Огромный лондонский аэропорт Хитроу имел три терминала для обслуживания почти восьми миллионов жителей города и толп туристов. Справляясь с большей частью международного трафика в Англию, аэропорт перевозил путешественников туда и обратно в замечательной, бодрой и эффективной английской манере. Автобусы авиакомпаний отправлялись в центр Лондона каждые пятнадцать-двадцать минут. Поезда прибывали и уходили каждые четыре минуты в часы пик и каждые восемь-десять минут в остальное время. А железнодорожное сообщение до станций Рединг, Уокинг и Уотфорд-Джанкшен было доступно ежечасно.

Неся простой кожаный портфель, одетый в деловой костюм-тройку от «Бонн», Картер шагал через ярко освещенный терминал, мимо стоек авиакомпаний и пунктов проката автомобилей, среди толп пассажиров и мечтателей, бобби и карманников, изможденных прибывших и возбужденных отбывающих. Все они двигались, суетились, высматривали указатели туда, куда они направлялись или только надеялись попасть — хотя бы даже в туалет. Затхлый запах нервного пота и перетрудившихся кондиционеров пропитывал всё вокруг.

Он вытолкнул дверь наружу, жадно ловя воздух. Он глубоко вдохнул свежее лондонское утро. Тонкие розовые и желтые мазки рассвета светились по ту сторону бледно-желтого смога. Это был легкий смог, совсем не похожий на знаменитые «гороховые супы» 1950-х — те, что десятилетиями убивали людей, склонных к легочным заболеваниям, и укрывали безумных убийц вроде Джека-Потрошителя. Затем вступили в силу законы Лондона о чистом воздухе, и туманы над Темзой начали светиться ясным светом, а не частицами битумного угля и углерода. К сожалению, национальные законы были не столь эффективны в сдерживании преступников-убийц, а международные законы еще хуже сдерживали нации, жаждущие территорий, богатства и усиления власти.

Картер вздохнул. Величайшим врагом человечества был сам человек.

Агент AXE окликнул такси и назвал водителю адрес Андреа и Дэвида Саттонов в Сохо, в лондонском Вест-Энде. Он сел в черный кэб и захлопнул дверь.

В шумном, неоновом квартале Сохо, где в огромном количестве теснились зарубежные рестораны Лондона, Картер расплатился с индийским водителем с хмурым лицом. Тот тщательно пересчитал деньги, затем посмотрел на Картера. — Сдачи не надо, — сказал Картер. Водитель щелкнул пальцами в неожиданном порыве энергии. Его лицо не озарилось улыбкой, но мышцы расслабились, выдавая интерес.

Прежде чем водитель успел завязать разговор, Картер взял свой портфель, кивнул в ответ на благодарность таксиста, вышел и — лавируя между бамперами в плотном утреннем потоке — перебежал дорогу к ресторану под названием «Троянский конь».

Внутри в арочных нишах стояли небольшие статуи, выполненные по образцу работ Фидия и Праксителя. На задней стене была написана фреска с изображением Парфенона. На столах, где лежали стопки свежих льняных скатертей, ждали своего часа свечи. Уборочная бригада из трех человек подметала и вытирала пыль, готовясь к вечернему приему гостей.

— Мы не подаем завтрак или обед, — произнес мужчина. Он был смуглым и коренастым, говорил со смешанным акцентом — английским и греческим. — Леди Саттон, пожалуйста. — Картер достал золотой портсигар из внутреннего кармана пиджака. — Она спит, сэр. Мы открываемся в шесть вечера. — Она захочет увидеть меня сейчас.

Картер предложил мужчине одну из своих сигарет с монограммой, но тот покачал головой, его взгляд беспокойно блуждал по залу, следя за уборщиками. Картер закурил. Этот человек был из тех, кто вечно суетится. Никто из тех, кто работал под его началом, не смог бы выполнить работу достаточно хорошо на его взгляд, но работа, сделанная под его надзором, была бы более чем хороша для любого работодателя.

— Сделайте себе одолжение, — сказал Картер и протянул ему золотой портсигар вместе с двадцатифунтовой банкнотой. — Деньги оставьте себе, а ей отнесите портсигар. Она его узнает. У меня есть информация о сэре Дэвиде.

Мужчина посмотрел на портсигар, затем на лицо Картера. Сначала он взял деньги, а затем развернулся на каблуках, чтобы выполнить поручение. Он сделает всё быстро — ему не хотелось оставлять свою бригаду надолго.

Картер курил, наслаждаясь мягкостью табака специальной смеси. Он расслабился, внезапно осознав, насколько близок к истощению. Погони по Будапешту, смерть Дэвида Саттона на его глазах, тревожная информация от Хоука, а затем ночной перелет в Хитроу. Смерть и вероломство — часть его работы, но иногда даже лучший, самый опытный агент достигает точки насыщения.

— Она говорит, поднимайтесь, — сказал начальник бригады Картеру с удивлением. — Она сказала, вы поймете.

