Рабочая окраина, по которой прогуливались Картер и Аннет, демонстрировала мало свидетельств этого прогресса. Старый, обшарпанный квартал с высокими кирпичными домами и узловатыми от времени деревьями оставался реликтом, мало изменившимся со времен Второй мировой войны. Он всё еще нес на себе шрамы от бомбежек.

За припаркованной машиной высилась груда мусора. Наверху, в освещенном окне, стояла женщина; доносился вальс Штрауса, а вокруг нее замерли карнизы и бетонные выступы, часть которых была снесена сорок лет назад во время налета союзной авиации. Правительство боролось с жилищным кризисом, решая проблемы в порядке очереди и нацелившись на план 1990 года по строительству и ремонту трехсот тысяч квартир. Как всегда, надежда была морковкой, которой махали перед носом медленно бредущего осла.

Картер и Аннет прошли по тротуару, задержались на углу и улыбнулись молодому офицеру полиции. Тот смотрел сквозь них, прекрасно осознавая важность службы в полицейском государстве. Они двинулись дальше — двое «трудящихся» восточных берлинцев, вышедших невинно развлечься в «Вернер Холл».

Они последовали за нарисованной стрелкой на вывеске, которая указывала вниз на крутую лестницу, пронзительно пахнущую плесенью и элем. Яркие, веселые звуки смеха, разговоров и мастерски исполняемой польки доносились из узкого прохода.

— Конечно, мне живется лучше, чем болгарам, — говорил человек у двери как раз в тот момент, когда Картер и Аннет вошли внутрь. Звуки польки и хохот мгновенно стали громче. — Я немец, — продолжал он. — Нам, восточным немцам, живется хорошо. — На двоих, — бросил ему Картер.

Человек мельком взглянул на него, но внимательно изучил Аннет. Это был крупный мужчина с широкими, тяжелыми плечами. Он рассеянно сжимал и разжимал кулаки; под легкой хлопковой рубашкой перекатывались мощные мышцы предплечий. Это был вышибала, и работа ему явно нравилась.

Он поднял руку и щелкнул пальцами, не сводя глаз с Аннет. Картер почувствовал, как она неспокойно шевельнулась рядом. Он приобнял её за плечи и грубо притянул к себе. Вышибала моргнул. Он мог быть тугодумом, но даже он понял этот жест.

— Глупые поляки, — продолжал вышибала разговор со своим другом под бодрую музыку. На затылке друга была сдвинута мягкая коричневая фетровая шляпа. — С чего это они вздумали бастовать? Раз ты рабочий — ты должен работать.

К ним подошла потная, пышногрудая официантка, державшая в одной руке зажатую пачку денег, а в другой — блокнот для заказов. — Два? — бросила она и ушла, не дожидаясь ответа.

Пока агенты шли за грузной официанткой, Картер услышал ответ человека в фетровой шляпе: — В Польше их уровень жизни падает, — задумчиво произнес тот, объясняя это и вышибале, и самому себе. — Никакого сравнения с нашим прогрессом.

— Невежество, — прошипела Аннет на ухо Картеру, когда они сели за круглый деревянный стол рядом с колонной. Официантка шлепнула четыре кружки пива на соседний стол; пена поднялась по стенкам больших кружек и осела плотными шапками, не пролив ни капли.

Картер предостерегающе положил руку на предплечье Аннет, поднял взгляд на официантку и заказал два пива. — Невежество, — продолжала Аннет, гневно глядя вслед суетящейся официантке. — Это лучшая защита для любого правительства. Одурачь народ — и получишь карт-бланш делать всё, что вздумается!

— Твой гнев слишком заметен, — сказал Картер, улыбаясь ее возмущенной красоте. — Осторожнее. Тебя могут принять за человека. — Ха! — она поджала губы. — У нас есть работа. — Рад, что ты напомнила. Я мог и забыть. — Не надо со мной любезничать, Картер. Это пустая трата сил.

Он усмехнулся и покачал головой. Она была поочередно то желанной, то невыносимо раздражающей, и даже когда она злила его, она оставалась желанной. Когда она открывала свои холодные глаза достаточно надолго, чтобы он мог в них заглянуть, он понимал: его тянет к ней так же сильно, как ее к нему. И, возможно, он озадачивал ее еще больше.

Картер и Аннет вернулись к делу. Они беспечно осматривали зал. Образы двух оставшихся неопознанных мужчин с фотографии Генриха выжглись в их памяти: тот, что со славянской внешностью, которому Дэвид Саттон небрежно закинул руку на плечо, и мужчина в смокинге.

Помещение размером со склад представляло собой единый огромный зал. Центр был заставлен длинными столами, за каждым из которых могло поместиться до шестнадцати человек, а по периметру стояли маленькие круглые и квадратные столики. Убранство было старым. Картины с баварскими пейзажами еще довоенных времен, скрещенные прусские сабли с болтающимися поблекшими красными кистями, чучела оленей и кабаньи головы с остекленевшими глазами — трофеи побежденной смерти, — и богато украшенные золотой филигранью зеркала, в которых отражался наполовину заполненный зал. Казалось, всё покрыто тонким слоем пыли и жира. Декор придавал залу ощущение затхлой старины, словно прошлое было ожившим мертвецом.

