие серые глаза. Взял влажную салфетку из ее руки, вытер испачканное слезами лицо, промокнул веки и поднес салфетку к ее носу. — Сморкайся, — приказал он. Она послушно исполнилась.

Внутри него вскипела нежность. Он поцеловал ее. Она вскрикнула и вся одеревенела. Он отстранился. — Еще чашку чая, — сказал он, — пока ты расскажешь мне, на что Дэвид тратил свое время.

Следуя ее ритуалу, он налил ей чаю, а себе — кофе. Она наблюдала за ним, в ее мягких глазах читалось смятение, вызванное новой внутренней бурей. Или старой бурей, настойчиво требовавшей признания.

— Я полагаю, даже хлопот с рестораном не хватало, чтобы занять пытливый ум Дэвида, — подтолкнул он ее. — Ресторан мой, — просто ответила она. — Мне нужно было чем-то заняться после... после того как... — После того как ты ушла со службы.

Она кивнула, но ответ был неполным. После ухода со службы — да, но и после ее романа с Картером. Ей нужен был мост обратно к обычной жизни.

— Дэвид то приходил, то уходил, — сказала она. — Помогал мне со счетами. Иногда уезжал в наше поместье в Камбрии — на самом деле, это было его место. — Там глухо и сурово. — Дэвид называл это спокойствием. Нужно бороться только с природой.

Она поднялась с дивана — породистая, взвинченная кобылка, у которой сдавали нервы. Она зашагала к окну, заламывая пальцы. Она отдернула занавеску, и солнечный свет хлынул сквозь почти прозрачную ткань ее халата. Ее изгибы четко и соблазнительно обрисовались в дымке сияющего синего шелка. Она медленно повернулась, ее соски застыли острыми силуэтами. Не осознавая этого, она изучала его, продолжая говорить.

— Я не знаю точно, чем он занимался. Изредка матчи по крикету — на стадионах «Лордс» или «Овал». Когда ему становилось невмоготу, он пил в клубе. Днем мы ходили по антикварным лавкам, искали вещи для дома в Камбрии. Когда я могла вырваться, мы ходили в театр, виделись с друзьями — всё то обычное, что делают люди.

— Он заговаривал о возвращении к работе? — В службу? Не уверена. Когда его комиссовали, у него были двойственные чувства. Часть его была полна гнева и депрессии. Он был слишком молод, в нем было слишком много нерастраченных сил. Он смотрел вокруг и видел нищету, жадность и злоупотребления чудовищных масштабов. Думаю, его иногда сводило с ума то, что столько несправедливости остается безнаказанным. — Мы все это презираем. — Да, — согласилась она. Занавеска выпала из ее руки. Ее неглиже качнулось. — Это то, что в первую очередь привлекает нас в такой работе — тех из нас, кто делает это не ради острых ощущений, денег или глупых идей о гламурных приключениях.

Она пересекла комнату. Мельком взглянула на кровать, отвела глаза и села на другой диван, напротив Картера. — Ты сказала, у него были двойственные чувства, — напомнил он. — Другая его часть хотела всё бросить.

Она наклонилась вперед, упершись локтями в колени, увлеченная своим объяснением. Но она наклонилась еще и потому, что хотела быть ближе к Картеру; лишь хрупкая преграда в виде кофейного столика отделяла ее от растущего осознания того, что она всё еще хочет его — что из боли рождается человеческая потребность. Она опустила голову, затем подняла взгляд; ее глаза сияли, неосознанно призывая его. Он чувствовал, как ее сила тянет его, тянет всё сильнее.

— Он устал от всего этого, — продолжала она, — устал от ран, от истощения и от того, что никогда, никогда нельзя сделать достаточно. Так много проблем и так мало решений. И я думаю, ему не нравились перемены, которые он видел в судах по всему миру. Ему не нравилась легкость, с которой преступники уходили от ответственности. Это делало работу бессмысленной. Почему он должен был так печься о деле, постоянно ставя свою жизнь на кон, когда подавляющее большинство граждан планеты позволяют своим правовым системам отпускать на волю нарушителей, насильников и убийц?

— Он задавался вопросами, которые задаем мы все. — Значит, ты понимаешь, — сказала она, улыбнувшись; ее серые глаза пытливо изучали его лицо в поисках ответов на вопросы, которые она боялась задать. Отрицание было легче правды. — Он был практичным человеком, человеком чести, но что он мог сделать? — Убить Кароля Романеску. — Совершенно верно. Главу румынской секретной полиции и члена Политбюро. Могущественного человека, воплощение зла — творить зло было его работой.

— У человека, у которого были жена и четверо детей. Насколько Дэвид знал, тот мог работать на нас. Быть «кротом». Сверхсекретным сотрудником. В любом случае, это убийство не было санкционировано. Это — чистое убийство. — Но Романеску! Посмотри, как он был коварен! Пытки, убийства! — Ты хочешь сказать, что ради того, чтобы достать его, Дэвид переметнулся на ту сторону? Стал «диким» агентом?