Картер затушил сигарету в серебряной пепельнице и выслушал указания, игнорируя любопытные взгляды и подозрительный тон голоса. В одиночестве он пересек обеденный зал, прошел через закрытую зону ожидания у входа рядом с баром, а затем через боковую дверь, которая вела на винтовую лестницу.

— Ник! Как замечательно! — позвала она сверху. На ней был мерцающий синий шелковый халат, плотно запахнутый, словно его толщины могло хватить, чтобы сдержать прохладный лондонский воздух. — Но я тебя не ждала. Какой странный час! — В следующий раз я запишусь на прием, — ответил он и улыбнулся ей, поднимаясь по хрупкой лестнице. — Я не могла спуститься вниз. — Еще не одета, — сказал он. — И нет причин, по которым ты должна была. — Кофе? Черный? — Ты помнишь. — Разве я могла забыть.

Он последовал за ней через солнечный холл, украшенный папоротниками и плющом, в спальню настолько просторную, что она, вероятно, была того же размера, что и обеденный зал внизу. Здесь было всего две комнаты и ванная в дальнем конце. Стены были цвета яичной скорлупы, пол — из паркета твердых пород с домоткаными ковриками в старом английском стиле по обе стороны кровати, и еще один большой коврик лежал под кофейным столиком с резными краями между двумя мягкими диванами.

Постель была откинута. На месте, где она спала, осталась неглубокая круглая впадина. Она протянула ему портсигар, коротко улыбнулась, избегая его взгляда, и подошла к камину.

— Холодно, правда? — сказала она, опускаясь на колени. — Для этого времени года. Она чиркнула спичкой, включила газ, и пламя высоко лизнуло сухие поленья. Она добавила еще одно, всё еще стоя на коленях; ее бедра под неглиже казались округлыми и небольшими.

— Чаю хочешь? — спросил он. — Конечно. Гомер несет поднос. Кофе и чай. Она снова встала, спиной к нему. Расправила плечи и обернулась. Посмотрела на него.

У нее были большие серые глаза и густые каштановые волосы. Высокие, точеные скулы, прямой нос, слегка вздернутый на конце. Ее лицо словно светилось изнутри каким-то неиссякаемым огнем. Без макияжа, с растрепанными волосами и притаившейся в чертах мягкостью сна, она была живым воплощением соблазна. Ей было уже почти сорок, вокруг глаз начали проступать морщинки, а между бровями — складка, но для нее жизнь всегда была только началом.

С того момента, как Картер узнал ее, она всегда была прямой и честной, и сейчас она смотрела на него не мигая, словно говоря, что сделала то, что должна была сделать. Десять лет назад она оставила Картера и вышла замуж за Дэвида Саттона, который был на двадцать лет старше нее, потому что Картер никогда не смог бы жениться ни на бумаге, ни на деле. Потому что она любила Картера с мучительным осознанием неизбежных ограничений его обязательств. Потому что Картер слишком дорожил ею, чтобы лгать. И тогда она вышла из игры. Она сбежала традиционным женским способом — замужеством за другим. С тех пор она не видела Картера.

— Ты даже прекраснее, чем я помнил, — сказал он ей.

Она села на диван, скрестила лодыжки и аккуратно подобрала ноги под себя. У нее были длинные, изящные ноги манекенщицы.

— Гомер принесет и завтрак. Только тосты и джем, я полагаю. Шеф-повар не любит отвлекаться от создания сегодняшнего пиршества. Надеюсь, ты понимаешь.

Она надеялась, он понимает, что его пригласили подняться просто как гостя, не более того, и что если бы он позвонил в более подходящее время, они бы встретились внизу за одним из лучших столиков или, если там было бы слишком людно, здесь же, у кофейного столика, задвинув греческую ширму, чтобы скрыть кровать.

— Я понимаю, — ответил он. — Тебя прислал Дэвид? Гомер сказал, ты пришел по поводу Дэвида. — Дэвид мертв, Андреа. Мне очень жаль, — мягко сказал он. Он не знал другого способа, кроме той прямоты, которой придерживалась она сама. В конечном счете, так было милосерднее. Никаких ложных надежд. — Он умер в Будапеште.

Ее лицо стало пепельно-серым от шока. Ее взгляд заблуждал по комнате, словно ища, за что зацепиться — какой-то якорь, объяснение. — Ты уверен? — наконец спросила она. — Я был с ним.

Две беззвучные слезы скатились по ее лицу. Она посмотрела на Картера. — Пожалуйста, присядь, — сказала она. — Я хочу знать, что произошло.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В квартире над своим элитным греческим рестораном в Сохо леди Андреа Саттон тихо сидела на диване, сложив руки на коленях. Она слушала Ника Картера молча, не перебивая. После новостей, которые он ей принес, ему нужно было подходить к вопросам, на которые он хотел получить ответы, очень осторожно.

Пришел Гомер с завтраком; он оставил накрытый поднос на кофейном столике, пока Картер описывал встречу на горе Геллерт, убийство Кароля Романеску, поездку через Будапешт к старому отелю в Пеште и, наконец, сердечный приступ сэра Дэвида.