Справа от них находилась приподнятая сцена, где группа, играющая польку в коротких штанах и расшитых рубашках, исполняла свои живые мелодии. Под ними стоял другой ансамбль — у них был перерыв, они пили пиво из кружек и что-то шептали друг другу на ухо. Пары, семьи и друзья сидели кучками за столами по всему теплому залу, смеясь, произнося тосты и притопывая в такт музыке.

— Я не вижу ни одного из них, — наконец сказала она. — Еще нет. Он взял пепельницу, отметив рельефные крылья ястреба. Она кивнула. Они были в нужном месте. Они закурили и заговорили лишь изредка, с видом людей, которые вместе так давно, что живая беседа между ними умерла естественной смертью.

Группа закончила сет, и люди с ожиданием посмотрели на сцену. На нее выскочил метатель ножей, размахивая длинными клинками, которые зловеще поблескивали в свете ламп. Публика приняла его на ура, с восторгом хлопая, пока он с торжественным видом метал ножи в полуобнаженную девушку. Он так эффектно вращал оружием, что зрители не сомневались: только его непревзойденное мастерство спасает дрожащую бедняжку от мгновенной смерти. Его выступление закончилось под гром аплодисментов; конферансье сиял и хлопал вместе со всеми.

В перерывах между музыкальными номерами ведущий объявлял то эксперта по великим германским войнам, то группу из четырех девушек в пышных белых фартуках, поющих йодль, и, наконец, человека, который играл на ксилофоне руками, а ногой бил в напольный барабан. Ксилофониста освистали. Один краснолицый мужчина крикнул, что эта музыка похожа на звуки сломанной стиральной машины. Тут же из-за кулис высунулся багор конферансье и утащил смущенного любителя со сцены. Зрителям это очень понравилось: они хлопали и топали ногами. Роль судьи и присяжных доставляла им удовольствие, особенно если приговор исполнялся мгновенно и безболезненно. Люди любят, когда их руки остаются чистыми.

— Три часа, — нетерпеливо заметила Аннет. — Никаких следов. На другом конце зала вышибала всё еще поглядывал на Аннет, а она отвечала ему свирепым взглядом. Наблюдение было скучным занятием, но, по крайней мере, они были в тепле, с пивом и хоть каким-то развлечением, помимо подсчета секунд.

Люди приходили и уходили. Потные официантки ловко разносили полные кружки и подносами уносили пустые. Музыканты играли. Артисты выступали с переменным успехом. Мужчины флиртовали, женщины скрывали интерес за робкими взглядами и взмахами натруженных рук. А Картер и Аннет ждали.

Прошел час, потом второй. Около полуночи на сцену выбежал новый артист. Это был фокусник в лоснящемся от времени смокинге, несущий стол, покрытый черной тканью. Картер и Аннет продолжали спокойно курить. Ничто не выдавало их возбуждения. Фокусник был тем самым человеком в смокинге с фотографии Генриха.

Но теперь, помимо смокинга, у него на каждой щеке красовалось по большому красному кругу, как у кабаретных артистов прошлых лет. У него было длинное лицо с невыразительными чертами, сам он был высоким и поджарым. И теперь, когда Картер увидел его вживую — его походку, тембр голоса, — он понял, что встречал этого человека раньше.

В Будапеште этот человек, одетый в дорогой деловой костюм, пытался нанять такси Картера, чтобы доехать до фешенебельного адреса — улица Йожефхедь, 14, на Розовом холме, — в то время как Картер под прикрытием следил за двойным агентом Йожефом Пау. Тогда он говорил по-венгерски как коренной житель. Теперь же он изъяснялся на рабочем немецком так, будто всю жизнь провел у станка.

Картер чуть отодвинулся за Аннет. Если он узнал фокусника, фокусник мог узнать его. — Что не так? — прошептала она, глядя на Картера, а затем проследила за его взглядом на сцену, где маг усердно махал палочкой над перевернутым цилиндром.

Картер быстро всё объяснил, и торжествующая улыбка подтверждения разлилась по ее красивому холодному лицу. — Оставайся здесь, — сказал он ей прежде, чем она успела возразить. Он встал, повернулся и пошел вдоль стен зала, опустив голову и засунув руки глубоко в карманы. Он шаркал ногами, изображая человека, для которого жизнь — тягомотина, а работа — наказание. Люди, чувствуя себя неловко от исходящих от него флюидов, отводили глаза. Это была хорошая маскировка. Никто не хотел находиться рядом с ним, и все постарались бы забыть его как можно скорее.

Он подошел к двери с надписью «Туалеты», один раз оглянувшись через плечо: Аннет сидела одна за столом и яростно курила. Дверь вела в коридор, как он и подозревал. Две двери в коридоре вели в уборные, на другой было написано «Офис», а третья, постоянно хлопающая, явно вела в кухню. Ряженные певцы, комики и музыканты сновали по коридору, куря, выпивая и болтая, чтобы унять сценическую дрожь.