Она вздохнула, теряя терпение. — Ник. Я рассказала тебе всё, что пришло в голову, чтобы помочь. Как я могла знать в точности, что было в голове у Дэвида? Ты говоришь, что видел, как он убил Романеску. Я не ставлю твои слова под сомнение. Но откуда мне знать, что ты говоришь правду? Откуда мне знать, что ты сам не переметнулся, не перешел на ту сторону? Может, это ты убил Романеску и Дэвида!

Она вскочила, дрожа от раздирающих ее мыслей, борясь с растущим гневом на смерть, на неизвестность и на то, куда влекли ее неуправляемые, шокированные чувства.

Он поднялся, встал рядом с ней и небрежно достал портсигар. Запах чайных роз на ее алебастровой коже ударил ему в голову. Он вспомнил вид и ощущение ее горячих бедер, когда он входил в нее. Его руки дрожали; он остро ощущал то глубокое убежище, где каждый мужчина хранит первобытную мужественность, которую не в силах стереть даже цивилизация. Он хотел ее. Сейчас же.

Он заставил себя закурить сигарету. — А может... может, Дэвид всё еще жив? — Она сжала кулаки. — Может, всё это трюк! Кошмар! Может, КГБ прислало тебя убить и меня тоже!

Она бросилась на него, рыдая, и принялась колотить кулаками по его груди. Он затушил сигарету. — Что ты сделал с Дэвидом?! — кричала она. Он схватил ее за плечи, встряхивая, пока она продолжала осыпать его ударами. — Андреа! Прекрати! — Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Он перехватил ее запястья и крепко прижал их к себе, лишая возможности ударить. Она плюнула ему в лицо. Он ответил ей пощечиной.

Потрясенные, они замерли, глядя друг другу в глаза, где отражалась голая правда. Годы испарились. Он подхватил ее на руки. Она застонала и обвила руками его шею, осыпая поцелуями его горло, щеки, уши.

Желание, острое и властное, ударило по венам. Неся ее на руках, он поспешил через комнату к кровати. Она рвала его галстук. Он поставил ее на постель, его руки скользнули вверх по изящным изгибам, лаская грудь, захватывая соски. Его большие пальцы на ее сосках. Она ахнула.

Он разорвал тонкий халат, распахивая его. Ее грудь заколыхалась. Ниже алебастровая кожа сходилась к треугольнику теплых каштановых волос. Она удивленно взглянула на себя, затем подняла глаза. Ее взгляд пылал, встречаясь с его взором. У Ника перехватило дыхание. Она тянула его за ремень, застежку, брюки, и он наблюдал за ней, тяжело дыша, пока, наконец, прохладный воздух комнаты не коснулся его живота и ног.

Он подхватил ее, повалил на кровать и снова оказался между этих гладких, горячих ног. Они двигались в едином ритме, сосредоточенно, словно мир остановился только для них двоих, пока не начались взрывы, и их крики не заполнили комнату и всю вселенную.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Гул моторов, изредка прерываемый сигналами клаксонов и криками, казался далеким, будто доносился с другой планеты, а не с улицы под окнами квартиры в Сохо. В большой спальне было тихо; воздух был наполнен мыслями и пьянящим ароматом хорошего секса.

Андреа Саттон прижалась к Нику Картеру, ее кожа была теплой и влажной, пальцы лежали на его груди в жесте полного принятия... и обладания. Хитрость и ложь исчезли, уничтоженные реальностью прошлого.

— Полагаю, где-то в глубине души я знала, — пробормотала она, словно обращаясь к самой себе. — Знала, что я всё еще хочу тебя? Он улыбнулся. — Я никогда не переставал хотеть тебя, — сказал он. — Ты никогда и не начинал, — парировала она. — О, вот ты о чем.

Она рассмеялась — коротким смехом над самой собой, в котором сквозила горечь самообмана. — Именно, — согласилась она. — Ты никогда не говорил мне обратного. Ты слишком честен. Или бывает такое — «слишком честен»? Иногда мне хотелось, чтобы ты солгал, хотя бы немного. Сказал бы, что мы будем жить вместе вечно, построим жизнь, подходящую нам обоим. Обязательства, «пока смерть не разлучит нас».

Он крепко прижал ее к себе, острая боль сожаления кольнула сердце. — Мне жаль, — сказал он. — То, как я живу... У меня уже есть обязательства, но они перед моей работой. — Ты женат на своей работе. — И я не хочу развода.

Она отстранилась, глядя на него с понимающей улыбкой. — Когда-то я думала, что тоже никогда не смогу оставить службу, — произнесла она. — Забавно, теперь-то я знаю... Конечно, я могла уйти. И ушла. И ты мог бы. Это не имеет отношения к тому, что человек может или не может. Это ложь, которую мы сами себе говорим. Мы делаем выбор, и твоим выбором было остаться. Андреа против AXE. Ты выбрал AXE. В ее голосе не было упрека в его адрес — только тень разочарования в себе из-за того, что не оказалась достаточно желанной... достаточно необходимой.