— Мне очень жаль, — сказал Ник, закончив рассказ. — Он был прекрасным напарником. — У нас были славные времена, не так ли?

Она сняла крышки с тарелок на подносе. Восхитительные ароматы кофе, чая, тостов, маффинов, фруктовых джемов и мармелада смешались с жарким запахом камина.

— Надеюсь, ты голоден, — сказала она и налила ему кофе.

Она оттягивала неизбежное — разговор о муже, с которым прожила десять лет. Разговор о том, что он значил и чего не значил для нее, любил ли он ее... и любила ли она его. Ее движения были медленными и нарочитыми, словно она находилась вне собственного тела, наблюдая со стороны, как оболочка ее «я» исполняет маленькие житейские приличия.

— Вообще-то, — признался Картер, — я умираю от голода.

Он взял кофе и начал пить, пока она намазывала клубничный джем на ломтик тоста. Она положила тост на тарелку из костяного фарфора и протянула ему.

— А как же ты? — спросил он. Она посмотрела на простую еду на подносе, затем подняла на него свои большие серые глаза. — Выпей чаю, — предложил он. — Да. Конечно.

Она налила молоко в чашку, положила сверху серебряное ситечко и наклонила чайник, пока чашка не наполнилась. Она накрыла чайник стеганой грелкой и положила ситечко на блюдце, чтобы с него стекли капли. Насыпала ложку сахара, взяла чашку и отхлебнула.

— Ты помнишь тот случай в Каире? — спросил он. Она подняла взгляд поверх чашки. — Дэвид в баре, — продолжал он. — Как он назывался? — «Нубийское весло». — Точно. — Он улыбнулся ей. — «Нубийское весло». И танцовщица с вуалями. Она танцевала для Дэвида — подошла прямо к нему и начала сбрасывать свои покровы. Ты смеялась. У него было такое забавное выражение лица. Никакой жадности или похоти. Скорее, он напоминал пятилетнего мальчишку перед полной банкой печенья, когда нянька притаилась за углом.

— А ты был в задней комнате, — сказала она. — Ждал. — Когда упала последняя вуаль, вы оба нырнули под стол. — И из ее бедер вылетели отравленные дротики. Они бы убили нас обоих. Дэвид дернул ее за лодыжки и повалил, а ты подстрелил ее через всю комнату.

— Всё верно, — подтвердил он. — Там начался сущий ад. Диверсанты, осведомители, полиция. Ты вытащила микрофильм прямо из ее пупка, пока мы с Дэвидом были заняты.

— Тебя ранили в руку. Дэвид хромал из-за ножевого ранения в бедро. — Ее лицо оживилось, оно почти раскраснелось от воспоминаний, голос стал прерывистым. — Каким-то образом нам удалось уйти.

— Нагиб ждал на Ниле с моторной лодкой, — тихо сказал он, улыбаясь. — Это была долгая миссия, три месяца. За три месяца может многое произойти. Она закрыла глаза, потягивая чай. — Многое, — прошептала она.

Картер съел тост, допил кофе, принялся за маффины, пока она баюкала свою чашку, изредка прикладываясь к ней. Комната была залита теплым южным светом, окна в мелкий переплет сияли чистотой, небо над линией смога было ярко-голубым, цвета Веджвудского фарфора. По подоконнику прыгали крапивники. В камине потрескивало пламя.

— Я любила его — по-своему, довольно нежно, — наконец произнесла она. — Его не смущало, что это не была всепоглощающая страсть. — Она поставила чашку. — Он говорил, что в его жизни такого было достаточно, хватит на вечность. — Она замялась, занеся руку перед собой, ее лицо напряглось от эмоций. — Мы многое делали вместе. Он был... порядочным... очень дорогим... для меня...

Слезы покатились по ее щекам. — Нет, нет, — она сделала знак Картеру не подходить.

Тем не менее, он сел рядом и притянул ее к себе. Она сдалась и беспомощно разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Ее сотрясали рыдания. Он протягивал ей салфетки, она трубила в нос и плакала снова. Он гладил ее по волосам. Он вспоминал время, проведенное вместе, мягкость ее кожи, настойчивость ее желаний, триумф в ее криках после близости. Усталость последних дней спадала с него. Одно ее присутствие освежало его. Но у него была миссия от Хоука, и это было превыше всего.

— Дэвид... попросил тебя сказать мне лично, не так ли? — спросила она, шмыгая носом в салфетку. — Если ты был там, он бы хотел, чтобы именно ты принес весть. — Вы с ним, должно быть, были очень близки, раз ты так хорошо знаешь его желания. — У него были идеалы. Принципы. Дэвид был особенным человеком, достойным восхищения. — Но он больше не работал на МИ-5. — Насколько мне известно — нет.

Она вздохнула, ее голова покоилась на его плече, он чувствовал тепло ее кожи у своего горла. От нее пахло чайными розами. — В МИ-5 говорят, что он не работал на них, — сказал он. — О? — Тогда почему он убил Романеску? — Дэвид не всё мне рассказывал. — Было что-то еще?