Картер прошелся по коридору, заложив руки за спину. В конце он нашел мужскую гримерку — этажом ниже. Там внизу наверняка была сырая дыра. Картер остановился у лестницы, закурил и прислушался к взрывам смеха и аплодисментов, которыми сопровождался очередной трюк фокусника.

Напротив лестницы висел небольшой квадратный лоскут пурпурного бархата. Он отодвинул запыленную ткань. Сквозь затененное оконное стекло он увидел сцену и зрителей. Отсюда артисты могли оценить прием, который их ждет. Фокусник заканчивал выступление, кланяясь под бесконечные аплодисменты. В это время в переполненном зале Аннет презрительно вскидывала брови, отшивая настойчивого вышибалу, который кружил над ней, как пес над костью. Картер позволил себе короткую улыбку: вышибала явно переоценил свои силы.

Рядом с окном была сценическая дверь, через которую должен был выйти маг. Картер отступил, убедившись, что выходов всего три. Первый — главный вход, где они вошли. Второй — сбоку, у лестницы в гримерку; это и была сценическая дверь. Третий — через кухню сзади. Логично было предположить, что фокусник выйдет через сценическую дверь, но он мог выбрать и кухню, чтобы избежать толпы в зале.

Картер затушил сигарету о деревянный пол, уже испещренный тысячами ожогов от сигарет ждущих артистов, и, приняв сутулую походку, вернулся к столу. Зрители уже вернулись к своему пиву в ожидании следующего номера. Аннет холодно смотрела в пустоту, сминая в руке пачку сигарет.

Вышибала прошел мимо Картера по пути к входной двери. Вздрогнув, он узнал Ника, бросил на него виноватый взгляд, полный жалости, и поспешил к своему посту. Здесь он знал своих друзей, а местные женщины, хоть и не были красавицами, хотя бы ценили внимание настоящего мужчины. — Ты очаровала очередного поклонника, — сказал Картер, улыбаясь и садясь рядом с ней. Она была удивительной женщиной — восхитительной и вечно бросающей вызов. — Твердолобый баран, — проворчала она и отхлебнула пива. — Мы готовы?

Он рассказал ей, где находятся двери. Они встали, оставив деньги на столе. Она положила голову ему на плечо, изображая легкое опьянение, и он довел ее до выхода. Вышибала с отвращением отвернулся, но, по крайней мере, теперь у него было объяснение ее отказу. Его гордость была спасена, и он увлеченно заговорил с человеком в мягкой фетровой шляпе.

Снаружи улица была почти пуста. В квартале от них, в свете фонаря, дежурил уже другой полицейский. Воздух был резким и свежим. Звезды мерцали в вышине, словно запечатанные навечно под чистым стеклом. Стоя на тротуаре у главного входа в «Вернер Холл», Картер и Аннет оценили обстановку, отметили пути немногих пешеходов и редких машин, после чего разошлись.

Он проследил за ней взглядом: она уверенно пошла в переулок с одной стороны здания. Рука ее лежала в кармане пальто, а в кармане был ее «Вальтер». Удовлетворенный, он зашагал в противоположную сторону, огибая высокое кирпичное здание. На верхних этажах располагались квартиры — часто по четыре человека в комнате, с одним туалетом на этаж и угольной плитой для готовки. Несмотря на гарантированную пожизненную работу и статистику правительства об улучшении жизни, восточные берлинцы всё еще считали Берлинскую стену позорным символом. Она была признанием того, что, вопреки заверениям государства, в обществе что-то в корне неправильно. Родителям было трудно объяснять несоответствия — особенно Стену — новым поколениям. Для тех, кто рожден в жестко заданном порядке, свобода воли была чертой, которую приходилось выкорчевывать.

Крик был коротким и глухим. Словно его и вовсе не было. Картер бросился в переулок, крепко сжимая в руке «Люгер», и завернул за угол. Аннет со всей силы всадила локоть в живот одному из двух нападавших. Он рухнул на колени, его лицо посинело. Второй мужчина накинул веревку на Аннет и туго затянул петлю. Она резко ударила ногой вверх, ее сапог блеснул в свете одинокой лампочки над кухонным входом, за которым она следила.

Человек с веревкой увернулся, хохоча: — Тигрица! Какая трата! Второй грабитель, пошатываясь, поднялся на ноги. — Забирай деньги, идиот! Нас услышат! — Хорошая мысль, — сказал Картер. — Но слишком поздняя.

Он направил «Вильгельмину» на восточного берлинца с веревкой. Оба грабителя в ужасе уставились на Картера, на мгновение забыв о своей добыче. Аннет была одета чуть лучше большинства местных, что давало человеку с государственной работой без надежды на прибавку шанс на легкие деньги. У бедных во всех странах есть мечты. В Восточной Германии двухцилиндровый «Трабант» стоил астрономические 10 000 долларов в пересчете на американскую валюту, а цветной телевизор обходился в сумму от 1 000 до 2 000 долларов.