— Возможно, у меня не было выбора, — задумчиво сказал он, поглаживая ее по щеке. — Мы — сумма нашего опыта, по крайней мере, так говорят психологи, и того, как этот опыт повлиял на наш генетический материал. Может быть, мой счет в итоге выдает «Киллмастер», без вариантов. А твой — гибкость, несколько путей. Никто из нас не прав и не виноват больше другого. Мы просто такие, какие есть. И ты ничего не могла бы сделать, никем другим не могла бы стать — абсолютно ничего — что позволило бы мне прожить жизнь иначе, не превратив ее в нечто бессмысленное.

— Первый Киллмастер. Лучший. Без исключений. — Я об этом так не думаю. — Если бы думал, ты бы не смог им быть. Ты бы отвлекался вместо того, чтобы посвящать себя делу целиком. Он улыбнулся, тронутый ее серьезностью.

— Не анализируй меня слишком глубоко, — сказал он. — Тебе это не идет. Ты и сама была чертовски хороша. — Это было очень давно.

Она вздохнула, и аромат чайных роз, казалось, закружился в воздухе вместе с ее теплым дыханием. Он изучал ее лицо, замечая тонкую паутинку морщинок в уголках глаз и на лбу. Вновь нежность, смешанная с желанием, поднялась в его душе.

— Я отчетливо помню, как ты была хороша, — сказал он ей. — Превосходный агент.

Она улыбнулась, ее серые глаза сияли. Она поцеловала его, и игривый поцелуй быстро перерос в серьезное намерение. Ее губы стали горячими, податливыми. Он прижал ее к себе, желая спрятать внутри себя, чтобы ей больше никогда не было больно, чтобы она принадлежала ему вечно. Ее язык скользнул между его губ, исследуя зубы, нёбо. Он запрокинул ее голову, ведя губами по линии челюсти к уху. Она вонзила пальцы в его плечи и застонала. Сердце Ника бешено колотилось, отдаваясь пульсацией энергии и нужды в голове.

Они катались по кровати, заигрывая, дразня друг друга и тяжело дыша, пока он не захватил ее, и она жадно не раскрыла ноги, чтобы принять его.

— Посмотри, как высоко поднялось солнце, — заметила она, глядя из постели на окна в мелкий переплет. — Должно быть, половина утра уже прошла. Ее густые каштановые волосы влажными кольцами лежали вокруг лица. Он коснулся локона, чувствуя его гладкость. — Тебе нужно идти? — спросил он. — Да. Но я не пойду.

Она резко села и откинула одеяло. И пока на его коже выступали мурашки от прохладного лондонского воздуха, она осыпала его поцелуями от шеи до кончиков пальцев ног и обратно; между ними пузырился радостный смех.

— Довольно! — наконец вскричал он. — Пытка? — спросила она и плотно укрыла их обоих одеялом. — Того рода, что мне нравится, — ответил он, улыбаясь женщине, которая когда-то чуть не украла его сердце своей преданностью долгу и ему самому. Но одной любви было недостаточно.

Она вздрогнула. — Подумать только, Дэвид мертв, — пробормотала она с удивлением. — Мне будет его не хватать. Такой жизнерадостный малый. У нас были хорошие годы. — Она положила голову ему на плечо, и он обнял ее. — Он бы это понял. — Она кивнула, словно включая в это понятие и постель, и всё, что произошло за последние несколько часов. — В каком-то смысле, это утверждение жизни.

— Он бы хотел, чтобы ты жила дальше. Нашла новые поводы для счастья. — Полагаю, что так, — медленно произнесла она. — И наследство Дэвида, — сказал он. — Пора поговорить об этом. — Наследство? Какое наследство? — Чем он занимался с тех пор, как ушел со службы? — Я же говорила тебе. Насколько я знаю, ничего существенного. — В ее голосе промелькнула нотка обиды или, возможно, подозрения.

— Это было бы его «наследием», — успокаивающе произнес он. — Дэвид не ушел бы из мира, не оставив после себя частичку того, во что он верил, за что радел. Она посмотрела на него теперь уже с явным подозрением. — Дэвид не мог так сильно измениться за десять лет, — настаивал Картер. — Бесполезно пытаться убедить меня в обратном.

Она молчала, в замешательстве обдумывая его слова. — Я даже не знаю, где искать, — наконец сказала она. Она закрыла глаза и откинулась на его руку. — Если это наследство, он бы его записал. Я ничего не знаю об особых завещаниях миру. У каждого из нас были обычные завещания, конечно, но там речь только о деньгах и имуществе. Я наследую всё его добро, так же как он наследовал бы моё. Детей у нас нет, кроме сына Дэвида от первого брака. Мальчик теперь станет баронетом. Представь себе: сэр Керн Саттон. Но у него есть доверительный фонд...

Пока она продолжала говорить своим тихим голосом, мысли Картера унеслись сквозь годы. С ней на руках десять лет назад казались вчерашним днем, и он отчетливо помнил энергичного, идеалистичного Дэвида. Видел его сидящим за столами в отелях, в креслах поездов и самолетов, на скамьях в залах ожидания и в офисных креслах — с блокнотом перед собой и авторучкой в руке.